— Как он тебе? — спросила она в воздух, не отвлекаясь от уборки.

— Симпатичный человек, — сказал я. — Но у него вообще нет заслонок против внешнего мира. Мне кажется, я первый раз вижу человека, от которого так веет уязвимостью.

— Он точно ребенок, правда?

— Да, и так можно сказать.

Она шла впереди меня, держа в одной руке составленные пирамидой три чашки, а в другой корзинку с булками.

— Ну и дедушки Ванье достались, — сказал я.

— Вот да. Что с ней будет? — сказала она без тени иронии; это был вопрос из черного угла тревог.

— Все будет хорошо, — ответил я. — Не сомневайся.

— Но я не хочу впускать его в нашу жизнь, — сказала она, ставя чашки в посудомойку.

— Если будет как сегодня, то это не страшно, — ответил я. — Он может изредка заходить на чашку кофе. Мы — иногда обедать у него. Все-таки он ей дедушка, не забывай.

Линда захлопнула дверцу посудомойки, нашла в нижнем ящике пакет с зиплоком, переложила в него три оставшиеся булочки, закрыла его и снова прошла мимо меня, чтобы положить пакет в морозильник, стоявший в коридоре.

— Этим он не удовольствуется, я знаю. Если он установил контакт, то начнет названивать. Причем только со своими неприятностями. У него нет представления о границах, пойми.

Она пошла в гостиную, чтобы принести последнюю тарелку.

— Ну, мы же можем попробовать, посмотрим, как оно будет, — сказал я.

— Окей, — сказала она.

На этих словах раздался звонок в дверь.

Что опять стряслось? Или это наша сумасшедшая?

Нет, на пороге стоял растерянный Роланд.

— Не могу выйти. Нигде не нашел кнопки, чтобы открыть дверь. Я всюду посмотрел, но не увидел. Не поможешь?

— Конечно, — сказал я. — Сейчас, только отдам Ванью Линде.

Сделав это, я обулся и спустился с ним вниз и показал, где находится кнопка — справа на стене за первой дверью.

— Теперь я запомню, — сказал он. — Для следующего раза. Справа от первой двери.

Спустя три дня мы обедали у него. Он показал нам перекрашенную стену и светился от удовольствия, пока я нахваливал его работу. С обедом он явно не успевал, Ванья спала в коляске в коридоре, поэтому мы с Линдой сидели в гостиной и болтали вдвоем, а он гремел посудой на кухне. На стене висели фотографии Линды и ее брата, рядом — их газетные интервью по поводу выхода их дебютных книг. Брат тоже выпустил книгу, в девяносто шестом, но, как и Линда, с тех пор ничего больше не публиковал.

— Он очень тобой гордится, — сказал я Линде.

Она опустила глаза и смотрела в стол.

— Давай выйдем на веранду? — предложила она. — Там можно курить.

Это оказалась не веранда, а терраса на крыше, и в просвет между двумя другими крышами можно было любоваться Эстермальмом. Терраса на крыше в двух шагах от Стуреплана; это сколько же миллионов стоит квартира? Да, она темная и прокуренная, но как раз с этим легко справиться.

— Квартира его собственная? — спросил я и раскурил сигарету, заслоняя рукой пламя зажигалки.

Она кивнула.

Ни в одном другом месте, где я жил, хороший адрес и приличная квартира не играли такой судьбоносной роли, как в Стокгольме. Некоторым образом все сводилось к этому. Если ты живешь на выселках, никто тебя всерьез не воспринимает. Вопрос «где вы живете», который тебе задают постоянно, имеет поэтому совершенно иной смысл, чем, скажем, в Бергене.

Я подошел к краю и посмотрел вниз. Вдоль тротуаров еще лежали остатки зимних сугробов и наледи, уже почти растопленные оттепелью, серые от песка и смога. Небо над нами тоже было серого цвета, набрякшее холодным дождем, то и дело изливавшимся на город. Серое, но высветленное иначе, чем серое зимнее небо, потому что уже наступил март, и мартовский свет, сильный, ясный, пробивался сквозь обложные свинцовые облака даже в такой темный пасмурный день, он как будто открывал засовы, задвинутые мраком. Блестела стена передо мной и тротуар внизу. Припаркованные там машины сияли каждая своим цветом. Красная, синяя, темно-зеленая, белая.

— Обними меня, — сказала Линда.

Я загасил окурок в пепельнице на столе и обнял ее. Когда мы через какое-то время вернулись в гостиную, она была пуста, как и раньше, и мы пошли к нему на кухню. Он как раз вывалил на сковородку целую банку консервированных шампиньонов. Жижа зашкварчала на разогретой сковороде. Он ссыпал туда же порезанный цукини. Рядом в кастрюле доваривались макароны.

— Выглядит аппетитно, — сказал я.

— Да, будет вкусно, — ответил он.

На рабочем столе стояла банка креветок в рассоле и банка сметаны.

– Она не спросит из усталости.

— Обычно я обедаю в «Викинге» тут рядом. Но по пятницам, субботам и воскресеньям я ем дома. Тогда я готовлю еду для Берит.

– Боже! Как можно устать… От тебя! От этого…

Вета нежно провела пальцами по этому, подперла ладонью щеку и уставилась на Башмакова с таким обожанием, что он даже застеснялся вскочившего на щеке прыщика.

Берит — это его спутница жизни.

– Олешек, знаешь, мне кажется, лучше все-таки ей сказать, а то нечестно получается. Если ты все объяснишь, она тебя отпустит. Ведь ты сам говоришь – между вами уже ничего нет.

— Тебе помочь? — спросила Линда.

– А если не отпустит?

— Нет, — ответил он. — Садитесь, я принесу еду, как только она будет готова.

– Тогда мы убежим. А потом ты ей с Кипра напишешь письмо.

На вкус она напоминала еду, которую я мог бы приготовить и съесть в одиночку, когда студентом квартировал на улице Абсалона Бейера, в мой первый бергенский год.

– Как будет «побег» по-английски?

– А вы разве еще не проходили? «Escape». «Побег» будет «escape»…

Папа Линды рассказывал о времени, когда он был вратарем футбольной команды в Норланде. Потом описал свою тогдашнюю работу, он проектировал и чертил всевозможные склады. Потом заговорил о коне, у него однажды был конь, который получил увечье, как раз когда стал выигрывать забеги. Роланд все излагал обстоятельно, досконально, как будто каждая деталь была чрезвычайно важна. В какой-то момент он принес бумагу и ручку, чтобы наглядно объяснить нам, как именно он сумел рассчитать точное число оставшихся ему дней жизни. Я посмотрел на Линду, но она отвела глаза. Мы с ней заранее договорились, что побудем у него недолго, поэтому по окончании десерта, состоявшего из двухкилограммовой коробки мороженого, выставленной им на стол, мы поднялись и сказали, что нам, к сожалению, пора, надо домой, переодеть и покормить Ванью, — его это, похоже, только обрадовало. Видимо, по его меркам мы уже и так слишком затянули визит. Я пошел в коридор одеваться, а они с Линдой еще обменялись парой слов наедине. Он сказал что-то типа, что она его девочка, и как она выросла. Иди ко мне на коленки. Я завязал второй ботинок, выпрямился, подошел к дверям гостиной и заглянул внутрь. Линда сидела у него на коленях, он обнимал ее за талию и что-то шептал, но я не разобрал. Нелепое зрелище, ей как-никак тридцать два, многовато для девочки, впрочем, она и сама это понимала, потому что губы были неодобрительно сжаты и вся поза кричала о смешении чувств. Она не хотела в этом участвовать, но не хотела и отвергать отца. Отказа он бы не понял, он бы его ранил, поэтому она предпочла высидеть какое-то время, а он еще ее и гладил, дотерпела до тех пор, пока это перестало выглядеть как отказ, и снова встала на ноги.

– Значит, «беглец» будет «искейпер»? Нет, лучше – «эс-кейпер». Это как «эсквайр».

– «Эскейпер»? Такого слова, кажется, нет… – Она нахмурилась, припоминая. – Точно нет. «Беглец» будет «runaway».

Я отпрянул, чтобы не усугублять ситуацию еще и тем, что кто-то видел эту сцену. Когда она вышла в коридор, я рассматривал фото на стене. Она оделась. Папа вышел попрощаться с нами, поцеловал меня, как в прошлый раз, постоял, посмотрел на спящую в коляске Ванью, поцеловал Линду и стоял в дверях, глядя на нас, пока мы закатывали коляску в лифт; последний раз поднял приветственно руку и закрыл дверь квартиры, как только лифт поехал вниз.

– Жалко.

– Чего жалко?

Я никогда не заговаривал о той сцене между ними. Линда подчинилась ему, как десятилетняя девочка, я это видел, но сопротивлялась, как взрослая женщина. Хотя сам факт, что ей пришлось сопротивляться, некоторым образом ставил взрослость под вопрос. Все же взрослые в такие ситуации не попадают, а? Его такие мысли не мучили, он же не чувствует границ, для него она была просто дочь, некое вневозрастное создание. И, как она и предрекала, с того дня он повадился нам названивать. Звонил он примерно в любое время и в любом состоянии духа; тогда Линда условилась с ним, что он будет звонить в определенное время и определенный будний день. Его это как будто бы даже обрадовало. Но на нас накладывало обязательства: теперь, не ответь мы на звонок, он мог бы страшно обидеться и решить, что договор расторгнут, и дальше он волен звонить, когда ему взбредет на ум, или не звонить больше никогда. Я разговаривал с ним всего несколько раз. В один из них он попросил позволения спеть мне песню. Он сам ее написал, и ее исполняли на «Радио Швеции», сказал он. Я не знал, что и подумать. Но отчего же не позволить ему спеть? Он запел, голос у него оказался мощный, энтузиазма хоть отбавляй, поэтому, хотя он попадал не во все ноты, впечатление произвел хорошее. В песне было четыре куплета и рассказывалось о путейце, который строит дорогу через Норланд. Когда он замолчал, я не нашелся что сказать, кроме «какая хорошая песня». Но он, видимо, большего и не ждал, потому что на несколько секунд замолчал. А потом сказал:

– Что нет такого слова – «эскейпер». Представляешь, тебя спрашивают: «Вы беглец?» А ты отвечаешь: «Нет, я – эскейпер!»

– Не забудь, «эскейпер», – она чмокнула его в щеку, – мы улетаем в понедельник вечером!

— Карл Уве, я знаю, ты пишешь книги. Я их пока не прочитал, но слышал много хороших отзывов. И вот хочу, чтобы ты знал: я очень тобой горжусь, Карл Уве. Очень. Да…

– То fly away. Это мы уже проходили…

— Приятно слышать, — сказал я.

– Ты нарочно дурачишься?

— У вас с Линдой все хорошо?

– Я не дурачусь. В понедельник я буду готов.

— Да-а.

– Не слышу радости в голосе!

— Ты хорошо с ней обращаешься?

– Буду готов! – пионеристо повторил Башмаков.

— Да.

– Слушай, Олешек, – засмеялась Вета, – а я тебе прямо сейчас еще одно прозвище придумала!

— Это хорошо. Не бросай ее никогда. Никогда. Тебе понятно?

– Да-а?

– Да! «Эс-кей-пер-чик»!

— Да.

– Какой еще такой «перчик»?

— Ты должен о ней заботиться. Хорошо с ней обращаться, Карл Уве.

– Даже и не знаю, какой…

Он заплакал.

– Сейчас узнаешь!

– Ах, пощадите мою невинность!

— У нас все хорошо, — сказал я. — Не стоит беспокоиться.

– Не пощажу!

– Что вы делаете, гражданин?!

— Я старый человек, — сказал он. — И я через многое прошел, понимаешь ли. Я пережил больше, чем обычно выпадает людям. Сейчас моя жизнь — не бог весть что. Но я сосчитал, сколько мне еще жить. Знаешь?

– Сейчас узнаете, гражданка!

— Да, помню. Когда мы приходили в гости, то как раз об этом говорили.

– Погоди! Не так. Поцелуй меня… всю!

— Да, точно. А с Берит ты не знаком?

– Всю или всю-всю? – спросил он, стараясь принять более типичную для сфинксов позу.

– Всю-всю-всю…



Поцелованная вся-вся-вся, Вета лежала в полубеспамятстве. Теперь уже Башмаков склонился над ней:

– А я придумал тебе имя!

– Какое? – еле слышно спросила она.

– Лиска.

– Какая еще Лизка? – Вета возмущенно открыла антрацитовые глаза.

– Не Лизка, а Лиска – маленькая такая лисичка и очень молоденькая.

– Почему это я – лиска? Я не рыжая и не хитрая! Ты думаешь, я специально папу попросила?

– Ничего я не думаю. Эскейперам думать не положено.

– Я тебе уже объяснила: нет такого слова – эскейпер.

– Есть.

– Нет!

– Есть.

– Ладно, если ты такой полиглот, скажи мне, как будет по-английски «я беременна»?

– Нет такого слова! – похолодел он.

– Есть такое слово.

– Ты сказала отцу?

– Нет еще.

– Не говори. Может, просто задержка – так иногда бывает.

– Вряд ли. Я схожу к врачу… Но, знаешь, кажется, во мне уже что-то тикает…



Накануне отлета, в воскресенье, Башмаков решил все-таки объясниться с Катей и даже мысленно репетировал свой монолог во время прощальной утренней пробежки. Он трусил привычным маршрутом, кивал знакомым бегунам, то ускорял, то замедлял движение вспотевшего тела, а тем временем душа его не просто вспотела – душа была в мыле и металась между всеми этими дурацкими «очень сильное чувство!», «это сильней меня!», «ты должна меня понять!», «бывают в жизни минуты!».

«Хренуты!» – как сказал бы Игнашечкин.

Пробегая мимо храма в последний раз, Башмаков вдруг решил зайти и укрепить себя, поставив свечку, но вовремя сообразил, что в спортивном костюме и кроссовках в храм забегать неловко. Да и ставить свечку Праведнице Анне в связи с побегом из семьи неприлично. Принимая душ, он наконец нашел нужные слова, окончательно выстроил прощальный монолог, но Катя визгливо отругала его за воду на полу ванной, Олег Трудович обиделся и решил, чтобы снова собраться с духом, поменять воду в аквариуме, чего давно уже не делал.

Честно говоря, в последнее время, занятый в основном Ветой, Башмаков почти забросил рыбное свое хозяйство. Аквариум зарос, трава, переплетясь, осела почти до гальки, покрытой толстым слоем ила, готового взбаламутиться от любого движения. Стекла подернулись бархатистым салатовым налетом, а кое-где появились даже темно-зеленые комки, напоминающие намокший войлок. Рыбок почти не было видно в этих остекленных подводных джунглях…

Он нагрел в эмалированном баке, не доводя до кипения, воду и оставил остывать. Затем через резиновый шланг слил старую, настоявшуюся, пахнущую озерной гнильцой воду, осторожно, чтобы не повредить корни, вынул из грунта растения и сложил в специальный лоток. Потом Башмаков собрал в отдельную баночку всех улиток и, на мелководье легко выловив рыбок, поместил их во временные банки. У него даже мелькнула мысль сразу отсадить сомиков, но он не стал этого делать, опасаясь вызвать Катины подозрения.

Странное дело! С одной стороны, он, как честный эскейпер, собирается вывалить супруге все как есть, а с другой – боится вызвать Катины подозрения.

Продолжая аквариумные работы, Башмаков переложил гальку в тазик и промывал ее в ванной, сливая и сливая воду до тех пор, пока не очистил от накопившейся гнили. Потом песочком оттер зеленую цветь со стекол аквариума и с раковины-грота. Теперь надо было вернуть все на место: насыпать гальку, установить раковину, укоренить растения и осторожно, через шланг, залить новую воду. Дальше оставалось каждую рыбку прополоснуть для дезинфекции в слабеньком растворе соли. Перед тем как запустить живность, Башмаков долго сидел перед обновленным аквариумом. Свежая вода, в отличие от прежней, настоявшейся, была белесо-голубой. И мертвой: ни снующих рыбок, ни медлительных улиток, ни бархатного ила, ни подгнивших желтых стебельков, ни пустотелых раковин, ни копошливых мотылей, похожих на ожившие крошечные кровяные колбаски… Ничего! Наверное, именно так выглядит начало новой жизни с новой женщиной.

Он решил поговорить с Катей после ужина, но после ужина показывали фильм «Москва слезам не верит», и они сообща в десятый, наверное, раз до слез переживали за юную лимитчицу, Катину тезку, завоевывающую жестокую столицу. Башмаков представил себе, что никуда он завтра не летит, остается с Катей, а Вета, наоборот, исчезает. Куда? Неважно – просто исчезает. Проходит двадцать, нет, пятнадцать лет. Ему – под шестьдесят. Кате – тоже. Открывается дверь – и входит Вета, тоже уже не юная, а с ней девочка… Нет, девушка… Нет, все-таки лучше девочка. «Это твоя дочь», – тихо говорит Вета…

– Тапочкин, ложимся! – приказала жена, выключая телевизор.

Лежа в постели, Олег Трудович вдруг осознал, что если он скажет все сейчас, то Катя как женщина станет для него навсегда недоступна, а он, как на грех, вдруг почувствовал небывалую, прямо-таки ошеломляющую потребность в ее плоти.

«Скажу потом», – решил он.

Катя тоже была в аппетите. Такого уже давно не случалось. Их слаженные объятия напоминали, грубо говоря, движения пары фигуристов, катающихся вместе бог знает сколько лет. Они не проронили ни слова, объясняясь дыханием.

Когда вернулись мысли, Олег Трудович понял: признаться сейчас будет чудовищной подлостью.

– Ну, Тапочкин, – Катя с благодарностью склонилась над мужем и включила лампу, чтобы получше рассмотреть его, – теперь-то я знаю, на что ты способен… И пощады не жди!

– Я и не жду.

– Погоди-ка! А у тебя прыщик на щеке. Свеженький. Давай я выдавлю!

34

Эскейпер хотел снова набрать Ветин номер, но в снятой трубке вместо длинного гудка вдруг услышал ее голос:

– Алло, это я…

– Наконец-то! Ну нельзя же так!

– Извини, так получилось…

– Ты где? У врача? Что он сказал?

– Я не у врача. Я внизу.

– В каком смысле?

– Я внизу, около твоего дома.

– Зачем ты приехала? Я же просил!

– Так получилось.

Все промолчали. Похоже, все.

Башмаков с трубкой выскочил на балкон и увидел внизу, рядом с «Фордом» и «Газелью» розовый джипик. Вета – в белом коротком платьице – стояла, запрокинув голову и прижав мобильный телефон к уху. Телефона видно не было, и казалось, она держится рукой за щеку. Анатолич и водила, оторвавшись от мотора, с удивлением взирали на девушку.

– Ну, здравствуй, эскейперчик! – Башмаков услышал в трубке Ветин голос и увидел, как она махнула ему ладошкой.

— Ладно, продолжайте поиски. Лэйси, придется тебе опять походить по улицам, только теперь с этой фотографией.

В ответ он поднял руку в каком-то идиотском индейском приветствии. Его поразило, что фигурка Веты отсюда, с одиннадцатого этажа, кажется крошечной, а голос звучит громко и отчетливо. Маленькая Вета и большой голос…

— Могу прямо сразу начать.

Маленькая Вета снова помахала Олегу Трудовичу, а большой голос сообщил:

– Я не одна.

— Не сейчас. У меня есть для вас другое поручение. Карен Кертис два дня не выходила на работу, но соседка сказала, что у нее в Фулэме живет престарелая мать. Она ее обычно пару раз в неделю проведывает. Вдруг она там прячется?

– В каком смысле?

— Съездить проверить? — спросила Майзон.

Анатолич и водила, изумленные таким балконно-телефонным способом общения, тоже задрали головы и смотрели теперь на эскейпера. Затем «газельщик» повернулся к бывшему полковнику, спрашивая, должно быть, тот ли это самый исчезнувший заказчик. Анатолич кивнул задранной головой.

— Старушка, говорят, слабого здоровья, — сказала Таллок. — Может не вынести, если нагрянуть к ней всей честной компанией. Поезжайте вдвоем. Расспросите, что да как.

– В каком смысле? – повторил эскейпер.

– Понимаешь…

65

Тут распахнулась дверца джипика, и оттуда высадилась Катя, собственной персоной. Она тоже помахала мужу рукой. Даже сверху Олег Трудович заметил, что жена побывала в парикмахерской и сделала укладку.

Когда только успела?

Миссис Эвадна Ричардсон, мать Карен Кертис, жила на улице, где каждый дом стоил порядка миллиона фунтов. Улица эта тянулась с юга на север, перпендикулярно реке; к бордюрам жались вереницы роскошных авто. Дом № 35 выглядел более убогим и старомодным, чем соседские.

Анатолич и водила уставились теперь на Катю. У эскейпера потемнело в глазах, и он, хватаясь за пульс, решил, что теряет сознание, но потом сообразил: это дымное облако тьмы наползло на солнце и золотой купол храма Зачатия Праведной Анны угас.

«Если свет, который внутри тебя, это тьма…» – вспомнил он.

— Небось купила за пару тысяч пятьдесят лет назад, — сказала Майзон, стоя на крыльце. — Как ты думаешь, звонок работает?

Я приподняла дверной молоточек и постучала. Мы принялись ждать. Майзон отошла и посмотрела на второй этаж.

– Ты почему молчишь? – беспокойно спросила Вета.

— Нехорошее у меня предчувствие, — сказала она.

– Зачем ты это сделала?

— Перестань, — сказала я, хотя у самой предчувствие было не лучше. — Кто-то идет.

– Это не я… Екатерина Петровна сама меня нашла. И вы, оказывается, спите не в разных комнатах!

За дверью послышалось шарканье, щелкнула задвижка. В скважине провернулся ключ, и дверь приотворилась на каких-то четыре дюйма. В щели виднелась цепочка. Мне пришлось согнуться в три погибели, до того низкорослой была хозяйка. Крохотное морщинистое личико, карие глазки за толстыми очками в позолоченной оправе, практически невидимые губы.

– Какая разница, в каких комнатах мы спим! Вета…

— Миссис Ричардсон?

– Огромная разница!

— Да, — пугливо кивнула она.

Маленькая Катя вдруг отобрала у маленькой Веты мобильный телефон, и в трубке послышался большой Катин голос:

До меня только сейчас дошло, что старушка слабого здоровья вряд ли будет рада гостье с разукрашенной физиономией. Я отошла, и Майзон поднесла свое удостоверение к щели. Старушка подошла поближе, прищурилась.

– Алло, дорогой, ты собрался в поход?

– Откуда ты узнала?

— Миссис Ричардсон, мы разыскиваем вашу дочь, Карен, — сказала Майзон. — И нам хотелось бы задать вам пару вопросов.

– Ты меня недооцениваешь. Я давно все знаю…

Из щели вылетела синяя муха и врезалась мне прямо в лоб.

– Давно? А почему…

— Ее здесь нет.

– А потому!

— Можно с вами поговорить?

– Что ты хочешь?

— Она приходит по понедельникам, средам и пятницам в пять часов вечера.

– Я? Ничего. Это ты все время чего-то хочешь. А я просто хочу посмотреть тебе в глаза. На дорожку. Хочу услышать от тебя: «До свиданья, Катя! Спасибо тебе за все хорошее!» И больше ничего. Я прожила с тобой двадцать лет. Имею право…

Я натянуто улыбнулась.

– Катя, звонил Костя…

— Миссис Ричардсон, нам хотелось бы задать вам пару вопросов. Можно войти?

– Давай не по телефону. Это смешно. Сейчас мы поднимемся и все спокойно обсудим. Спокойно! Вета очень славная девочка. Тебе с ней будет хорошо. На Кипре. И если ты захочешь, я тебя отпущу. Если захочешь… Ставь чайник. Ты купил чего-нибудь вкусненкого?

Старушка исчезла из виду, и через секунду дверь открылась.

– Торт.

— Закройте за собой, — попросила она, шаркая по коридору. — На ключ.

– Какой?

– «Триумф».

Пол в коридоре был выложен черно-белой плиткой — похоже, такой же старой, как и сам дом. На стенах висели фотографии, зеркала и декоративные тарелки. На второй этаж вела деревянная лестница.

– Свежий?

– Свежайший…

– Тогда мы идем!

Пахло в доме, честно говоря, не очень приятно. Не то чтобы удушающая вонь, но все-таки… Сырость. Мусор, залежавшийся в ведре. Кислятина. Майзон поморщилась. Когда миссис Ричардсон открыла дверь, мы обе услышали мерный гул комнатных мух.

В телефоне запищали короткие гудки. Маленькая Катя обняла маленькую Вету за плечи, и они направились к дверям. За ними следом побарбосил «газельщик». Все трое скрылись под козырьком подъезда. Но водитель сразу вернулся, в ярости пнул ногой колесо «Газели», влез в кабину, взревел мотором и уехал. Анатолич продолжал смотреть на соседа. Эскейпер развел руками, объясняя другу трагизм текущего момента, и побрел в комнату.

Гостиная была большая, но из-за обилия мебели казалась тесной. Над камином и на крышке пианино в углу стояло множество семейных фотографий. Я заметила одну дохлую муху в седых волосах миссис Ричардсон; живые соплеменницы жужжали у эркерного окна.

От сквозняка узкая тюлевая занавеска втянулась внутрь и напоминала странную белую кружевную лестницу, уводящую куда-то вверх. Эскейпер огляделся и застыл взглядом на бочонке, где метался, как безумный, «сомец», то ударяясь о прозрачное дно, то почти выпрыгивая из воды. В его черных, обведенных перламутром глазах были отчаяние и тоска.

— Чаю хотите? — спросила старушка, когда мы расселись по креслам.

«Свежайший! – улыбнулся Башмаков, щелкнув ногтем по стеклу. – Свежайший!» – повторил он с ненавистью. И вдруг, схватив бочонок, метнул его в стену. Вода и осколки брызнули во все стороны. На обоях, влажно темнея, проступили контуры неведомого материка. Гневный стыд, сгустившись в омерзительное слово – «свежайший», ел сердце. Эскейпер увидел возле кресла трепещущее каллихтовое тельце и с хрустом растер его ногой по паркету. Запахло рыбьим жиром.

Оглушительно затилибомкал звонок. Башмаков замер, тупо соображая, как нужно вести себя с Катей и Ветой. Улыбнуться и пошутить… Послышалась металлическая возня ключей. Улыбнуться и поцеловать в щеку сначала Катю, а потом Вету. По старшинству…

— Спасибо, не надо, — ответила Майзон. — Мы ненадолго. Скажите, когда вы последний раз видели Карен?

– Да идите вы все – в орхидею!

Эскейпер бегом, поднырнув под занавеску, метнулся на балкон, вскочил на перила и хотел спрыгнуть к соседям, но подошва, испачканная рыбьей мокрядью, соскользнула. Путаясь в веревках, он сорвался и повис, успев в последний момент ухватиться за край ящика с землей. Скрежетнули гвозди, а доски, скрепленные железной скобой, прогнулись, но выдержали. Он глянул вниз: на далеком асфальтовом дне безучастный Анатолич по-страусиному уткнулся в мотор «Форда».

— В понедельник вечером, — сказала она. — Карен обычно приходит в пять, готовит ужин и помогает мне принять ванну. Уходит обычно в половине восьмого, как раз перед началом «Коронэйшн-стрит».[4]

«Помогите!» – хотел крикнуть Башмаков. Но из горла, сжатого вздыбленной грудью, выбрался лишь невнятный хрип. Он попробовал подтянуться и не смог – изнывающие от тяжести пальцы потеряли сразу половину своей цепкости.

— Значит, вы ждете ее сегодня вечером?

– Тапочкин, мы пришли! – донесся из квартиры Катин голос.

Сегодня ведь среда.

«Вдвоем они меня вытащат!» – подумал Башмаков и зарыдал.

Миссис Ричардсон кивнула.

— Да, она придет в пять часов. Она ко мне сразу после работы едет.

Но зарыдал внутренне, боясь пошевелить даже лицом, потому что от малейшего движения гвозди вытаскивались из пробоин, доски кряхтели, а пальцы изнемогали. Он плакал, но глаза были совершенно сухие – слезы, тоже внутренние, соленой горечью переполняли рот.

Я украдкой взглянула на часы. До пяти совсем недолго, но Карен Кертис уже два дня не появлялась на работе.

И тут Олег Трудович услышал:

— Миссис Ричардсон, а вы в понедельник не заметили в ее поведении ничего необычного?

– Не плачь, шкет!

— Нет, все было как всегда, — ответила Эвадна Ричардсон. — Ей звонил Томас. Говорил, что завел себе новую подружку.

Голос был мужской, тяжелый и пространный, как колокольный звон. Эскейпер ощутил порыв густого табачно-одеколонного ветра, с трудом поворотил голову и обмер: перед ним возвышался инвалид Витенька, выросший до невероятных размеров. Его тележка величиной с платформу для перевозки экскаваторов занимала весь проезд, от тротуара до тротуара. На груди висела медаль «За отвагу» размером с башенный циферблат. Бурое морщинистое лицо, почти достигавшее балкона, напоминало растрескавшуюся землю, поросшую какими-то пустынными злаками, а перхоть в волосах белела, славно газетные страницы, брошенные в лесную чащу. Глаза же у Витеньки были не голубые, как прежде, а зияли чернотой потухших кратеров.

Она встала и отошла к камину. Подняв палец, она, похоже, принялась считать фотографии в рамках и остановилась на пятой.

– Не плачь! Видишь, я без ног, а не плачу!

– Я боюсь!

— Это мой внук, — сказала она, снимая с полки фото юноши в бакалаврской мантии. — Томас.

– Не бойся. Я тебя схороню!

Я взяла фотографию и сразу передала Майзон, лишь мельком посмотрев на молодого брюнета. Он был ниже и худее остальных парней. Рулевой, а не гребец.

– Но я не хочу прятаться. Я эскейпер…

— Она не планировала никуда уезжать? — спросила я.

– Да какой ты, к едреням, эскейпер! Тележку-то мою зачем разломал? Ну ладно, я тебя простил. Прыгай! – Витенька подставил бугристую ладонь с мозолями, похожими на вросшие в почву сердоликовые валуны.

Эвадна озадаченно покачала головой.

– А куда ты меня спрячешь?

— Она никуда не ездит. А если и ездит, то нанимает кого-то, чтобы за мной ухаживали. Ко мне каждый день приходят патронажные сестры, минут на десять, но все же… Я должна принимать лекарства при них: боятся, что перепутаю. Но они не готовят и не убирают.

– А вот куда…

— Ее ничего в последнее время не беспокоило?

Витенька быстро сжал пальцы, словно поймал пролетавшего мимо невидимого ангела, и поднес кулак к уху. На тыльной стороне ладони Башмаков увидел огромную синюю наколку «ТРУД».

— Да нет. О чем ей беспокоиться?

– Прыгай, не бойся! Все равно ты никуда не убежишь, а я спрячу. Тебе у меня здесь хорошо будет, как у мамки. Никто не найдет…

— Надеемся, что не о чем, — сказала Майзон. — И вы тоже, пожалуйста, не волнуйтесь понапрасну, но она сегодня не вышла на работу. Как вы думаете, где она может быть?

– Честное-пречестное?

Старушка снова встала.

– Честное-пречестное!

Через распахнутую балконную дверь были слышны взволнованные женские голоса:

— Давайте я ей позвоню.

– Тапочкин, хватит дурачиться, выходи!

Эвадна дошаркала до телефона и набрала номер дочери, но попала на автоответчик. Я видела, как Майзон отмахнулась от мухи. Эвадна положила трубку.

– А почему – «Тапочкин»?

— Миссис Ричардсон, постарайтесь вспомнить, не было ли…

– Убежал… Точно – убежал!

— Она поднялась на второй этаж, — сказала вдруг Эвадна.

– Как это убежал? От кого убежал?..

— На второй этаж? — эхом откликнулась Майзон.

– От нас. Он на балконе. У соседей. Я сейчас посмотрю…

Старушка кивнула.

«Вдвоем они меня вытащат!» – снова подумал Башмаков и хотел позвать на помощь.

— Да, я слышала. Музыка в заставке «Коронэйшн-стрит» как раз доиграла, и я услышала, как она поднимается по лестнице.

Но не позвал. Даже сейчас, изнемогая, он не понимал, чье имя должен прохрипеть. А на два имени сил у него уже не было. И пальцев на руках тоже не было, а была лишь бесполезная боль, намертво вцепившаяся в спасительный край ящика.

— А что в этом необычного?

– Тапочкин, ты здесь? – Голос жены раздался у него прямо над головой.

— Мы не пользуемся вторым этажом. Мне уже не хватает сил подниматься. Сплю я в комнате, которая раньше была задней гостиной. Пару лет назад из кладовки сделали ванную. Я много лет не поднималась наверх.

Витенька улыбнулся, сияя зубами, закованными в стальные кирасы, и снова подставил огромную ладонь:

– Прыгай, бабашка!

— А ваша дочь, значит, поднялась. Вы видели, как она спускалась оттуда?

Старушка не на шутку испугалась.

Возвращение блудного мужа

— Слышала. Минут через пятнадцать. Я помню, потому что была рекламная пауза. Я услышала, как она спустилась по лестнице и вышла через главный вход.

1

— Она с вами говорила? Попрощалась, может?