— Сука! — проговорил он, когда она выползла на сухое место перед ним. Он стоял над ней, направляя пистолет на ее растрепанную голову. Он сказал это громко — сколько ему хватило сил, но получился всего лишь какой-то сиплый звук. Она бросилась на него, занося руку. Она нашла нож, который он метнул в нее, — за ним она и уползла в камыши. Клинок вонзился ему в ногу, в голень ниже здорового колена, отчего боль прошла по всему его телу — через позвоночник отдалась в голове.

Он вскрикнул, отшатнулся, ухватил пистолет двумя руками и чуть не упал, когда девчонка рухнула на бок, потеряв равновесие от попытки удержать нож, который теперь торчал из его ноги.

— Ах ты, черт!.. — взвизгнул он.

Он выровнялся, выпрямился, невзирая на боль прицелился и нажал на спусковой крючок.

Спуск заело. Он нажал сильнее, попытался взвести боек еще раз, но затвор не двигался. Его пальцы словно потеряли способность двигаться. Он попытался взять пистолет другой рукой, но даже это оказалось ему не по силам. Его руки словно так захолодели, что не подчинялись приказам мозга. Он услышал, что издает какие-то кошачьи, хнычущие звуки, посмотрел на пистолет сбоку — может, он не снят с предохранителя, но предохранитель находился в боевом положении. Он попытался еще раз, но ничего не получилось. Он попытался зашвырнуть его, но тот словно прилип к ладони. Наконец все же пистолет соскользнул в темноту. Он полез в карман за вторым ножом, но потом — пошатываясь, чувствуя, что вот-вот готов потерять сознание — понял, что не может вытащить нож из ноги.

Девчонка все еще лежала на земле у его ног. Она, казалось, снова пытается встать, но ей это не удалось, и она снова свалилась на мягкое место, закинув руку назад, чтобы не упасть на спину.

Он нашел второй нож в кармане, вытащил его из ножен. Где-то сбоку краем глаза он видел множество маленьких взрывов, напоминающих фейерверк. Свет вспыхивал повсюду. Что-то со свистом проносилось над его головой. Он шагнул к ней, она посмотрела на него затуманенным взглядом.

И тут его ухватило, выровняло что-то извне, приковало к земле, обездвижило, словно все его части застопорило: мышцы, скелет — всё.

Девчонка посмотрела на него, и что-то в ее лице изменилось. Оно, казалось, расслабилось, ее плечи и грудь сотряслись, словно от смеха.

— Ага, — проговорила она, подтягивая под себя ноги, поднимаясь. Наконец она встала на колени. Пощупала голову с той стороны, откуда стекала кровь, посмотрела на ее темные пятна у себя на руке в свете оранжевых вспышек, потом перевела взгляд на него.

Он не мог пошевелиться. Просто не мог пошевелиться. Но он не был парализован (чувствовал, как напрягаются его мышцы, пытаясь сдвинуть его с места), но его застопорило, словно он был заколдован, совершенно обездвижен.

— Посмотри на свои руки, Вепперс, — сказала ему девчонка, возвышая голос над шумом новых взрывов. Мерцание огней выхватывало из темноты ее испачканное лицо, мокрые грязные волосы.

Глазами он еще мог шевелить и опустил взгляд на свои руки.

Они были покрыты тонкими серебряными нитями, посверкивающими на вспышках света.

— Откуда?..

— Ай-ай, — проговорил где-то рядом мужской голос. — Приятный вечер для этого, правда?

Из темноты вышел высокий, очень худой человек в свободных одеждах. Подняв глаза, Вепперс узнал Демейзена. Аватара едва удостоила его взглядом и подошла к девушке.

— Ну как вы?

— Никогда не чувствовала себя лучше. Думала, что вы далеко.

— Да. Была такая мысль. Вам помочь?

— Дайте мне минуточку собраться с силами.

— С удовольствием.

Он повернулся к Вепперсу, сложил на груди руки.

— Это делает не она, — сказал он. — Это я.

Вепперс не мог шевельнуть ни языком, ни челюстями. Ему даже дышать было тяжело. Потом словно тысяча маленьких жестоких иголок вонзились в него, словно тонкие, в волосок, проволочки обволокли все его тело и начали сжиматься, врезаясь в его кожу.

Из его рта вырвался хриплый слюнявый визг.

Аватара снова посмотрела на девчонку.

— Если только, конечно, вы не хотите прикончить его, — сказал он ей. Потом снова перевел взгляд на Вепперса, чуть нахмурился. — Но я бы не стал это делать. Муки совести — ужасная штука. — Он улыбнулся. — Так говорят. — Пожал плечами. — Если вы, конечно, не машина вроде меня, — пробормотал он. — Мне на такие вещи, как совесть, насрать.

Девушка заглянула в глаза Вепперса, в чью кожу медленно впивались проводки татуировки. Он никогда не испытывал такой боли, даже не думал, что бывает такая.

— Быстро, — сказала она и закашлялась, когда мимо них проплыло очередное облако дыма и горящих угольков.

— Что? — спросила аватара.

— Быстро, — сказала она. — Не ослабляйте. Сделайте…

Аватара заглянула в глаза Вепперса и кивнула девушке.

— Ну, вы видите, — сказал Демейзен. — Милая девочка, правда?

Боль, и без того невыносимая, бесконечно усилилась, в особенности вокруг его шеи и головы.



Удар милосердия последовал, когда голова Вепперса вывернулась на сто восемьдесят градусов, его и без того нелепое в крапинках крови лицо приняло совсем комическое выражение, когда волоски татуировки завились спиралью, поднялись и одновременно стали сжиматься, отчего его голова, казалось, сморщилась и убралась в себя, превратившись в бесконечно узкий цилиндр, исчезнувший в брызгах крови.

Ледедже не смогла не отвернуться. Она услышала звук — словно целую чашу с гнилыми фруктами опорожнили на землю, потом услышала и почувствовала, как мгновение спустя тело упало на траву рядом с ней. Она открыла глаза и увидела, как тело дернулось несколько раз, кровь все еще хлестала из перетянутой, перерезанной шеи.

Она почувствовала, что сейчас упадет в обморок, она оперлась на выставленные назад руки, чтобы не упасть.

— Аккуратный трюк, — сказала она, глядя, как из миниатюрных пристаней и сараев, где хранились игрушечные боевые корабли, выпрыгивают огненные плясуны и маленькие фонтанчики огня; огонь усиливался, и снаряды с ракетами начали рваться и разлетаться повсюду.

— Она переметнулась с вас на него, когда вы попытались задушить этого хера в кабинете посла Хьюэн, — сказал Демейзен, подходя к телу и пиная его, словно чтобы проверить — настоящее ли оно. — А на вас не осталось ничего, кроме замечательного загара.

Она снова закашлялась, оглянулась, впитывая глазами безумный хаос, воцарившийся вокруг них.

— Другие корабли, — сказала она. — Скоро. Нужно…

— Нет, не нужно, — оборвал ее Демейзен, потягиваясь и зевая. — Никакой второй волны не будет. Кораблей не осталось. — Он нагнулся, вытащил нож из безголового тела, которое теперь перестало подергиваться. — Осталось несколько штук для ребят из планетарной обороны — пусть почувствуют себя героями, — сказал он, разглядывая нож, взвешивая его в руке, переворачивая. Раздался громкий свистящий звук, последовавший сразу же за световой вспышкой, — снаряд из одного из охваченных огнем боевых кораблей; рука аватары дернулась с ошеломительной скоростью и отбила снаряд, летевший прямо ей в лицо, а сам он продолжал восхищаться ножом. Отбитый снаряд упал неподалеку в камыши, подняв высокий фонтан воды — белый с оранжевым отблеском на фоне грязной черноты. — Вообще-то я подумывал, не пропустить ли один из этих кораблей или даже для потехи не расстрелять ли самому соответствующие цели и сделать вид, что я ни при чем, — сказал Демейзен. — Но в конечном счете я решил не делать этого. Пусть на земле останется больше свидетельств. Кроме того, некоторые Ады всего лишь перешли в спящий режим и все еще держат своих обитателей. Может быть, удастся кого-то спасти, если там остался еще кто-то, не потерявший разума.

Аватара вытянула перед собой руку, и татуировка — сверкающая, новенькая — съехала с тела Вепперса, неторопливо образовала спираль в воздухе, похожую на перекати-поле на стерне, а потом обвилась вокруг руки аватары, словно раскрученная ртуть, и исчезла, растекшись по его коже на предплечье и выше.

— И эта штука все время была живой? — спросила Ледедже.

— Да. Не то чтобы живой, но охеренно разумной. Настолько разумной, что у нее даже имя есть.

Она протянула руку, пока он переводил дыхание.

— Не сомневаюсь, что есть, — сказала она. — Но… меня избавьте.

Демейзен ухмыльнулся.

— Шлеп-автономник, личная защита, оружие — все вышеперечисленное, — сказал он, снова потягиваясь, словно татуировка расползлась по всему его телу и он теперь проверял, как она сидит.

Он посмотрел на нее.

— Вы готовы вернуться? Если вы собираетесь возвращаться?

Она сидела, опираясь на закинутые назад руки, один ее глаз был залит кровью, все тело болело, чувствовала она себя — хуже некуда. Она кивнула. Пожалуй.

— Хотите это? — он протянул ей нож рукоятью вперед.

— Пожалуй, — сказала она, беря нож, а потом с трудом поднимаясь на ноги — он другой рукой поддержал ее. — Семейная реликвия. — Она посмотрела на аватару, нахмурилась, сказала: — Их было два.

Он покачал головой, произнес «шшш», нагнулся и поднял второй нож, лежавший на земле. Он вытащил двойные ножны из кармана Вепперса и с поклоном передал все это Ледедже.

Игрушечный боевой корабль, все еще причаленный к пристани и охваченный огнем от носа до кормы, внезапно вздыбился в середине и, взорвавшись, переломился, разбрызгивая вокруг пламя, раскидывая вокруг обломки, осколки и сердито завывающие снаряды и ракеты. Первый вырвавшийся из расколотого корабля огненный столб на мгновение высветил два серебристых овоида, стоявших на острых концах на невысоком маленьком островке; потом они исчезли — так же быстро, как и появились.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Посла Хьюэн повысили в должности, прежде чем убрать с Сичульта, — так было принято. Даже самое ограниченное вмешательство, предложенное и санкционированное ею, было превышением того, что строжайшим образом допускалось в данных обстоятельствах. Она оставила свой пост, улетела домой, следующие несколько лет занималась воспитанием сына, а следующие несколько веков ничуть не жалела о том, что сделала.



Пикет класса «Ненавидец» «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений» предстал перед Специально образованным следственным комитетом по выяснению обстоятельств произошедшего вокруг Сичультианского Энаблемента в виде самым невероятным образом татуированного хромающего карлика-альбиноса с затрудненной речью и двойным недержанием. С него были быстро сняты все обвинения, и было решено, что он действовал в рамках допустимых и (для класса «Ненавидец») ожидаемых злодеяний, и он вернулся к своему обычному заданию — пребывать в постоянной боевой готовности и изредка прерываемому одиночеству в глубинах ледяной пустоты, ждать, чтобы что-нибудь случилось, и стараться не разочаровываться, когда ничего не случается.

От своих коллег по классу «Ненавидец» и других кораблей ОО он получил именно те поздравления и одобрения, которых можно было ожидать за его действия в области Цунга и Квина, все они были густо приправлены завистью. Для него это представляло почти такую же ценность, как и изящно воспроизведенные записи столкновения.

Он немало времени проводил на и рядом с более крупными классами ВСК — чтобы не было скучно. Его аватара Демейзен продолжала вести себя эпатажным образом.



Репутация Вепперса продержалась еще несколько недель, но когда недели перешли в месяцы, а месяцы в года, она рассыпалась в прах, по мере того как стали всплывать истории о его жестокости, жадности, эгоизме и черствости не только к своим людям, но и к своей планете. Прошло десять лет, прежде чем историки, принадлежащие к правому течению, попытались восстановить его репутацию, но эти попытки провалились.



Йайм Нсокий на самом деле все это время была агентом ОО, глубоко внедренным в Покойню, пусть при этом она в некотором смысле и сама об этом не знала, поскольку сначала пошла на это, а потом согласилась на то, чтобы воспоминания об этой договоренности были стерты из ее памяти. В любом случае, ввиду того, что даже в одной из наиболее успешных за последние несколько веков операций под руководством специальных агентств ей отводилась чисто вспомогательная роль, она покинула Службу Покойни. Сделала она это скорее от разочарования, чем отвращения, но так или иначе из Покойни ушла.

Она вернулась в свой дом на орбитали и начала успешную карьеру в сфере политики, начав с должности супервайзера по чрезвычайной подготовке у себя дома на Плите, а в конечном счете стала представителем всей орбитали. Как и все иерархические должности в Культуре, эта была почти исключительно почетной, номинальной, но тем не менее она считала свои достижения более чем удовлетворительными.

Свою личную жизнь она устроила циклически, пребывая то бесполой, то становясь мужчиной, то женщиной; каждый из этих периодов длился около десяти лет. Она обнаружила, что может устанавливать нежные, наполненные смыслом отношения (с приятной наружности партнером противоположного пола, когда она не была бесполой) на каждом из этих этапов, но готова была первой признать, что настоящая страсть и истинная любовь — если только таковые существуют — были ей недоступны.



Бывший Наступательный корабль ограниченного действия «Не тронь меня, я считаю» на короткое время вернулся на Забытый ВСК «Полное внутреннее отражение», а потом вернулся к бродяжнической жизни. Он нашел себе новые хобби.



Хибин Джаскен отсидел некоторое время в тюрьме за соучастие в некоторых из ставших известными преступлениях его хозяина, впрочем, его усилия по спасению тех, кто уцелел в пожаре вокруг Эсперсиума, и чистосердечное сотрудничество с властями были учтены при вынесении приговора.

По освобождении он стал консультантом по вопросам безопасности и успешным предпринимателем, ведущим относительно скромный образ жизни и жертвуя большую часть заработанных денег на благотворительные цели, в первую очередь на детей-сирот и инвалидов. Он принял активное участие в переоборудовании Колеса «Ореол 7» в мобильный дом отдыха для детей из семей банкротов и неимущих и стал горячим сторонником движения (в конечном счете увенчавшегося успехом) против практики генной интаглиации.

ЭКК «Бодхисаттва», когда его Разум был помещен в новый корпус класса «Эскарпмент», остался закрепленным за секцией Покойни, но впоследствии много времени тратил на исследование — и очень тщательное — Падших и Непадших Булбитианцев, предполагая опубликовать в будущем работу на эту тему.



Ауппи Унстрил воссоединилась с реконфигурированным, несколько изменившимся Ланьяресом Терсетьером. Их связь продолжалась недолго. Адмирал-законодатель Беттлскрой-Биспе-Блиспин III оказался на грани суда, разжалования и полной катастрофы — как персональной, так и семейной, — пока ДжФКФ пыталась решить, является ли то, что стало следствием событий в Сичультианском Энаблементе в целом и Цунгариальном Диске в частности, по существу полной или абсолютной катастрофой или чем-то вроде небольшого триумфа.

С одной стороны, ДжФКФ утратила влияние и доверие, Культура больше не хотела дружить с нею, они претерпели унижение в неожиданно и ужасающе разгромном боестолкновении, им пришлось отказаться от руководящей роли на Диске (и что хуже всего, уступить эту роль Культуре), а НР недвусмысленно известила их, что будет внимательно следить за всеми их действиями.

С другой стороны, все могло кончиться гораздо хуже. И, вероятно, признание того, что все кончилось плохо, способствовало бы еще большему ухудшению положения.

Беттлскрой-Биспе-Блиспин III был должным образом повышен в звании до главного адмирала-законодателя высшего ранга соединенных флотов и награжден несколькими весьма внушительными медалями. Он был назначен ответственным за поиски новых способов произвести впечатление на Культуру, успокоить ее и — в конечном счете — мимикрировать под нее.



Чейлиз Дочьхайфорна, спасенная от Ада и мучений после многих субъективных десятилетий и большей части двух жизней, была извлечена из спящих остатков одного из Адов, существовавших под дорогами имения Эсперсиум на Сичульте, и помещена во временное восстановительное Послежитие в субстрате на ее родной планете Павуле. После этого она дважды встречалась с Прином: в первый раз, когда он пришел посетить ее во время ее реабилитации, и еще один раз гораздо позднее.

Она обнаружила, что у нее нет желания возвращаться в Реал. Она стала виртуальным эквивалентом самой себя, и теперь уже возврата не было. Другая Чей, не пережившая того, что пережила она, уже существовала в Реале и во многих отношениях и была настоящей Чей, а она, пережившая Ад, стала чем-то совершенно иным. Она все еще питала какие-то чувства к Прину и желала ему всех благ, но совершенно не чувствовала необходимости становиться частью его жизни. У Прина в конечном счете сложились счастливые и длительные отношения с представителем Филхин, и Чей была рада за него.

К этому времени она нашла для себя новую роль. Она решила остаться существом освобождения и завершения в Виртуале: ангелом смерти, который приходил за людьми, прожившими счастливые, замечательные жизни в Послежитиях и теперь (устав уже и от множества жизней, прожитых по окончании биологической) были готовы раствориться во всеобщем сознании, подстилающем Рай, и прекратить свое существование окончательно.

В это время она и встретила Прина во второй раз, несколько субъективных веков спустя.

Они едва узнали друг друга.



Культура Адов (уже и без того претерпевшая непоправимый ущерб после событий на Сичульте и свидетельств людей вроде Прина) на удивление быстро (с учетом странного и волатильного разнообразия связанных с этой культурой народов, существ и эндемичных нравственных законов) была предана анафеме во всей цивилизованной галактике, и уже следующим биопоколением их отсутствие воспринималось как нечто само собой разумеющееся — как неотъемлемая часть того, что делает тебя цивилизованным существом.

Эти изменения привели в восторг Культуру.



Ледедже И\'брек (Квин-Сичультса Ледедже Самваф И\'брек д\'Эсперсиум — таково было полное имя, которое она приняла, став полноправным гражданином Культуры) поселилась сначала на ВСК «Здравомыслие среди безумия, разум среди глупости», совершила нечто вроде длительной экскурсии по галактике. А потом, двадцать лет спустя, поселилась на орбитали, называвшейся Хуркслип, где, будучи средних лет, соорудила, главным образом вручную, полномасштабную копию площадки морских боев, которая прежде была ей известна как водный лабиринт, и оснастила его действующими моделями боевых кораблей. Они могли приводиться в действие мышечной силой, но каждый был оборудован надежным коконом, обеспечивающим полную безопасность того, кто в ней находился. Эта площадка на долгие годы стала аттракционом, привлекавшим бесчисленные толпы туристов.

Она так никогда и не вернулась на Сичульт, никогда больше не видела Джаскена, хотя он и пытался связаться с нею.

Она родила пятерых детей от пятерых отцов, а к концу жизни у нее было более тридцати пра-пра-пра-правнуков, что по стандартам Культуры считалось почти неприличным.

ЭПИЛОГ

Ватюэйль, реконфигурированный еще раз и вернувший себе то, что ему хотелось называть своим настоящим именем (хотя оно таковым и не было), попивал аперитив на террасе ресторана. Он смотрел, как за темным озером заходит солнце, и слушал стрекот насекомых в кустах и виноградных лозах поблизости.

Он проверил время — она, как всегда, опаздывала. И что такое с головой у поэтов?

«Ах, какая это была долгая ужасная война», — лениво подумал он.

Он, конечно же, был предателем. Он давным-давно был внедрен в ряды противников Адов тем, кто хотел, чтобы они продолжали существовать вечно, а он в то время поддерживал эту точку зрения отчасти из чистого чувства противоречия, а отчасти из отчаяния, которое он испытывал иногда, периодически (во время его долгой, долгой жизни), видя откровенную самоуничтожительную глупость и разрушительность огромного числа видов разумной жизни, в особенности метатипа, известного как пангуманоиды, принадлежать к которому он и сам имел сомнительную честь. Вы хотите страданий, боли и ужасов? Я дам вам страдания, боль и ужасы…

Но потом, со временем, сражаясь снова, снова и снова, он изменил свое мнение. Жестокость и желание главенствовать и подавлять стали снова ему казаться ребячеством и глупостью, как он воспринимал их когда-то раньше, давным-давно, но каким-то образом отрекся от этих мыслей.

И потому он раскрыл все тайны, выдал всех, кто этого заслуживал, и с удовольствием наблюдал за тем, как то, за что он вызвался сражаться раньше, на его глазах превращается в жалкое презренное ничто. Пусть Ад их спасет.

Навсегда останутся люди, которые никогда не простят ему предательства, но это была их проблема. Они, конечно, должны были бы догадаться, но им ничего такого и в голову не пришло.

Вот что общего было у всех предателей: по меньшей мере, один раз в жизни они уже поменяли свое мнение.

Он сделал себе заметку на память: никогда больше не настаивать на том, чтобы пробиваться наверх из рядовых. Он наконец убедил себя, что уже выучил все соответствующие уроки, возможно, повторил их не один раз, и этот процесс начинал уже попахивать чистой воды мазохизмом.

Солнце, садясь за горизонт, медленно обретало большую яркость, оно соскальзывало ниже длинной извилистой линии тучи и сияло в полосе чистого воздуха томным умирающим величием, мглистым оранжево-красным пятном на тонком желтом серпе неба. Он следил за диском звезды, начинающей сваливаться за линию темных далеких холмов по другую сторону долины. Ближе к нему окаймленное бездвижным безмолвным лесом озеро приобрело цвет чернил.

Он наслаждался зрелищем медленного заката.

Он подумал, что от первых рассветных лучей и в течение всего дня солнце светило так ярко, что смотреть на него было невозможно; на него можно было долго смотреть, по-настоящему его видеть, разглядывать, изучать, должным образом им восхищаться, когда оно представало перед тобой словно усталое — полускрытое за дымкой атмосферы с ее грузом дневной пыли — и готовое совсем скрыться из виду. Он, наверное, испытывал это чувство на сотне планет, но по-настоящему обратил на него внимание только теперь.

Интересно, подумал он, можно ли это считать поэтическим прозрением. Наверное, нет. А если да, то такая мысль уже приходила в голову бессчетному числу поэтов. И все же, когда она придет, он скажет ей об этом. Она, скорее всего, фыркнет, хотя это будет зависеть от ее настроения. Она может перекосить лицо, принять издевательское выражение и сказать, что он переходит — делая это неловко, хотя и обаятельно — на ее территорию. Под глазами у нее, когда она говорила такие вещи, появлялись крохотные морщинки. Ну, ради одного этого стоило ей сказать то, что было у него на уме.

Он услышал шаги. Метрдотель подошел к нему по террасе, чуть поклонился и щелкнул каблуками.

— Ваш столик готов, господин Закалве.