Перед самым поворотом на подъездную аллею я проехала мимо конюшни, а когда вышла из машины, увидела, что угодья вокруг приюта обнесены забором и превращены в загоны для животных. Сразу за садом на лугу паслись четыре лошади. Еще три — на лугу справа от меня. Стройная серая кобылица, которой не хватало только рога, чтобы выглядеть настоящим сказочным единорогом, пустилась ко мне легким галопом. Остальные лошади последовали ее примеру, и, когда они приблизились, я почувствовала, как под весом их тел дрожит земля.

Я вошла через главный вход. На террасе сидели несколько пациентов, они любовались лошадьми и наслаждались солнечным утром.

Я толкнула массивные двустворчатые двери и вошла.

«…Это всего лишь шрам».

Женщина за стойкой администратора подняла на меня глаза и улыбнулась.

«Уверен, что я не единственный в мире мужчина, который считает тебя красавицей».

Сосредоточься!

Через пять минут сиделка вела меня по современному зданию, залитому солнечным светом. Большая часть окон была открыта. Я чувствовала аромат свежего кофе и недавно скошенной травы.

— Красивое место, — признала я, когда мы свернули за угол и пошли по короткому коридору.

— Спасибо, — ответила моя проводница. — Мы открылись всего полгода назад. Уолтер — один из наших первых подопечных.

— В своем сообщении вы намекнули, что он очень болен. Она остановилась у выкрашенной в белый цвет двери и взялась за ручку.

— Боюсь, так оно и есть. Он поступил сюда, когда только-только оправился от осложненной пневмонии. Честно признаться, мы не ожидали, что он здесь надолго задержится. Вы же не родственница, верно? Он сказал, что родственников у него нет.

Я покачала головой.

— Просто друг, — ответила я. — Мы живем в одном поселке.

— Что ж, ему только на пользу пойдет, если наконец его кто-нибудь навестит. За полгода вы первая.

В ее голосе слышалось осуждение, но любые слова оправдания могли привести к долгому спору. Теперь, когда дело осталось за малым, я почувствовала, что очень нервничаю, стоя перед дверью в его палату.

— Ваши пациенты когда-нибудь покидают приют? — спросила я, не совсем понимая, как верно сформулировать вопрос. — Навестить родных, друзей. Просто соседи говорили, что видели Уолтера в поселке.

Сиделка энергично помотала головой.

— Это абсолютно невозможно! С тех пор как Уолтер попал сюда, он не ходит. Без посторонней помощи он даже встать не может. Хотя он находится в здравом уме и твердой памяти, так что вы сможете с ним поговорить. Прямо сейчас. Уолтер, доброе утро! К вам молодая леди.

Это был он. Мой старый друг. Мой призрак. Мой главный подозреваемый в ужасных преступлениях, совершенных в моем доме. Ох, Уолтер, если бы я знала!..

Его бледно-голубые глаза следили за мной, пока я шла к кровати. Он совсем не изменился. Простое добродушное лицо с крупноватыми носом и подбородком, тонкие пряди седых волос на макушке и возле ушей. Тот же Уолтер, но он стал чуть меньше, вероятно из-за того, что похудел и ослаб. Казалось, что с каждой минутой из него утекают жизненные силы.

— Привет, — выдавила я, чувствуя, как ком подкатывает к горлу, как начинает сводить скулы. — Вы меня помните?

Я услышала звук закрывающейся двери и поняла, что мы с Уолтером остались наедине. Он шевелил губами. Пытался что-то сказать, но безуспешно. Я догадалась, что у него сели голосовые связки. Я нагнулась пониже, чуть ли не распласталась на кровати.

— Наверное, кролик, которого вы подлечили, уже слопал мой салат, — прохрипел он.

Возглас, слетевший с моих губ, был наполовину смешком, наполовину всхлипом. Я села на стул у кровати Уолтера и взяла старика за руку. Помню, когда-то это была большая крепкая рука настоящего садовника. Она и сейчас была большой, но очень слабой.

— Я вчера ночью была в вашем саду, — призналась я. — Выглядит он замечательно. Много роз. Их аромат чувствуешь, едва свернув в переулок. Особенно пахнут желтые, которые растут у ворот.

Я еще несколько минут продолжала в том же духе, чувствуя, что для Уолтера новости о его драгоценном саде важнее всего. На его губах появилось подобие улыбки, он несколько раз кивнул. Когда иссякли темы о саде, я извинилась, что не смогла проведать его раньше.

— Я не имела ни малейшего понятия, где вы, — сообщила я, понимая, что не смогу сказать ему, что его жена распространила слух о его преждевременной кончине. — Похоже, об этом никто не знает. Уверена, в поселке найдутся люди, которые с удовольствием бы вас навестили, если бы знали, что вы здесь.

— Знаете, Эделина умерла, — сказал он. Интересно, а ему известно, что она наболтала о нем? — В ноябре.

— Я знаю, примите мои соболезнования.

Я постаралась забыть, как я сердилась на Эделину из-за ее поступка, попыталась вспомнить, что именно она мне сказала. Употребила ли слово «умер»? Или просто это мы ее превратно поняли?

— Я была на ее могиле несколько дней назад, — сообщила я, ощутив внезапное раскаяние из-за того, что, возможно, заблуждалась насчет Эделины. — Хотите, я положу на ее могилу цветы от вас? Помнится, она рассказывала, что в ее свадебном букете были розы из вашего сада. Ей бы понравились розы, верно? Или я могу купить цветы в магазине, как скажете…

Уолтер лишь кивнул.

— Красные, — сказал он. — Те, что растут возле фруктовых деревьев. Она всегда любила красные. Они так шли к ее темным волосам.

Насколько я помнила, у Эделины волосы были седые, но я улыбнулась и согласилась: да, удивительно шли.

— Эделина была очень красивой женщиной, когда я женился на ней, — сказал Уолтер, который, казалось, в очередной раз прочитал мои мысли. — Самой красивой девушкой в округе. Одно лицо с Арчи. Оба высокие, густые гривы темных волос, большие карие глаза. Эти двое получили семейные гены красоты.

Но Эделина породнилась с Арчи, только выйдя замуж за Уолтера, разве нет? Какие семейные гены? Уолтер, должно быть, заметил мое замешательство.

— Эделина была нашей кузиной. А ты не знала?

Я отрицательно покачала головой. Нет, не знала.

— Да-да, двоюродной сестрой. Ее мать была родной сестрой нашего отца. Некоторые по этой причине отговаривали нас от брака, но в то время подобное случалось сплошь и рядом. Тогда-то ведь было не уехать в дальние края, не то что сейчас! Разве со столькими людьми можно было раньше познакомиться!

— Я понимаю, — откликнулась я. — Двоюродные братья и сестры и сейчас женятся.

— Я думал лишь о том, какая она красавица. И почему она вышла замуж за меня, а не за Арчи или кого-то из тех, что ухлестывали за ней.

При этих словах лицо Уолтера помрачнело. Он отвел взгляд и устремил его в распахнутое окно.

— По-видимому, люди были правы, — продолжил он. Похоже, он думал о чем-то своем. Старые воспоминания, не слишком приятные. Потом опять перевел взгляд на меня. — У нас никогда не было детей, возможно поэтому…

Мысль осталась недосказанной. Я подождала — на случай, если он захочет ее закончить, но он казался совершенно довольным, держа меня за руку и глядя в окно. Спустя некоторое время я решилась задать ему вопрос:

— Уолтер, а у кого-нибудь из ваших братьев были дети? У вас есть племянники? Племянницы?

Я не совсем понимала, зачем спросила его об этом. Я была уверена, что незваный гость, которого я видела, — человек пожилой, а не средних лет, правда, очень похож на Уолтера. Мне необходимо было докопаться до разгадки этой тайны.

— У Сола и Элис был сын, — ответил Уолтер. — Они переехали, вы знаете, после… после всего, что случилось.

— А что случилось? — отважилась я на следующий вопрос, почти не надеясь на успех.

Уолтер покачал головой.

— Милая, это события столетней давности. Гарри, Сол и Арчи — все они умерли. Не стоит ворошить прошлое. — Он вновь посмотрел на меня, и я осознала, что больше он мне ничего не скажет. Никогда.

— А что случилось с сыном Сола? — поинтересовалась я.

По словам Мэта, через десять лет после изгнания из поселка Сол убил Элис, за что и был приговорен к пожизненному заключению. Их девятилетний сын остался один-одинешенек.

— После смерти его матери к нам приходили из отдела опеки. Хотели, чтобы мы забрали ребенка. Сказали, что мы его единственные родственники.

Я внимательно слушала, не отпуская руку Уолтера, желая, чтобы он продолжал свой рассказ.

— Я вынужден был отказаться, — признался Уолтер. — Эделина к тому времени… она была нездорова. Мы не смогли бы дать мальчику должное воспитание. Его отправили в приют… нет… в детский дом, так они сказали. Но, думаю, это одно и то же. Непорядочно с моей стороны? А что мне было делать?

В глазах Уолтера читалась мольба, но я совершенно ничего не понимала. Уолтер о многом умолчал. «Они переехали… после того, что случилось». Ему известно что-то о событиях 1958 года. И об Эделине он чего-то недоговаривает. Но он так слаб! Как мне расспросить его, не сделав ему больно?

— Значит, вы больше ничего о нем не слышали? Что с ним стало?

Ребенок родился приблизительно в 1960-м, сейчас ему лет пятьдесят. Слишком молод для моего незваного гостя.

— Он приезжал к нам несколько лет спустя. Было ему тогда лет семнадцать. Покинул детдом и просил немного денег, чтобы уехать за границу. Я дал ему, сколько мог, но сумма была невелика. Мне парень не понравился — вылитый отец. Поведал нам о том, как ему жилось в детдоме. Хотел, чтобы мы почувствовали свою вину.

— Несладко ему пришлось?

— Так он утверждал, но я не поверил его россказням. Я считаю, что Сол заморочил ему голову.

— Он продолжал видеться с отцом?

Уолтер кивнул.

— Парень навещал его в тюрьме. Они поощряли эти визиты, воспитатели в детдоме. Полагали, что для мальчика лучше, если он будет поддерживать связь с отцом. Но Сол рассказывал сыну небылицы, он искажал правду: вроде бы поселок ополчился против него и они с мамой вынуждены были уехать. Он утверждал, что именно из-за этого его мать и умерла. Разумеется, это была ерунда, Сол получил по заслугам, но мальчик попался на эту удочку. В нем взрастили ненависть к нам, ненависть к жителям поселка, повинным, по его мнению, в несчастьях, случившихся с его родителями.

— И долго он здесь пробыл?

— Нет, не долго. Он уехал, когда понял, что больше от нас ничего не получит. С тех пор мы о нем ничего не слышали.

— А не помните, как его зовут?

— Его назвали Сол. Как и отца. Как его отца.

Я невольно вздрогнула. Еще один Сол Уитчер, затаивший злобу на поселок.

Блеск в глазах Уолтера стал угасать. Наше общение его утомило.

— Уолтер, в поселке поговаривают об Альфреде. Я тут подумала…

Рука, сжимавшая мою руку, напряглась. Я ошибалась, назвав ее немощной. Старик был еще довольно силен.

— Мы сделали для Альфреда все, что было в наших силах. Никто не смог бы… Понимаете, он был нездоров. Родился больным. С годами ему становилось только хуже. Не видел, не слышал, не говорил. Но он был таким сильным! Я не мог с ним справиться. И он с Эделиной… Как я мог их остановить? Я никого не мог остановить.

Я зашла слишком далеко. Уолтер сильно разнервничался. Я, чтобы его успокоить, накрыла его руку обеими своими руками.

— Уолтер, все в порядке. Это было давным-давно. Не стоит…

— А после того… что они с ним сделали…

В палате Уолтера не было никакой медицинской аппаратуры, но я была совершенно уверена, что его пульс опасно участился, старик начал задыхаться.

— Уолтер, я уверена, что это был несчастный случай. Прошу вас…

— Я был вынужден его отослать. Нам помог доктор Эмблин. И священник. Нашли для него место. Там ему было неплохо. У них были доктора и санитары-мужчины. Они могли о нем позаботиться.

— Я уверена, с ним все отлично. Вы правильно поступили.

Дыхание Уолтера немного успокоилось. Я ждала, чтобы расслабились напряженные мышцы его лица.

— Полагаю, вы могли его навещать? — спросила я, когда решила, что опасность миновала.

Уолтер назвал психиатрическую лечебницу километрах в восьмидесяти отсюда, уже в Девоне. Я несколько раз повторила про себя название, чтобы не забыть.

— Мы ездили туда пару раз, — признался он. — Увидели, что ему там хорошо, за ним ухаживают. Даже позволили завести змею. Похоже, он тяготился нашим присутствием. Наши визиты были бессмысленны, поэтому мы перестали ездить.

— А он все еще там? Он до сих пор жив?

— Я не слышал, чтобы он умер, дорогая. Думаю, он там.

41



Время приближалось к одиннадцати часам утра, когда я направила свою машину в переулок, ведущий к черному ходу лечебницы Святого Франциска. Еще несколько сотен метров — и я въехала в открытые ворота, припарковала мамину машину прямо у изгороди. Вышла, закрыла ворота и припустила по аллее. До лечебницы оставалось еще несколько минут ходьбы.

Все вокруг меня, казалось, застыло. Полная неподвижность. Атмосферное давление упало, смолкли птицы, даже чайки попрятались. Где-то там, за горизонтом, сгущались тяжелые тучи — природа готовилась к буре.

Я перелезла через забор и направилась через поле, где мы держали нашего идущего на поправку оленя. Интересно, как обходилась без меня моя маленькая команда? Я очень редко куда-нибудь уезжала, а если подобное и случалось, то обычно звонила дважды в день. Раньше я так надолго не исчезала. В этот час персонал должен делать обход и кормить пациентов. Если повезет, пройду незамеченной. Держась поближе к изгороди, я направилась к пристройке с тыльной стороны лечебницы, где стояли два наших «лендровера». Запасные ключи от обеих машин и от гаража всегда болтались в моей связке.

Мне удалось открыть гараж, не подняв шума. Я выбрала «лендровер», который знала лучше, и включила зажигание. Выехала во двор, потратила драгоценное время на то, чтобы выбраться из машины и запереть ворота гаража. Если не будет вызова на спасательную операцию — а такие вызовы случались не каждый день, — то отсутствия автомобиля никто и не заметит.

Полиция уже поняла, что я упорхнула из семейного гнезда. С помощью отца — в этом я не сомневалась — полиция узнает, что я взяла мамину машину. Воспользовавшись другим автомобилем, я уменьшила свои шансы быть остановленной автоинспекторами, но все равно придется пробираться объездными путями. А это значит, что мой путь будет длиннее.



Старое здание приюта, построенное в викторианском стиле, было массивным: его стена из красного кирпича протянулась почти на сотню метров. Приют располагался в низине, со всех сторон окруженной холмами, поросшими мрачноватым буковым лесом. Даже в солнечные дни сюда не проникал свет.

Подъезжая к приюту, я пыталась расставить по полочкам полученную только что информацию. Но мысли мои путались, словно вещи в сушильном барабане. Уолтеру что-то известно о пожаре в церкви. Вероятно, он добровольно ничего не расскажет, а у меня не хватит совести на него надавить. Но он что-то знает! Это означает, что я могу узнать подробности, если найду подходящий источник информации.

С Эделиной что-то было не в порядке. Виолетта намекала не просто на ее неразборчивость. Уолтер упоминал об отношениях между Эделиной и Арчи, но, по словам Виолетты, Эделина спала со всеми братьями Уитчер. Как она сказала? Никогда нельзя было знать, из какого дома утром выйдет Эделина.

Какой роковой сценарий! Четыре брата Уитчер: Уолтер, Арчи, Гарри и Сол, каждый жил в одном из четырех домов, принадлежащих семье Уитчер, пока дома не соединили. Эделина официально была замужем за одним из братьев, но у всех вела хозяйство и оказывала другие, интимные, услуги остальным братьям. Разве женщина — даже с большими сексуальными аппетитами — способна на такое? Разве это не указывает на больное сознание? На нарушенную психику сразу у нескольких людей?

Но самое важное — я узнала, что Альфред существовал. Мэт не слишком тщательно провел расследование. Альфред проскочил через паутину Мэта, и теперь его не найти.

Мне вспомнилось выражение лица Уолтера, когда он сказал: «А после того… что они с ним сделали…», и я ощутила, как меня пробрала дрожь. Но что бы они там ни сделали с Альфредом, его не убили. Уолтер, Эрнест Эмблин и викарий отправили его в лечебницу, к которой я как раз подъезжала. Уолтер навещал его. И ему не сообщали о смерти Альфреда. Вероятно, он все еще здесь. А может быть, и нет. Возможно, он вернулся в свой поселок и слоняется у своего старого дома.

Когда я припарковала машину, то почувствовала, что волнение нарастает. Вот и разгадка, скорее всего. Опасно больной Альфред, один из братьев Уолтера, с которым много лет назад случилось нечто ужасное. Я подошла к парадному входу — двустворчатые двери из старого массивного дуба, обитые железом. Они были широко распахнуты. Табличка сообщила мне, что я прибыла в государственную психиатрическую лечебницу двух графств, основанную в 1857 году. Переступив через порог, я толкнула внутренние стеклянные двери и вошла внутрь.

Мужчина в комбинезоне мыл пол шваброй с длинной ручкой, что-то напевая себе под нос. Проходя мимо него к стойке администратора, я заметила, что он обут в комнатные тапочки. А в ведре нет воды.

За стойкой никого не было. Я огляделась, увидела звонок и нажала на кнопку. Ничего не произошло. Минуты три или четыре я наблюдала, как мужчина «моет» пол, потом опять нажала на кнопку звонка. Двери кабинета за стойкой открылись, и оттуда вышла женщина лет сорока пяти с удивительно черными волосами. В руках она держала кружку.

— Прошу прощения, — извинилась она. — Я только-только заварила чай. Не люблю пить остывший. Чем могу вам помочь?

— Я хочу навести справки об одном пациенте, — сказала я.

— Вы родственница? — поинтересовалась она, ставя чашку на стол.

Я не продумала свою легенду.

— Нет, не родственница, — выпалила я первое, что пришло в голову, — но я только что общалась со старшим братом пациента. Тот очень болен. Было бы неплохо, если бы я смогла переговорить с вашим руководством. Или с кем-то из персонала.

От пара, поднимающегося над чашкой, стекла ее очков запотели.

— Обычно мы не… — начала она.

— Я могу вам помочь? — раздался голос за моей спиной.

Я обернулась и увидела в другом конце коридора еще одну женщину, худую и необычайно высокую. Несмотря на вежливую фразу, по виду этой женщины нельзя было сказать, что она хочет помочь. Она подходила все ближе, пока не нависла надо мной. Я вновь почувствовала себя ребенком, глядящим снизу вверх на злого взрослого. Я поборола искушение отступить назад.

— Я ищу одного пациента, — сказала я, — который лечится у вас уже несколько лет. Я только что видела его брата. Мне нет нужды с ним встречаться. — Я не могла себе объяснить почему, но мне не хотелось видеть Альфреда. — Мне просто необходимо знать, что он еще жив.

Женщина нахмурилась.

— Когда наш пациент умирает, мы всегда сообщаем родственникам.

— Именно так я и думала. Но уже давно никто ничего не слышал о нем. Ему уже лет семьдесят с лишним. Единственное, что от вас требуется, — подтвердить, что он жив.

— Как его зовут?

— Альфред Уитчер.

Женщина удивленно подняла брови и покачала головой.

— Это имя мне незнакомо.

Я открыла было рот, чтобы возразить, но она шагнула назад и поманила меня за собой. Открыла дверь справа по коридору, и мы прошли в еще один коридор. Приемное отделение, в котором мы только что находились, было отделано пластиком, стены выкрашены в нежно-желтый цвет, но стены коридора, по которому мы сейчас шли, были из такого же темно-красного кирпича, что и наружная стена здания. Справа и слева, через равные промежутки были расположены двери, но ни одна не была распахнута. По всей длине потолка — лампы дневного света. Некоторые мигали, когда мы проходили под ними. Вдалеке я периодически слышала диссонирующие звуки: людские крики и стук падающих тяжелых предметов.

Мы достигли конца коридора и повернули. Слева от меня за стеклянной дверью виднелся кабинет, который и был пунктом нашего назначения. Моя высокая спутница открыла дверь, мы вошли внутрь. За столом, ссутулившись, сидел мужчина в темно-синей рубахе и брюках, пил кофе и читал газету. Когда мы вошли, он поднял глаза. Еще здесь была женщина, ниже и плотнее, чем моя провожатая, она сидела за компьютером и тоже взглянула на нас.

— Нам необходимо проверить списки пациентов, — сказала моя провожатая, не обращаясь ни к кому конкретно. — Никто из вас не помнит некоего…

Она запнулась и взглянула на меня.

— Альфреда Уитчера, — подсказала я.

Толстушка застучала клавишами.

— Как пишется? — через несколько секунд уточнила она.

Я произнесла имя и фамилию по буквам, и она вновь забарабанила по клавишам. Где-то в глубине здания плакал мужчина.

— Нет такого, — через пару минут сказала толстушка.

Моя провожатая посмотрела на меня — она явно была удовлетворена ответом.

— Я так и думала, — заявила она. — Я работаю здесь уже десять лет и помню большинство пациентов.

— Давайте попробуем написать по-другому, — предложила толстушка. — Иногда фамилию изначально записывают неправильно, а потом никто не удосуживается исправить.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я.

— Мы не можем искать по имени, к сожалению, программа на это не рассчитана. Жаль. Думаю, вряд ли нашлось бы много Альфредов.

— Да, имя необычное, — согласилась я. — Он должен был поступить году в 1958-м, может быть в 1959-м. Это поможет?

— Узнаем через минуту… Такого нет.

— Несколько лет назад у нас лечился Уишарт, — вмешался в разговор санитар. — Но его выписали. Его звали Рэг. Мужчина лет пятидесяти.

— Альфред значительно старше, — сказала я.

Мое отчаяние нарастало с каждым щелчком клавиши. Неужели очередной тупик?

— Зайдем с другой стороны. Я открыла список поступивших в 1958 году, — сообщила толстушка. Она не сводила глаз с экрана монитора. — Тогда больница была переполнена, много людей поступило и много выписалось.

Мы все окружили толстушку. Она подвела курсор в конец списка, туда, где начинались фамилии на «У». Уотерс, Уильямс, Уоттрен. Уитчеров нет. Никого даже с похожей фамилией.

— Ладно, посмотрим 1959-й, — не унывала девушка.

Через несколько минут мы вынуждены были сдаться. В этой больнице Альфред Уитчер не лечился. Никогда.

— Извините, что забрала у вас драгоценное время, — сказала я.

Уолтер меня обманул. Какие могут быть еще объяснения?

— А вы уверены, что обратились в ту больницу? — Я обернулась и увидела, что ко мне обращается моя провожатая.

Я кивнула.

— Уверена, что именно эту больницу назвал его брат. А здесь есть поблизости другие психиатрические лечебницы?

Моя призрачная надежда тут же рухнула под сокрушительным ударом. Собеседница покачала головой.

— Нет, поблизости нет. А тогда уж точно и быть не могло. В викторианскую эпоху приюты намеренно строили очень большими, чтобы можно было принимать больных со всей страны. В нашем случае — из двух графств. Если человек проживал в Дорсете, в 1958 году его могли поместить только сюда.

— Не буду больше отнимать у вас время. Огромное спасибо за то, что проверили.

Моя высокая провожатая, немного смягчившаяся по отношению ко мне, вела меня по коридору в обратном направлении. Откуда-то сверху доносился смех, который становился все громче и истеричнее, пока не перешел в визг. Я невольно вздрогнула.

— С непривычки жутко, — заметила моя провожатая.

— А сколько у вас сейчас пациентов? — спросила я, когда мы подошли к двери.

— Около сотни, — ответила она, открывая дверь и улыбаясь уборщику в тапочках. — Выглядит изумительно, Эрик, отличная работа. Нам необходимо более современное оборудование, — продолжила она, вновь повернувшись ко мне, — но денег, как всегда, не хватает. Прошу прощения, больше мы вам ничем помочь не можем.

— Премного благодарна вам за то, что попытались.

— Меня зовут Роза Скотт, — представилась она, протягивая визитную карточку. — Позвоните, если еще что-нибудь вспомните.

Оказавшись на улице, я едва смогла дойти до машины — силы иссякли. Почему Уолтер меня обманул? Неужели и он виновен в смерти Альфреда? Уолтер хороший человек, но даже лучшие из нас совершают ошибки. Вероятно, произошел какой-то ужасный несчастный случай, и теперь Уолтер, как и остальные, намеренно скрывает это. Особо ни на что не надеясь, я набрала номер приюта Паддокс.

— Мне очень жаль, — сказала дежурная медсестра, когда меня соединили. — Я же вас предупреждала, что Уолтер очень слаб.

— Что-то случилось?

— Он пока жив, но после того, как вы ушли, впал в бессознательное состояние. Нам кажется, что больше он не придет в себя.

Я не могла говорить, но медсестра понимала, что я все еще на проводе.

— Ни в коем случае не вините себя. Мы ожидали чего-то подобного уже несколько дней. Мы рады, что он повидался с вами. Хоть что-то приятное перед смертью.



Перед смертью? Неужели опять тупик? Был уже полдень, а версии таяли на глазах. Я завела машину и, не имея ни малейшего понятия, куда ехать, скорее по привычке, включила радио. Музыку я не воспринимала, слышала только, как заколачивают гвозди в крышку моего гроба.

«Полиция разослала описание местной жительницы, которую хочет допросить в связи со смертью жителя Дорсета, скончавшегося сегодня рано утром. Клара Беннинг. Рост 160 сантиметров, худощавая, волосы длинные, темно-каштановые. Левая сторона лица обезображена. Полиция просит не приближаться к мисс Беннинг, а немедленно сообщить о ее местонахождении. Человека, который скончался сегодня, звали Эрнест Эмблин, 78 лет, бывший врач. Его тело обнаружили сегодня утром в поле недалеко от его дома. Говорят, что он отправился на ночную рыбалку. Его смерть выглядит подозрительной. С полицией можно связаться по телефону…»

Как мне удавалось вести машину, не знаю. Я не могла перестать думать о том, что знакомые, услышав это сообщение, станут считать меня причастной к смерти человека. Мой отец, сестра, коллеги по работе, Салли, Мэт… если только… Это мог сделать только Мэт. Он дал добро на объявление, он превратил меня в преступницу, которую разыскивает полиция.

Эрнест Эмблин, этот нервный, сварливый старикашка, умер. Его убили сегодня рано утром, когда я, ослушавшись однозначного приказа Мэта оставаться с семьей, провела ночь в машине. У меня нет абсолютно никакого алиби.

Ради всего святого, что происходит? Три пожилых человека мертвы. Кто-то убирает их, одного за другим. А полицейские, ведущие это дело, вероятно, и не ищут виновника. Потому что считают виновницей меня.



Моя следующая поездка заняла чуть больше двадцати минут. На этот раз я прошла не через парадный вход. У меня было такое чувство, что, если я попрошу разрешения на посещение, мне будет отказано. Поэтому я обошла здание с тыльной стороны.

Удушающая утренняя жара спала. Поднялся ветер, и наконец появились грозовые тучи. Они нависли над горизонтом на западе и надвигались сюда, низкие и черные. Я дошла до знакомой части сада и проскользнула в застекленную дверь.

— Здравствуйте, Руби, — поприветствовала я женщину, сидящую в кресле возле кровати. Та испугалась.

При виде меня Руби попыталась встать. Она не сводила глаз с кнопки вызова медсестры, расположенной у изголовья кровати. Я подошла к кнопке и прикрыла ее рукой.

— Прошу прощения, — сказала я, когда она снова опустилась в кресло, — но пока не время. У меня есть к вам несколько вопросов.

Она молчала, и я подошла ближе, остановившись прямо перед ее креслом.

— Руби, людям угрожает опасность. Джон Эллингтон, Виолетта Баклер, Эрнест Эмблин — они все погибли. Не хочу вас пугать, но кто-то убивает пожилых людей, которые когда-то посещали церковь Святого Бирина. Вы обязаны мне помочь, ради вашей же собственной безопасности.

Руби, как и прежде, избегала смотреть мне в глаза. Она вся дрожала, ее испуганный взгляд метался под жиденькими ресницами. Я нагнулась, чтобы мое лицо оказалось на уровне ее глаз, заставив тем самым взглянуть на себя.

— Вы считаете, что я отвратительна, верно? Но дело в том, что мне на это плевать. У нас есть более важные темы для разговоров, чем обсуждение моей внешности.

Руби несколько раз метнула взгляд в сторону кнопки вызова, но не сделала попытки дотянуться до нее.

— Давайте поговорим об укусах змей, — предложила я. — Вам известно, что происходит с плотью, когда в нее проникает змеиный яд? Известно? Позвольте я вам расскажу, Руби. Этот шрам на моем лице покажется пустяковой царапиной по сравнению с последствиями змеиного укуса.

Руби вжалась в кресло, пытаясь отодвинуться от меня, но пожалеть ее я себе позволить не могла.

— Сперва плоть начинает распухать, — сказала я. — Вы видели руку, похожую на воздушный шарик? Раздутую настолько, что кожа и мышцы начинают лопаться и рваться? И рука становится красной, фиолетовой и в конце концов черной. Очень часто, даже если вовремя вводят противоядие и пациент выживает, плоть продолжает отмирать. Конечность приходится ампутировать. А что, по-вашему, происходит с человеком, если змея укусила его в лицо? Каково это — иметь лицо, напоминающее надутый черный шар? Лицо не ампутируешь, Руби, можете мне поверить.

Я пыталась говорить шепотом — не хотела, чтобы кто-то из персонала, проходя по коридору, услышал меня и пришел Руби на помощь. Я еще не закончила.

— Сейчас в нашем поселке кто-то содержит чрезвычайно ядовитых змей и натравливает их на людей. Яда, выделяемого при одном укусе этой змеи, достаточно, чтобы убить пятьдесят человек. Пятьдесят! У ребенка шансов выжить нет. Я знаю, вам что-то известно о происходящем в поселке. Вы можете мне рассказать некоторые подробности о событиях 1958 года. И пока вы не расскажете, я не уйду.

Она в очередной раз бросила взгляд на кнопку.

— Пожалуйста, Руби, — мягко добавила я.

Она посмотрела на меня. Пожалуй, наши взгляды встретились впервые. Потом она нагнулась. Я слышала, как хрустнули ее суставы, когда она наклонялась, увидела розовый голый череп, проглядывающий между космами седых волос. Она задрала подол ночной рубашки. У нее были худые ноги, казалось, пергаментная кожа вот-вот отслоится. Лопнувшие капилляры образовали густую сетку. Колени в синяках.

Уже не испытывая былой уверенности, я даже чуть подалась назад, но сорочка продолжала медленно, но неуклонно подниматься, открывая то, что осталось от ее сморщенных ног.

Обнажив ноги до середины бедра, она остановилась. Опять посмотрела на меня — мне показалось, что в ее глазах горел настоящий триумф. Ее правое бедро было обычным для женщины ее возраста. А левое вообще едва ли можно было назвать бедром.

Под старческой кожей угадывались истерзанные мышцы. Казалось, что страшный зверь огромной лапой вырвал кусок ее плоти. Оставшуюся кожу натянули на рану и кое-как заштопали это место — было похоже на по-детски неловкую попытку сшить одеяло из лоскутов. Рана была старой, но местами все еще красной, даже фиолетовой. В сотню раз страшнее, чем мой шрам. К счастью для Руби, находилась она в том месте, которое несложно спрятать.

— Кто это сделал? — негромко спросила я.

Мы больше не были врагами. Как по мне, так никогда и не были, просто не сразу поняли друг друга. Она покачала головой.

— Не знаю, — ответила она. — Их были десятки. В основном коричневые. Несколько серых. С узором вдоль спины, а хвостом они издавали странные звуки. Звуки, напоминающие…

— Погремушку? — подсказала я, а сама подумала: «Конечно, а что же еще?»

Она кивнула.

— Именно. Погремушку. Мы все побежали, когда они выползли, и, должно быть, напугали их. Они были повсюду. Эта настигла меня у двери. Никогда не думала, что можно испытывать такую боль.

Я нагнулась к собеседнице.

— Мне очень жаль. Правда. Значит, вы понимаете, насколько важно то, что вы знаете. Вы должны мне рассказать, что произошло той ночью.

Она долго-долго смотрела на меня.

— Я умирала от голода, — наконец произнесла она. — Честно признаться, голода уже не чувствовала, и боли тоже, но сил совершенно не осталось. Я даже думала с трудом. Казалось, я спала стоя.

Церковь, которая морит паству голодом. Я вспомнила, отец говорил, что в церкви Позднего дождя поощряется многонедельный пост и молитва. Вспомнила о девушке, которая умерла в Южной Каролине. Она была прихожанкой церкви Арчи Уитчера.

— Но у меня было столько надежд на ту ночь! — продолжила Руби. — Я думала, что это наконец со мной случится. Я стану говорить на разных языках и смогу взять в руки змею.

Она приподнялась, вытянула шею и громко начала цитировать:

— «Уверовавших же будут сопровождать сии знамения: именем Моим будут изгонять бесов; будут говорить новыми языками; будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы…»

— Руби!

Она опять смотрела на меня, но секунду назад выражение ее лица меня напугало. Я уже не была уверена, что имею дело с психически здоровым человеком. Но я не ушла и выслушала историю о том, что случилось воскресной ночью пятьдесят лет назад.

42





Аннабель Питчер





Воскресенье, 15 июня 1958 года.


Облака из кетчупа


В переулке темно, но не тихо. Все молчат, однако воздух наполнен низкими звуками, плечи задевают изгородь, камни хрустят под ногами, над головами хлопают крылья. На растущем неподалеку дереве ухает сова. Некоторые из жителей поселка несут фонари, но их света недостаточно. Многие люди присоединяются к идущим, пока процессия медленно и неуклонно приближается к церкви.

Annabel Pitcher

Они идут по аллее, обсаженной липами. Самая юная из них, двадцатилетняя Руби Баклер, едва не теряет сознание после того, как ей назначили пятидневный пост. Девушка спотыкается и чуть не падает. Сзади ее подхватывают сильные руки и ставят на ноги, а потом мягко подталкивают вперед.

KETCHUP CLOUDS

Каменная церковь кажется огромной. Тусклые витражи похожи на неограненные самоцветы, за ними мелькают едва различимые огоньки. Тропинка делает поворот, процессия жителей поселка тоже поворачивает. Северные двери церкви уже распахнуты.

Печатается с разрешения литературных агентств Felicity Bryan Associates и Andrew Nurnberg.

© Annabel Pitcher, 2012

Прихожане, один за другим, молча переступают порог. Вскоре на скамьях не остается свободных мест. Посторонний может подумать, что здесь собрался весь поселок, но Руби знает, что это не так Некоторые не смогли прийти, например ее подруга Виолетта, которая осталась дома присматривать за младшими братом и сестрой. Другие, и это известно Руби, никогда не придут. Даже после всего, что они видели и слышали, находились те, кто отказывался слышать истинное слово Божие. И они не хотят иметь ничего общего с преподобным Фейном.

© Перевод. Г. Тумаркина, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Руби щурится, в глазах печет от дыма. Она чувствует в воздухе какой-то запах, но это не чад от свечей. Что-то резкое, незнакомое, удушающее. У входа в церковь возникает огромная фигура в черном. У Руби сосет под ложечкой. Это стоит преподобный Джоэль Морган Фейн.





* * *

— В его присутствии, в присутствии преподобного Фейна, всегда было так, — призналась Руби. — Возникало ощущение — я даже не могу это объяснить, — как будто по телу проходит электрический ток. Почти невозможно было усидеть спокойно на месте. Хотелось вскакивать, кричать, бросаться на землю и предлагать себя Господу.

Моему мужу и лучшему другу, С. П., с любовью и искренней благодарностью



— Он был красив? — спросила я.



Руби протянула руку и взяла мою.



— Самый красивый мужчина на земле, — заявила она, и глаза ее заблестели. Большим пальцем она чертила круги на моей ладони. — Высокий и стройный, как молодой дубок. Густые черные волосы, глаза — как зимнее небо.



Я потянула руку, и мне удалось освободиться от хватки Руби. Даже мне понятна разница между религиозным экстазом и сексуальным возбуждением. Руби захватило яркое воспоминание пятидесятилетней давности.

Грешно, смешно, сплошная ерунда,

— Он ждал, пока мы войдем внутрь, — продолжала она. — Стоял перед алтарем. Он казался воплощением духа, парящим над нами в облаках.



Руби погружалась в воспоминания. Или…

Но как прекрасно было!

— Свет в церкви горел? — спросила я.



Она покачала головой.



— Только свечи, — ответила она, ее глаза снова заблестели. — Повсюду свечи. Там было столько дыма, что дышать было трудно. И я чувствовала еще какой-то запах. Божественный фимиам.

Роберт Браунинг, «Исповедь»¹

Никогда не слышала, чтобы пятидесятники пользовались ладаном. Неужели в церкви в ту ночь жгли какие-то галлюциногенные снадобья?



— Руби, а Уитчеры были в церкви? — спросила я.



Выражение лица Руби изменилось.

* * *

— Была Эделина, — зло сказала она. — Сидела прямо перед алтарем, вскидывала голову, волосы у нее рассыпались по плечам. Я всегда считала, что она не верит, а только притворяется.

Сказочная ул., 1

Руби наклонилась ко мне. Я едва смогла сдержаться, чтобы не отпрянуть.

Бат

— Почему господин всегда расстегивал пуговицы на ее блузке? — требовательно спросила она. — Понимаете, она всегда падала первой. И всегда возле преподобного Фейна.

1 августа

Старики, похоже, солидарны в своей оценке жены Уолтера. Но меня интересовала не Эделина.

Уважаемый мистер С. Харрис!

— А остальные? — спросила я. — Братья Уитчеры? Уолтер?

— Уолтер никогда не ходил в нашу церковь, — ответила она, едва заметно покачав головой. — Уолтер был хорошим человеком.

Не обращайте внимания на красную кляксу в левом верхнем углу. Это варенье, а не кровь. Хотя, думаю, вам не нужно объяснять разницу. Не варенье же полиция обнаружила на вашем башмаке.

Я не сводила с нее глаз.