— Обычный гардероб артистки провинциального театра, — твердо заявил врач.

Раньше Сара редко отлучалась из агентства. То ее ждали клиенты, с которыми необходимо было встретиться, то предстояло подписать несколько важных договоров, и она решила, что время от времени будет наведываться в Венис вместе с Джейн. При каждом их перемещении Сара тщательно следила, чтобы за ними не было «хвоста». Для этой цели она использовала бронированную машину с затененными стеклами и усиленной ходовой частью. Маршруты приходилось выбирать непредсказуемые, постоянно меняя направление движения, — Сара считала, что так легче избавиться от нежелательного наблюдения.

Однажды, когда они с Джейн пересекали стоянку перед охранным агентством, произошел странный инцидент. Сара закрыла дверцы машины, полезла в сумочку за магнитной картой, чтобы с ее помощью проникнуть в здание через служебный вход, и вдруг в их сторону с лаем бросилась собака. Это было существо, о котором трудно сказать, трогательное оно или абсолютно нелепое: песик йоркширской породы с ярким бантом между ушами и в красном капюшоне, украшенном сердечком святого Валентина. Из-за железной изгороди, окружавшей стоянку, тоненьким голоском что-то выкрикивала девочка — без сомнения, имя собачонки, проникшей за ограду через дырку, которую она прорыла у основания столба. Сара увидела, что лицо Джейн залила смертельная бледность, молодая женщина резко взмахнула руками, словно крохотная тварь могла броситься на нее и перегрызть горло. Кажется, исходящий пеной доберман и тот не смог бы внушить ей большего ужаса.

— Не дайте ей приблизиться! — кричала Джейн, показывая Саре на собачонку. — Стреляйте! Убейте ее! Скорее! Вы что, не понимаете?!

Пронзительные нотки в голосе молодой женщины напугали ирландку, и она схватилась за револьвер. Пес, однако, встал от них метрах в двух, словно заколебавшись, стоит ли к ним приближаться, и высунул маленький розовый язычок. Его, безусловно, остановил страх, написанный на лицах обеих женщин. Повернувшись вокруг своей оси, собачонка побежала в обратном направлении и вскоре уже была в объятиях хозяйки, которая принялась строго отчитывать ее за самовольную отлучку.

Сара посмотрела на свою спутницу. Лицо Джейн было искажено страхом, руки дрожали. Она едва держалась на ногах, и Сара была вынуждена довести Джейн до стены, о которую та оперлась.

— Вы так боитесь собак? — спросила Сара с сомнением. — Я хочу сказать — таких, с виду безобидных собак?

— Да, — заикаясь, проговорила Джейн, зубы которой выбивали частую дробь. — И детей тоже… особенно мальчишек с перебинтованной рукой. Они крайне опасны. Ни под каким видом нельзя дать им приблизиться.

— «Мальчишек с перебинтованной рукой…» — машинально повторила Сара, ничего не понимая.

— Именно, и еще девчушек, которые прижимают к груди букетик цветов или куклу. Они не менее опасны, чем собаки.

— Успокойтесь, — мягко произнесла Сара. — Когда мы вернемся, вы попытаетесь мне все объяснить.

— Вряд ли я смогу, — прошептала Джейн. — Вы мне все равно не поверите.

— И все-таки можно попробовать, — нервно заметила ирландка, открывая дверь служебного входа.

ГЛАВА 15

Как это ей объяснить? Джейн порой оказывалась совсем в ином мире, о существовании которого Сара не подозревала. Кактус называл это магазином аксессуаров и ехидно посмеивался, находя определение удачным. Джейн тот страшный мир напоминал театр: есть сцена, где происходит действие, предусмотренное контрактом, за ней — кулисы, где открывается ад. Там и находится магазин аксессуаров, в самом конце, затерянный в лабиринте коридоров, загроможденных расписанными холстами ветхих декораций. По крайней мере таким видится ей этот мир в снах. В реальной жизни, наверное, это что-то совсем другое. Там создается инструментарий смерти, плод фантазии гробовщиков-инженеров, бывших сотрудников ЦРУ, отправляемых в отставку, как только их воображение иссякает. Лишь посетив их мастерские, начинаешь понимать, до какой степени справедливы слова Кактуса: «Неправдоподобное — лучшее орудие профессионального убийцы, ибо человек с улицы не обладает богатым воображением. Его страхи заключены в тесную оболочку банальной, стандартной и хорошо знакомой опасности. Значит, легко нейтрализовать его защиту, потому что неправдоподобное, как правило, не заставляет человека мобилизоваться для сопротивления».

Разве Сара в состоянии это понять? Да, она прекрасно владеет оружием, но еще не побывала в Зазеркалье. Отчего бы ей бояться маленьких собачек, таких обезоруживающе трогательных, подползающих к вам на брюхе с высунутым розовым язычком? А стоило бы! Джейн приходилось использовать этих животных, наряжая их в крохотные пальтишки, начиненные взрывчаткой и радиоуправляемым детонатором. Не так уж трудно провернуть это дельце. Достаточно приобрести в лавке для домашних животных эластичный комбинезон с душещипательной надписью «Привет! Меня зовут Дружок!», распороть его, подложить туда взрывчатку, раскатав ее как обычный кусок слоеного теста. Вот чем удобен пластит: своей пластичностью. С ним можно работать, как с глиной, — изменять его форму, мять, делать из него статуэтки, игрушки, пепельницы. Без особого труда можно зашить изрядное его количество в одежду для собак. Антенна монтируется в ошейник. Животных дрессируют, чтобы они с лаем подбегали к тем, на кого им указывают. Нужно подождать, чтобы собака добежала до цели, нажать кнопку на пульте дистанционного управления, и дело в шляпе. Конечно, необходимо принять меры предосторожности и спрятаться в укрытие в момент взрыва: за углом дома, за припаркованным автомобилем, чтобы защитить себя от осколков.

«Лично я не люблю радиоуправляемые взрывные устройства, — всегда говорил Кактус. — Они ненадежны. С ними всегда рискуешь, особенно сейчас, когда развелось множество телеуправляемых игрушек. Недостаточно просто кодированного сигнала, подобный сигнал может быть не вовремя послан другим прибором — переговорным устройством постового, мобильником служащего, рацией патрульной машины или даже пультом мальчишки, который пускает самолетики на игрушечном аэродроме. Если такое произойдет, то собаку разорвет прямо у вас на руках, превратив в кровавое месиво всю нижнюю часть вашего тела. Сколько раз такое случалось! Нет, от электроники лучше держаться подальше. Эти изобретения требуют идеальных условий, что довольно редкая вещь в нашем ремесле».

Вот почему Джейн предпочитает старые, испытанные временем средства, которые и изготовить не сложно, и не требуется никаких специальных знаний, чтобы пустить их в ход. Такая взрывчатка, как тротил, может сработать от обычного взрывателя гранаты. Достаточно приласкать собачонку, указать ей на цель и дернуть за чеку в тот момент, когда она готовится к прыжку. Животное тогда становится гранатой на четырех лапах. Для этого нужно лишь знать, с какой скоростью собака перемещается, и определить расстояние, что она сможет преодолеть за четыре секунды — время, после которого раздается взрыв. Правильно рассчитав расстояние, нетрудно вычислить место, откуда можно выпускать животное на цель, то есть человека, которого нужно устранить.

Разве у вас вызовет подозрение очаровательная маленькая собачонка, бегущая к вам что есть духу, в красной попонке с ошейником, отделанным фальшивыми бриллиантами? Телохранители редко обращают внимание на такие объекты, к тому же они никогда не смотрят на то, что у них под ногами. Использование собаки просто незаменимо, когда речь идет об убийстве женщины, ребенка или старика.

«Следует помнить, — издавал Кактус очередной мерзкий смешок, — что иногда такие вот четвероногие гранаты преподносят неожиданные сюрпризы. Порой случается, что чертова животина вдруг разворачивается на полдороге бог знает почему, и несется прямо на вас. И тот, кто ее послал, оказывается один на один с этой готовой взорваться бомбой, которая к нему вернулась! Поэтому важно как следует выдрессировать собаку».

Существуют подпольные псарни, где собак натаскивают именно для таких дел. Джейн нередко пользовалась их услугами. Техника все время развивается, а вместе с ней и человеческая хитрость, тесно связанная с подозрительностью. Джейн известно, что теперь таким собакам помещают взрывчатку под кожу при помощи операции, что позволяет посылать к цели животное без одежды. Для этого отбирают преимущественно длинношерстных или покрытых курчавой шерстью собак, чтобы скрыть смертоносную «опухоль» на теле собаки. Джейн проконсультировалась у одного подпольного ветеринара, занимавшегося такого рода операциями. Он ей показал, как производится подобная имплантация: на ее глазах он сделал надрез на эпидермисе усыпленной с помощью наркоза собаки, чтобы его клиентка видела, как распределяется взрывчатка под жировым слоем кожи. Речь шла, разумеется, о телеуправляемых бомбах.

«Огромный разрушительный эффект, — объяснял ветеринар Джейн. — Пусть небольшой размер заряда не вводит вас в заблуждение. Если использовать собаку с курчавой шерстью, адская машина останется абсолютно незамеченной, о ней можно догадаться, только ощупав животное».

Заказывать собаку необходимо заблаговременно, чтобы шрам успел зарубцеваться. Таких подготовленных животных ветеринар содержал в специальном помещении, изолированном от любого проникновения электромагнитных волн, которые могут привести к случайному взрыву.

Но магазин аксессуаров поставляет не только животных, ведь есть люди, которые совершенно к ним равнодушны, или аллергики, например: они на пушечный выстрел не подойдут ко всему, что природа оделила шерстью или перьями. Эти постараются держаться подальше от самой очаровательной шавки. Именно для такой клиентуры в магазине аксессуаров заготавливаются дети. Старый как мир, но по-прежнему действенный трюк. Разве можно заподозрить в злом умысле пятилетнего карапуза с перебинтованной рукой, который во второй — здоровой — держит потертого плюшевого медвежонка? Кому придет в голову, что гипс, сковывающий ручонку малыша, не что иное как взрывчатка? Взрывчатка, приводимая в действие радиоуправляемым детонатором!

Джейн приходилось встречаться с расплывшейся от жира женщиной, которая по просьбе клиентов поставляла таких детишек-бомб. Толстуха, называвшая себя мамашей Муган, управляла «сиротским приютом», похожим на безмолвное царство, состоявшим из похищенных в раннем возрасте ребятишек, которым она постоянно колола транквилизаторы. Странные дети с потерянным взглядом, обязанные повиноваться малейшему движению ее глаз или пальцев.

Мамаша Муган… Джейн помнит ее отвратительный прогорклый запах, жирные, как ляжки кабана, руки, огромное лицо, пробуравленное крохотным ротиком, всегда тщательно обведенным карандашом для губ и вымазанным ярко-красной помадой. Нет, не ярко-красной, а скорее царственно-пурпурной. Мамаша Муган готовила исполнителей исключительно для убийств политических лидеров. Она обучала детей подбегать на улице к нужным людям с улыбкой и с букетом цветов в руках, заставляла их носить под одеждой плотный корсет, который в любой момент можно было наполнить взрывчаткой, о чем бедняги, разумеется, не подозревали. Детям она объясняла, что корсет необходим, поскольку они страдают сколиозом. Мамаша Муган без конца повторяла, что они должны слушаться ее беспрекословно, и тогда в один прекрасный день их усыновит какой-нибудь добрый человек. Такие дети шли по очень высокой цене. «Ведь это товар разового употребления, — хихикала она, пересчитывая купюры, — а он всегда дорог!»

Надо отдать ей справедливость, мамаша Муган не пыталась делать вид, будто привязана к своим питомцам. Отец продал ее в восьмилетнем возрасте в бордель в Новом Орлеане, где содержались маленькие девочки, и у нее было достаточно времени, чтобы ее душа окончательно очерствела. Она любила вспоминать об этом и охотно рассказывала о тяготах, выпавших на ее долю в детстве. Принаряженная, мамаша Муган производила впечатление добропорядочной тетушки, собирающейся отправиться чартерным рейсом для пожилых на отдых в Майами. Она обожала голубоватую воду для полоскания рта, очки в форме бабочки с розовой пластмассовой оправой и сентиментальные романы, которые исторгали из ее груди громкие печальные стоны.

У Джейн мамаша Муган вызывала страх, и она старалась встречаться с ней реже. Теперь Джейн как ни напрягает память, все равно не может вспомнить, приходилось ли ей покупать у мамаши Муган ребенка, готовя покушение. Она надеется, что этого не было. Джейн убеждает себя, что она просто посещала «сиротский приют» в компании Кактуса, и старается в это поверить.

Вот почему она так боится маленьких собачек, мальчишек с перевязанными руками и девочек, прижимающих к сердцу кукол, начиненных взрывчаткой.

Но как объяснить все это Саре?

ГЛАВА 16

Ирландка выслушала откровения своей подопечной, не произнеся ни слова. Сара испытывала нечто вроде восхищения Джейн, прожившей много лет в такой близости с убийцами, и вместе с тем тревогу, что привела к себе человека, вызывающего у нее ужас. Теперь она окончательно убедилась, что Крук ошибался. Джейн ничего не выдумывала. Воспоминания, которые врач считал безвозвратно утраченными, постепенно всплывали на поверхность ее памяти. Джейн была наемной убийцей, владеющей всеми тонкостями своего ремесла. Исполнительницей приговоров, доведенной до совершенства стариком, которого она называла Кактусом (если, конечно, это прозвище не было закодированным именем). Сара даже задавала себе вопрос, не случалось ли Джейн выполнять такую работу для ЦРУ или какой-либо подобной организации. У нее было неприятное ощущение, будто она открыла дверь и к ней вползла ядовитая змея, чей инстинкт убийцы только ждал своего часа, чтобы вновь пробудиться к жизни.

— Догадываюсь, о чем вы думаете, — вдруг произнесла Джейн. — Я вызываю у вас отвращение, правда? Но ведь я имею право использовать свой шанс. Мне очень хотелось бы воспользоваться тем, что со мной произошло, и все начать сначала.

— По этой причине вы и не желали ничего знать о вашей прошлой жизни. Сознательно или нет, но вы чувствовали: в ней было много неприятных обстоятельств.

— Конечно. Но пока это только образы, роящиеся в моем мозгу, и я не чувствую себя исполнительницей всех этих злодеяний: я отстранена от них, словно просто смотрю фильм по телевизору.

— Нужно будет поговорить об этом с Круком, — сказала Сара. — Объяснить ему, что он ошибается. Вы отнюдь не мифоманка, а объект преследования, который пытаются устранить. Возможно, те, кто прежде прибегал к вашим услугам, сегодня предпочитают избавиться от опасного свидетеля.

Джейн пожала плечами. Ее лицо осунулось, глаза ввалились — она выглядела усталой.

Сара набрала номер Крука. К сожалению, в данный момент он не мог отлучиться из больницы и попросил женщин встретиться с ним после рабочего дня. Свидание было назначено в небольшом французском кафе в деловой части города.

Внезапно ирландка поняла, что ей не дает покоя мысль — как можно скорее удалить Джейн от Дэвида. Не упустив случая прослушать весь их разговор, он умолял мать привести к нему ее новую клиентку и постоянно пытался связаться с Сарой по телефону. Она твердо решила не отвечать на эти звонки.

— Я не требую слишком многого, — проговорила вдруг Джейн, в ее голосе прозвучала усталость, — а хочу только одного — чтобы обо мне забыли. Сегодня я не способна совершить то, о чем мне приходится вспоминать. Я стала другой. Несчастный случай лишил меня самой отвратительной части моей личности… моей агрессивности или же безумия. Какая-то пружина во мне лопнула, возможно, та, которая заставляла меня убивать. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да, — подтвердила Сара, — но, к сожалению, я не специалист по душевным недугам.

— Мне кажется, в случае со мной пуля в какой-то мере произвела лоботомию. Вам не кажется? — спросила Джейн, сверкнув глазами в безнадежной попытке хоть как-то оправдаться. — В одном медицинском журнале я прочла, что лоботомия лишала пациентов их агрессивных наклонностей. Думаю, пуля, прошедшая через мой череп, привела к тем же последствиям. В этом случае я уже не представляю никакой опасности для окружающих. Можно дать мне шанс заново построить свою жизнь.

— Всей душой желаю вам этого, — вздохнула Сара. — Крук должен нам высказать свое мнение по этому поводу. Пойдемте, пора.

Они вышли из здания охранной службы и направились к месту встречи с Круком. Сара терпеть не могла деловую часть города с ее башнями из стекла и бетона, напоминающими готовые к старту космические корабли. Для нее это был мир, придуманный для мужчин, полный фаллических символов и холодных поверхностей.

С высоты это должно напоминать огромную яму, утыканную колючками. Есть от чего прийти в негодование инопланетянам, если они вдруг захотят здесь высадиться!

Добравшись до французского кафе, Сара и Джейн устроились за столиком. В этот час здесь было еще достаточно свободных мест. Множество издателей назначали свидания своим авторам в этом заведении, обставленном под старину, которое в чем-то копировало знаменитое кафе «Алгонкин» в Нью-Йорке. Они заказали анисовку, которую здесь из снобизма подавали с дырявыми ложечками, словно речь шла о настоящем абсенте. «Напиток, который обожали поэты всех времен», — уточнялось в меню.

Вскоре появился Крук, время от времени бросавший нетерпеливый взгляд на свои часы «Ролекс» в золотом корпусе. Саре не нравилась его манера демонстрировать свое превосходство и непоколебимую уверенность в себе, часто свойственную врачам, которым, по их мнению, недостаточно воздают должное окружающие их простые смертные. К тому же привычка всегда извлекать выгоду из когда-то оказанных им своим пациентам услуг делала его в глазах Сары субъектом весьма несимпатичным.

— Ну, — небрежно спросил Крук, усаживаясь, — что там у вас стряслось?

Сара принялась пересказывать ему историю, произошедшую на стоянке, стараясь говорить как можно тише и не привлекать внимание посетителей. Она выразила сомнение в том, что его диагноз оказался правильным, и именно это заставило ее совершить непростительную ошибку. Поглощенная рассказом, она слишком поздно заметила боковым зрением перемещавшуюся в направлении их столика темную фигуру и бурную жестикуляцию официанта. Повернув голову, Сара увидела лишь чернеющий силуэт, потому что незнакомец стоял против света. Впрочем, она не пыталась даже рассмотреть его лицо, ее глаза остановились на оружии, нацеленном в их сторону. Это был автоматический пистолет «Токарев», устаревшее оружие с облупившимся от времени бронзовым корпусом, изготовлявшееся в бывшем Советском Союзе. Никогда прежде в критических ситуациях Сара не чувствовала себя такой тяжелой и неуклюжей! Резко оттолкнувшись от пола, она перемахнула через стол, чтобы свалить Джейн на пол, и у нее возникло ощущение, будто она застревает в вязком желе. Собственная грудь показалась ей огромной: она мешала, затрудняла и замедляла движения. Чтобы действовать быстрее, Сара должна была бы оторвать эту проклятую грудь, избавиться от нее, как самолет, чтобы набрать скорость, освобождается от части горючего. В тот момент, когда Саре удалось опрокинуть Джейн, она почувствовала, что в бок ей попала пуля. Словно в нее с силой бросили мешок с песком, и она поразилась, что крохотный кусочек свинца может произвести такой удар.

Агрессор разрядил всю обойму, но после первого же выстрела посетители, толкаясь в панике, бросились к выходу, поэтому ему было трудно попасть в цель. Сара, в стремительном прыжке зацепив скатерть, полетела вниз, под звон стаканов и посуды, и упала на пол, накрыв Джейн своим телом. Ей было трудно дышать. Одна из пуль, попав в бронежилет, расплющилась, повредив ей несколько ребер, другая раздробила на мелкие кусочки мраморный карниз над ее головой, отчего во рту появился привкус мела.

Киллер стал отступать к двери, выпустив оставшиеся пули, одна из которых вошла в пол, совсем рядом с головой Джейн, после чего скрылся, смешавшись с толпой. Он был высокого роста, в старой куртке, пестрой вязаной шапке, его лицо полностью закрывали огромные очки мотоциклиста и алый шарф.

Джейн попыталась выбраться из-под Сары, придавленная ее тяжестью, и этого движения оказалось достаточно, чтобы ирландка взвыла от боли. У нее было впечатление, что кто-то вспарывает ей грудную клетку, словно ударяют кулаком в надутый бумажный пакет.

В кафе поднялась страшная суматоха. Вопреки обыкновению, авторы топтали своих издателей, молодые девицы с криками ужаса спасались, пронзая по пути каблучками-шпильками ладони мужчин, передвигавшихся на четвереньках. Наконец Саре удалось приподняться и встать на колени. Только тогда она увидела Крука. Он лежал на спине, его рубашка задралась, обнажив жирное брюшко. Изо рта врача вытекала струйка крови, а на уровне груди образовалась темная вязкая лужица. Сара наклонилась к нему. Крук был в шоке, его глаза казались стеклянными. Одна из пуль, предназначавшихся для Джейн, угодила в ее бывшего спасителя. Сара приподняла его голову и попыталась с ним заговорить, надеясь, что он не отключится. Крук терял много крови, и, судя по всему, его ранение было серьезным. Расстегнув до конца рубашку, Сара установила, что пуля прошла в верхней части левого легкого, недалеко от сердца. Из раны со свистом выходила кровавая пена — доказательство того, что пробито легкое.

Джейн лежала поблизости от Крука, прислонившись спиной к основанию колонны. Она была бледна, рот открыт от ужаса. Обшаривая свое тело обеими руками, Джейн словно хотела убедиться, что осталась невредимой, и производила впечатление помешанной, отбивающейся от невидимых рептилий.

Через несколько минут кафе уже было оцеплено отрядом полиции.

ГЛАВА 17

Сара очнулась в приемном отделении больницы, где работал Крук. Она была полуобнажена и находилась под наблюдением офицера полиции, который, казалось, ничуть не смущался. Медицинская сестра заканчивала перевязывать ей грудную клетку.

— Будьте осторожны, — бесстрастно объясняла она. — Перебитое ребро вроде бы не причиняет боли, однако может проткнуть легкое и даже сердце. Никаких резких движений до того, как кости срастутся.

Первые полчаса после появления полиции оказались для Сары самыми тяжелыми. Бронежилет и оружие сразу же сделали ее в глазах полицейских подозреваемой. Она должна была вытянуться на полу, руки на затылке и раздвинув ноги, несмотря на то что подобная поза заставляла ее испытывать нечеловеческие страдания. Мерзкий коротышка из числа полицейских даже поставил ей ногу на голову — вероятно, он подсмотрел этот победный жест в каком-нибудь боевике. Но у Сары не было сил призвать его к порядку — вся жизненная энергия уходила на то, чтобы дышать.

В конце концов все прояснилось. Что же касается установления личности Джейн, то волосы на голове лейтенанта полиции сразу встали дыбом, как только он понял, о ком идет речь. Дело «потерявшей память» тут же было извлечено из картотеки, где оно уже успело покрыться пылью.

Сара очень волновалась за Крука. Она видела, как его увозили на «скорой» с кислородной маской на лице и закатившимися глазами. Джейн тоже была в шоке. Ей ввели успокоительное, надеясь, что она все-таки перестанет стучать зубами. Наконец в приемной появился практикант Кристиан Шейн, помощник Крука. Его диагноз был не очень оптимистичен:

— Сейчас доктор в коме, — объявил Кристиан. — Разумеется, будет предпринято все возможное. Ближайшие несколько часов решающие. И тем не менее не стоит раньше времени рвать на себе волосы: вопреки расхожему мнению, легкие довольно хорошо справляются с пулевыми ранениями. Орган этот мягкий, губчатой структуры, очень эластичный, легко растягивается при прохождении снаряда и быстро обретает прежнюю форму. Нельзя того же сказать об органах плотной структуры: печени и селезенке. Они выходят из строя, даже если их чуть-чуть задеть.

Лейтенант подошел к Саре, когда она натягивала свою продырявленную рубаху. Это был коренастый человек с квадратным лицом, покрытым следами от фурункулов, что придавало его коже неприятный багровый оттенок. Расширенные поры на щеках и носу делали ее похожей на апельсиновую кожуру. И эта столь непривлекательная физиономия венчала собой нескладно скроенное, но крепко сшитое тело почти одинакового размера как в высоту, так и в ширину. «Настоящий куб», — подумала Сара. Фамилия лейтенанта была Донахью.

— Почему все-таки во врача стреляли? — спросил он вот уже в третий раз.

— Вы глухой? — не выдержала Сара. — Мишенью преступника была молодая женщина по имени Джейн. Повторяю, однажды ее уже пытались убить, полгода назад, а потом было совершено еще одно покушение, здесь, в этой больнице. С тех пор не прошло и недели.

— Все это так, — проворчал полицейский, — но она то даже не задета!

— Это мне досталась предназначавшаяся ей пуля, — вздохнула Сара. — Если бы я на нее не бросилась в тот момент, она была бы уже мертва. Что до остальных пуль, то это результат той страшной суматохи, которая царила в кафе. Убийце помешала толпа посетителей, ринувшихся к выходу. У него не было времени, чтобы как следует прицелиться. Причиной его промаха стала толкотня, паника. Бегущие люди отделили его от нашего стола.

— Почему бронежилет на вас, а не на ней?

— Потому что это моя работа, и нужно немало мужества, чтобы таскать на себе чертову броню в такую жару. Вы знаете это не хуже меня.

— Что верно, то верно, — усмехнулся лейтенант. — Даже во Вьетнаме от них было решено отказаться. Они выкачивали из нас пот почище, чем настоящая сауна. Те, кто в них наряжался, в конце концов падали замертво из-за обезвоживания организма.

Он с брезгливым выражением перелистал досье Джейн Доу 44С, копию которого ему только что принес помощник.

— Здесь нет ничего существенного, — продолжил он ворчать. — Все эти истории с «потерявшими память», по моему разумению, очень сомнительны. Я не доверяю им из принципа. Легче всего прикинуться, что ты ничего не помнишь. И главное — невозможно проверить.

— Однако медицинскими исследованиями это уже неоднократно подтверждалось, — возразила Сара.

— Знаю, — вынужден был признать лейтенант. — И все-таки я остаюсь при своем мнении: это лишь попытка оправдаться. Честно говоря, я бы не возражал, если бы у меня вычистили из головы все то дерьмо, которое там накопилось, с тех пор как я пришел работать в полицию! — Он выругался и мрачно обронил: — Не покидайте пределов штата, вы можете понадобиться как свидетель.

— Сын всегда знает, где я нахожусь. Мы с ним поддерживаем постоянную связь.

— Не надо говорить со мной таким тоном, — проворчал Донахью. — Если вы были замужем за парнем из ФБР, это еще не повод, чтобы третировать остальных.

Саре удалось добиться у Кристиана Шейна разрешения увидеть Крука. Раненый все еще находился в бессознательном состоянии в отделении интенсивной терапии. Из-за скопления воздуха в области плевры доктора поместили в специальную цилиндрическую камеру, напоминавшую оборудование в фантастических фильмах, со всех сторон его окружали электронные приборы с мигающими индикаторами. Лицо Крука показалось Саре лицом мертвеца: восковая кожа, голубоватые веки. Она подумала, что в происшествии с Круком можно усмотреть перст судьбы. Разве не отрицал он до последней минуты опасность, угрожавшую Джейн? Одним словом, если следовать рассуждениям Крука, то его и сразила пуля этого «фантастического образа», рожденного в голове мифоманки! И пуля-то оказалась настоящая!

— Есть надежда, что он выкарабкается? — спросила Сара.

Шейн пожал плечами.

— Не хочу вас обманывать. Если говорить откровенно, то я и сам пока этого не знаю, — тихо сказал практикант. — Все прояснится в ближайшие сутки. Если он проживет их, то сможет очень быстро встать на ноги. Он испытал чудовищный шок, и ему трудно от него оправиться. Можно всю жизнь кромсать на мелкие кусочки других, но трудно предположить, что однажды это случится с тобой. Когда его сюда привезли, температура тела уже начинала падать. Крук мог умереть еще в машине, и если этого не произошло, значит, шанс выжить есть. В характере ранения нет ничего особенного: пуля пробила легкое, только и всего. Однако нельзя недооценивать и воздействие операционного шока на состояние пациента, находящегося в крайней стадии переутомления. От такого шока больной может умереть во время банального удаления аппендицита.

«Обычная демагогия врачей, не желающих рисковать, — подумала Сара. — Прогноз на пятьдесят процентов обнадеживающий, а на вторые пятьдесят — неблагоприятный».

Внезапно ее охватило предчувствие, что сегодняшней ночью маленький лысый доктор умрет, так и не придя в сознание. И хотя Сара не испытывала большой симпатии к Круку, она постаралась поскорее прогнать эту мысль.

— А что с Джейн? — спросила она.

— Ее отдадут на ваше попечение. У нее лишь небольшой нервный срыв. Что вы собираетесь делать с ней дальше?

— Спрячу ее в надежном месте пока, а потом посмотрю. Ведь убийца на этом не остановится — я уверена.

— Пусть обязательно продолжает пить лекарство, которое прописал ей Крук. Если она перестанет спать по ночам, ей грозит сумасшествие.

Вскоре Сара покинула больницу в сопровождении своей подопечной. Джейн было трудно держать глаза открытыми, и она все время старалась опустить веки. Предварительно ирландка позвонила в свое агентство, вызвала четырех охранников, и возле стоянки их уже дожидались крепкие парни — все бывшие десантники или инструкторы по боевой подготовке морских пехотинцев. У каждого на поясе имелось по пять-шесть килограммов боеприпасов, способных обеспечить мгновенное переселение на небеса.

Сара села за руль, стараясь забыть о боли, пронзавшей ей бок каждый раз, когда она делала глубокий вдох. Ее не оставляли недовольство собой и тревога: она не сумела как следует выполнить свою задачу. Разумеется, став живым щитом для Джейн, Сара приняла на себя пулю, предназначенную для ее подопечной, однако действовала все-таки недостаточно эффективно. Она обязана была предвидеть ситуацию и перехватить инициативу у противника. Что случилось? Почему она проявила такую рассеянность и медлительность? Раньше она засекала убийцу, как только он входил в здание, и выхватывала пистолет секундой раньше, чем это мог сделать он. Неужели она стала слишком старой для подобной работы?

«Все дело в том, что ты расслабилась, успокоилась, — думала Сара, сидя за рулем автомобиля по дороге в Венис. — Чем ты занималась последнее время? Защищала певичек от чересчур назойливых поклонников? Или оберегала озабоченных толстосумов от вторжения грабителей, которые скорее всего выберут себе более легкую добычу и никогда к ним не наведаются? Вот ты и размякла, потеряла форму».

Выстрелы во французском кафе словно пробудили ее от спячки. Самое время было встряхнуться, прийти в себя.

— Что будем делать дальше? — спросила Джейн, потирая пальцами виски.

— Есть два варианта, — откликнулась Сара. — Первый: я укрываю вас в комнате с бронированными стенами в подвале агентства, где вас никто не сможет найти. Вы проводите там полгода-год, при этом вам обеспечивается защита, не менее надежная, чем у преступницы в тюремной камере. Но есть и второй: вы соглашаетесь на роль наживки. В последнем случае мы заманиваем агрессора туда, куда захотим, и нападаем на него. Тогда, возможно, мы узнаем, каковы мотивы его действий. Этот вариант намного опаснее, однако позволяет нам сократить тягостное время ожидания.

— Все, что угодно, только не сидение взаперти! — взмолилась Джейн. — В больнице я начала страдать клаустрофобией — терпеть не могу замкнутое пространство, это доводит меня до сумасшествия. Но и в стеклянный дом я не хочу возвращаться — мне там неуютно.

— И каковы ваши планы?

— Податься в Сан-Диего или в Мексику.

— Почему туда?

— Я не знаю. Но у меня такое чувство, что я непременно должна туда отправиться, словно кто-то меня там ждет.

Вернувшись в агентство, Сара немедленно спустилась в тир и сделала не меньше сотни выстрелов. Отдача каждый раз причиняла ей боль, но она, стиснув зубы, продолжала тренироваться. Все пули точно поразили цель, результаты по-прежнему оставались потрясающими, едва ли не превосходящими человеческие возможности. Это вновь вселило в нее уверенность.

Когда Сара рассказала Дэвиду, что собирается везти Джейн к мексиканской границе без дополнительной охраны, он поморщился.

— Я боюсь за тебя, — сказал сын. — Как ты думаешь, она опасна?

— Раньше — несомненно. Но не теперь. Уже оборваны коготки — пуля сыграла роль хирургического инструмента, и Джейн стала безобидной как ягненок. Уверена, от ее агрессивности нет и следа. Во время нападения в кафе она оказалась неспособной сделать ни жеста, чтобы хоть как-то защитить себя или укрыться. Страх полностью парализовал ее. Если бы я тогда на нее не бросилась, пуля угодила бы ей в самое сердце.

— Ты правда веришь в действенность лоботомии, которой она обязана пулевому ранению? — не успокаивался сын.

— Во всяком случае, соблазн поверить в это слишком велик, — призналась Сара. — Обычно эта операция производится в префронтальной области головного мозга, точно в том месте, куда была ранена Джейн. Канал, или след, оставленный пулей, мог повредить как раз ту часть мозга, которая ответственна за агрессивность, это могло полностью изменить ее манеру поведения, в частности устранить тягу к насилию. Киллер никогда не повел бы себя так, как Джейн тогда, во французском кафе. Она не сидела бы неподвижно как идол, а постаралась себя обезопасить, защитный рефлекс мог сработать в долю секунды. Нет, я уверена, что Джейн растеряла все профессиональные качества убийцы. Полученная ею когда-то подготовка в настоящий момент сводится к обрывкам воспоминаний, рефлексы ее мертвы. Именно поэтому она так беззащитна даже по сравнению с любым другим человеком.

— Предположим, — нехотя согласился Дэвид, — но все-таки мне не нравится, что вы едете вдвоем, без сопровождения.

— Для поездки я воспользуюсь фургоном. Не говоря о бронированных стенах, даже его ходовая часть настолько прочна, что спокойно выдерживает взрыв, если кому-то вздумается подложить мину. В машине повсюду установлены микрофоны, и ты можешь постоянно вести прослушивание, оставаясь в курсе дела.

— А ночью? Вдруг во время очередного приступа ей придет в голову перерезать тебе горло? Об этом ты подумала?

— Конечно, такие мысли у меня были, но все-таки я в это не верю. Для твоего спокойствия обещаю установить камеру над своей кушеткой, а на руке буду носить браслет, который меня сразу разбудит, как только сработает сигнал индикатора.

Сара старалась выглядеть в глазах сына уверенной и безмятежной, но на самом деле сомневалась в успешном исходе этого предприятия и немного побаивалась, а значит, кривила душой. Ей хотелось сказать Дэвиду совсем другое: «Послушай, сын, я непременно должна доказать себе, что меня рано списывать со счетов, понимаешь? Это испытание, экзамен, который я должна пройти. Мне необходимо понять, чего я стою, получить подтверждение того, что еще не пришло время мне усаживаться за стол директрисы и, нацепив на нос очки, заниматься бухгалтерией».

На следующее утро они отправились в путь. Ночью Сара перенесла в автомобиль запасы консервов и пищевых концентратов. Все электронное оборудование было вделано в обшивку верхней части автомобиля, так что внутри он ничем не отличался от салона обычного фургона. Разница, правда, сразу бросалась в глаза, когда фургон заезжал на весы и стрелка показывала вес среднего танка вместе с экипажем и боеприпасами. Это был старый банковский бронеавтомобиль для перевозки денег, который Сара переоборудовала под обычный фургон. Когда все отверстия в нем были закрыты, он становился абсолютно герметичен, и ему не страшны были ни газовая атака, ни погружение в воду. Агентство использовало его для транспортировки некоторых звезд кино и шоу-бизнеса, одержимых манией преследования, точнее, паранойей. И если этот «танк» не годился для автогонок, то, уж во всяком случае, мог смело получить прямо в лоб снаряд, выпущенный из противотанкового гранатомета «РПГ-7», и не приобрести лишних морщинок на ветровом стекле. Управлять такой машиной было нелегко — изоляция была настолько полной, что снаружи до водителя не доносилось ни звука.

Сара разложила перед собой карту, и Джейн принялась ее изучать, тихонько произнося названия населенных пунктов. Было решено взять курс на юг и двигаться по шоссе Камино-Риал.

Джейн не знала эту дорогу, но часто ее как магнитом притягивал тот или иной неожиданно вывернувшийся поворот. Порой, когда машина оказывалась на перекрестке, Джейн просила Сару свернуть в сторону, прямо противоположную той, которую они только что отметили на карте.

— Вы когда-то здесь бывали?

— Не знаю, — ответила Джейн. — Странно, очень странно… у меня такое впечатление, будто я возвращаюсь к себе домой после длительного путешествия, но все, что встречается мне на пути, оказывается новым и незнакомым.

— Вы что-нибудь еще увидели во сне?

— Увидела… — чуть слышно произнесла Джейн. — Еще одну историю жизни. На этот раз девушки, с которой происходит нечто ужасное. Этот новый фильм полон подробностей, о которых мне трудно рассказывать. Не представляю, сколько времени продолжался сон, но, когда я проснулась, мне показалось, что это длилось всю ночь.

— Расскажите, — попросила Сара. — Как знать, может быть, он прольет свет на что-нибудь и подготовит нас к очередному сюрпризу.

Джейн заволновалась.

— Если я расскажу, вы подумаете, что я маньячка… чудовище. Поймите, теперь я стала другой, не имею ничего общего с той, прежней. Сегодня я уже не смогла бы поступить, как та… девица.

— Та, кого вы увидели во сне?

— И да и нет… Речь идет об одной особе по имени Нетти Догган. Не уверена, что имя настоящее. Пока длился сон, я видела мир ее глазами, словно у нас на двоих были одно тело и один мозг.

Сара незаметно нажала кнопку, включив магнитофон, спрятанный в обшивке крыши фургона. Микрофоны, обладавшие высокой чувствительностью, позволяли записывать даже шепот.

— Что же произошло с этой Нетти? — спросила Сара. — Расскажите мне все, представьте, что вы хотите передать мне содержание фильма, который только что посмотрели по телевизору. Постарайтесь отстраниться от самого действия и выступить в роли комментатора.

— Можно попробовать, — нерешительно согласилась Джейн.

Наблюдавшая за ней краем глаза Сара подумала, что теперь ее спутница напоминала робкую деревенскую девушку, затерявшуюся в привокзальной толпе и в растерянности озиравшуюся по сторонам.

«Робкая девушка, как же! — раздался в ее голове насмешливый голос. — Можешь ли ты сосчитать, скольких укокошила эта трогательная девушка? Скольких, как ты думаешь?»

ГЛАВА 18

Джейн закрыла глаза, пытаясь соединить в одно целое обрывки воспоминаний, словно разрозненные части головоломки. А ведь ей предстоит поведать Саре жуткую историю. На мгновение Джейн показалось, что перед ней возникла гигантская фреска во всю стену, потрескавшаяся от времени и начавшая разрушаться. Ломаясь, превращаясь в бесформенные фрагменты, фреска осыпается прямо к ее ногам, и она ползает на коленях посреди этого мусора, тщетно пытаясь собрать куски воедино и восстановить рисунок.

Да, гнусная история, живописное полотно, написанное лишь двумя красками — черной и красной. Огромная фреска, которая так никогда и не просохнет до конца, и ее обломки Джейн до сих пор ощущает кончиками пальцев, хотя прошло уже столько лет.

Первое, что Джейн видит перед собой, как только закроет глаза, — это огромный зал и танцующие пары. Сегодня на холмах праздник. Кругом только красное и черное. Как давно это было!

С Нетти случилось что-то ужасное. Это произошло во время вечеринки, на которую ее пригласили знакомые парни. До сих пор она ощущает запах сигарет с «травкой», которые курила одну за одной. Нетти едва знакома с этими студентами с режиссерского отделения университета, где готовят создателей кино или кого-то в этом роде. Они дали ей и «колеса», чтобы она не чувствовала себя такой скованной. Вечеринку устроили в большом здании на основании из металлических свай. Кинопроектор поставлен на вращающуюся подставку, и изображение скользит по стенам огромного зала, битком набитого танцующими молодыми людьми. Демонстрируется мексиканский порнофильм, в котором женщина занимается любовью с животным. Джейн… нет, Нетти пытается не смотреть, но это трудно. Мальчишки в зале сопровождают действие фильма жестами и грязными ругательствами. Нетти успела уже тысячу раз пожалеть, что она здесь оказалась. Она думает о курсах китайской каллиграфии, которые посещает дважды в неделю. Вот уже целый год она пытается изобразить один иероглиф. Это совсем непросто, нужно очень прямо держать кисточку, строго перпендикулярно листу бумаги, и суметь так обмакнуть ее в тушь, чтобы на ней не было слишком много жидкости. У нее проблемы с «львиной пастью» — этой специфической постановкой большого и указательного пальцев на деревянном основании кисточки. Все оттого, что ее мышцы всегда чересчур напряжены, и это мешает ей провести линию правильно.

Нетти знает, что родители втайне посмеиваются над ней. Они не могут понять, зачем ей нужны эти занятия. Однажды она подслушала их разговор. Учитель каллиграфии, маленький строгий человечек, его глаза утопают в морщинках, и невозможно разглядеть зрачки. Иероглифы — как это красиво, четко и ясно! Здесь, на вечеринке, она столкнулась с прямо противоположным. Тысячу раз мать и отец убеждали Нетти, что ей, мол, необходимо общаться с молодыми людьми ее возраста, покинуть наконец ее башню из слоновой кости.

Надо сказать, она совсем мало времени проводит с родителями — те заняты проектированием парка, для которого должны изобрести персонажей в виде антропоморфных животных. Стены их офиса покрыты эскизами с изображениями этих зверушек: девочек-черепашек и мальчиков-крольчат.

При разработке сказочных персонажей прежде все-го были учтены результаты тестов, предложенных большой группе детей. Папа и мама по вечерам ожесточенно спорят, обсуждая, стоит или нет чуть-чуть увеличить рыльце свинке Роззи или ушки кролику Тоду. В своих исканиях родители опираются на данные, полученные от специалистов-психологов, и говорят о вещах, которые кажутся Нетти отвратительными.

— В хоботе слона, — повторяет папа, — мальчишки видят сублимированный пенис, необходимо это учитывать. Именно по этой причине хобот Фанти не должен быть до смешного коротким, как ты только что его изобразила. Твой слон — плод воображения женщины, испытывающей ужас перед мужчинами: она сокращает до минимума то, что вызывает в ней страх! Не забывай, что настоящий хобот насчитывает три с половиной метра в длину!

— При чем здесь это? — возмущается мама. — Небольшой хоботок выглядит куда симпатичнее. На это жуткое приспособление, которым ты намерен снабдить Фанти, невозможно смотреть без содрогания. Это… это кажется просто уродством, патологией.

И они способны сражаться из-за подобной ерунды до глубокой ночи. Когда Джейн… то есть Нетти хочет с ними поговорить о чем-нибудь, они лишь отмахиваются под предлогом, что у них слишком много работы. «Разве ты не видишь, дорогая, что мы завязли по самую макушку? Твоя мать собирается построить все оформление парка аттракционов на собственном страхе перед пенисом! Зачем, спрашивается, я столько денег ухлопал на ее визиты к психоаналитику?»



Нетти знает, что сегодня вечером произойдет что-то страшное. У нее появилось такое предчувствие сразу после того, как она проглотила таблетки «Бенни» — так назвали их мальчишки. В первый момент ей послышалось «пенис», и она отшатнулась. С тех пор как Нетти их проглотила, в ее голове туман и все слегка плывет перед глазами, она думает о слоненке Фанти, чей нос то удлиняется, то укорачивается, если быстро пробегать взглядом по разным эскизам. Сейчас ей хотелось бы оказаться в мастерской учителя каллиграфии, с кисточкой в руке, среди узкоглазых ребятишек, которым написание иероглифов дается куда легче, чем ей. Детям по шесть-семь лет, в то время как Нетти — семнадцать, но все равно она упорно постигает эту науку, хотя учитель, кажется, от нее не в восторге.

И вот то отвратительное, что должно было произойти, происходит. Парни, новые знакомые Нетти, затащили ее в угол зала и бросили на кушетку. Один держит ей руки, а второй шарит у нее под юбкой, пытаясь снять с нее белье. Кричать и отбиваться она не способна — ей еще ни с кем не приходилось бороться. В доме прислуга немедленно исполняет все, что Нетти приказывает. Она строго кричит парням «Прекратите!», ее голос мог бы привести в ужас горничную-мексиканку, одну из женщин, не имеющих грин-карты, дающей право на работу в Соединенных Штатах. Эти создания — воплощенная простота и послушание, из страха, разумеется, перед иммиграционной службой. Но на сей раз магические заклинания не действуют, и никто не боится Нетти. Чтобы их остановить, нужно что-то сделать, но она этого не умеет, нужны совсем другие слова, которых Нетти не знает.

Парни совершают с ней что-то неприятное. Нетти понимает — то, что с ней случилось, глупо и банально, и она, явившись сюда, втайне искала этого, но слезы все равно наворачиваются на глаза, и она теряет сознание.

Потом воспоминания теряют свою остроту, становясь неясными, расплывчатыми. Проходит несколько недель. Родителям Нетти так ничего и не сказала. Этих парней она, правда, встретила еще один раз, на пляже Малибу. Они сделали вид, что не знают ее, а девушка не осмелилась подойти к ним и высказать все, что она о них думает. Нетти не умеет предъявлять счет.

Всю последнюю неделю Нетти плакала на уроках каллиграфии, и слезы падали на рисовую бумагу, такую тонкую и нежную, что на ней сразу же вздувались пузыри. Но эти невидимые соленые лужицы ничто по сравнению с черными следами, стекающими с ее дрожащей кисточки. Прощай, китайская каллиграфия — скоро она убежит, чтобы больше никогда к ней не вернуться.

Но все это больше не имеет значения. Нетти беременна, теперь ей это известно. Девушку переполняет стыд, уж лучше ей умереть. Какая же она недотепа! Нетти в общем-то не сердится на парней, которые причинили ей столько зла. Так уж они устроены, парни, — пользуются женщинами, словно вещами, не спрашивая у них позволения. Она прекрасно понимает, что выглядела в их глазах такой дурочкой, что они просто не могли устоять перед соблазном. Искушение было слишком велико, чтобы ему сопротивляться. На их месте Нетти поступила бы точно так же — нельзя быть настолько наивной, ибо в наивности всегда скрыта провокация. Ей, как никому, это известно. Она чувствовала нечто подобное во время посещения заповедника неподалеку от озера Тахо. Под секвойями она увидела оленят, пощипывавших травку у обочины дороги. Оленята казались настолько хрупкими и беззащитными, что невольно возникало садистское желание перебить им хребет ударом палки. В конце концов Нетти получила по заслугам. Нет, она не собирается призывать парней к ответу, да и у родителей, помимо нее, полно дел со всеми этими Фанти, Роззи и прочими игрушечными зверьками для будущего парка аттракционов.

Нетти твердо решила умереть. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы родился ребенок. Ей почему-то кажется, что он появится на свет сразу с сигаретой в зубах, нашпигованной «травкой», и банкой пива в руке, как те парни, что однажды ночью сыграли с ней злую шутку.

Нетти с удивлением обнаруживает, что она очень трезва и расчетлива и в ее сердце нет места для сантиментов и любви к ближнему. Тем лучше. Она должна умереть раньше, чем окружающие заметят ее вздутый живот. Разве не ужасно, если ее придется хоронить с брюхом!

Утопиться — вот выход. Нетти знает, где находится подходящее озеро. Ей строго-настрого запрещено там купаться, потому что оно очень глубокое. Бездна… Воронка, основание которой уходит вниз на двести метров! Какой, наверное, там царит мрак. Нужно рассовать по карманам камни и прыгнуть солдатиком. Таким способом однажды свела счеты с жизнью писательница Вирджиния Вульф. На редкость красивое имя.

Нетти… то есть Джейн, бредет по лесу, не замечая, что ветки хлещут ее по лицу, причиняя боль. Она заслужила наказание и собирается стоически принять смерть. Ни в коем случае ей нельзя опозорить родителей. Нетти не оставила им даже прощальной записки, ничего, в надежде, что ее тело никогда не найдут. Пусть думают, будто она убежала из дому с кем-нибудь из парней. Какое-то время они будут страдать, но потом забудут о ней и с еще большим рвением погрузятся в работу.

Нетти-Джейн подходит к водоему. Дикое место, берега завалены обломками камней разной величины, кое-где на берегу рыбачьи лачуги, ветхие, покосившиеся, с оторванными ставнями — там скорее всего уже давно никто не живет. Лес, плотно обступивший со всех сторон озерцо, делает его похожим на лужицу, плещущуюся на дне гигантской воронки из серого гранита.

Джейн подбирает с земли несколько камней и набивает ими карманы. Острые концы больно ударяют ее по бедрам и ногам при ходьбе. Она приближается к воде. Ей известно, что от самого берега дно круто уходит вниз, и она сразу же погрузится в черную глубину, как только ноги ее коснутся озерной глади — черной, неподвижной, без единой морщинки. Джейн прыгает, уходит с головой под воду, однако скоро выныривает — ее юбка соскальзывает с бедер, увлекаемая на дно тяжестью камней. Как могла она не подумать об этом! Теперь она барахтается на поверхности, полуголая, пытаясь откашляться. Вода просто ледяная — можно подумать, что внизу находится тающий айсберг. Джейн понимает, что должна погрузиться вновь и наглотаться этой черной жидкости, чтобы исполнить задуманное. И она делает для этого все возможное — оставляет рот открытым, стараясь держать голову под водой. Скоро, очень скоро она перестанет что-либо ощущать, и все будет кончено.

Вдруг Джейн чувствует, что кто-то вытаскивает ее на поверхность. Ее тащит за волосы старик, сидящий на носу лодки и разглядывающий свою добычу, словно не зная, что с ней делать дальше: спасти или бросить обратно в воду. Некоторое время старик размышляет. Он не привлекательный — все лицо в складках и морщинах, с ужасной седой щетиной. Он похож на кактус.

Позже старик скажет Джейн:

— Первый раз в жизни я тогда кого-то спас. Гораздо чаще мне приходилось делать противоположное. Обычно я держал голову человека под водой до тех пор, пока на поверхности не переставали булькать пузыри. С тобой я впервые засомневался: взять ли весло и ударить тебя по голове или все-таки втащить в лодку. Надеюсь, мне не придется пожалеть о сделанном выборе. Да что тут рассуждать: я тебя спас, значит, твоя жизнь принадлежит мне. Все равно что я купил тебя, понимаешь? Купил на базаре!

Джейн покорно кивнула. Она была согласна на все. Слушаться — это как раз то, в чем она преуспела за свою недолгую жизнь.

Старик живет на берегу озера в старой хижине на сваях. В доме сыро, пахнет плесенью. Доски настолько пропитались водой, что ногтем в них можно проделать желобок, не прикладывая особых усилий. Дом построен из бальзового дерева, обычно идущего на гробы, предназначенные для кремации. Все в доме ветхое, дряхлое, он напоминает реставрированные постройки старого Запада, которые можно увидеть в музеях. Предметы быта Джейн приходилось раньше видеть лишь в кино: керосиновая лампа, эмалированный кофейник, деревянный бочонок, жестяные тарелки. Множество вещей, появившихся на свет до изобретения кока-колы, то есть в пещерные времена. От всех этих музейных экспонатов исходит запах тлена и старости. В корзине свалены в кучу сомнительной свежести кальсоны, и повсюду бегают эти мелкие отвратительные насекомые, живущие на помойках, о которых Джейн знает только потому, что мама с папой решили сделать одного из них героем мультфильма: Багги Таракан-очаровашка. На перевернутом ящике, как царь на троне, над всем этим царством хламья возвышается черно-белый телевизор, питание к которому подается от установленного на крыше ветряного двигателя. Стоит ветру немного ослабеть, и изображение на экране гаснет. Джейн не приходилось раньше видеть черно-белый телевизор, она думает, что в наше время ими пользуются только обитатели трущоб.

Она вся дрожит, оставшись в блузке и трусиках, с которых по ногам стекает ледяная вода. Старик раздевает ее, не спрашивая, нравится ли ей это, и даже не пытается делать вид, что смотрит в другую сторону. Он сдирает с нее прилипшую одежду, как шкурку с вареной картошки, словно Джейн кукла или выставленный в витрине манекен. У старика шершавые руки, пальцы заканчиваются желтыми, очень твердыми старческими ногтями. Он оставляет ее стоять совершенно голой посреди комнаты, а сам выжимает ее вещи на веранде. Джейн не знает, что с ней будет дальше, и ждет новых приказаний старика. Она теперь никто, и считает это нормальным, и даже если он решит выменять ее на ящик пива, Джейн будет не вправе возражать.

Вернувшись, он бросает ей пропахшее потом мексиканское одеяло. Оно жесткое, неприятное на ощупь. Старик ставит на старую газовую плиту кофейник, а когда кофе готов, наливает ей и себе горячее питье, предварительно кинув в свою чашку щепотку соли, на манер североамериканских охотников. Потом он беззастенчиво разглядывает Джейн, заставляет ее сбросить одеяло и повернуться кругом. Он изучает ее тело, точно ему никогда в жизни не приходилось видеть женщину из плоти и крови. С интересом энтомолога, рассматривающего редкое насекомое. Спросив у Джейн, сколько ей лет, и услышав в ответ — «семнадцать», он мерзко хихикает.

Через некоторое время старик возвращает ей сухие трусы, а обувь и остальную одежду сжигает.

— Все из-за этих чертовых собак-ищеек. Проклятые унюхают волосок на твоей заднице и в стоге сена, — объяснил он.

Он протягивает Джейн штаны и рубаху, которые она должна приспособить по своему росту и фигуре, и стрижет ее под машинку, чтобы она стала похожа на мальчишку. Процедура причиняет ей боль — старик плохо справляется с инструментом, его рука дрожит, и волосы Джейн то и дело застревают в металлических зубьях, которые чаще вырывают волосы, чем отрезают. Потом он дает ей кусок ткани и велит перебинтовать грудь. К счастью, ей и перевязывать-то нечего. После того как она натягивает просторную рубаху, эффект оказывается потрясающим. Она превращается в четырнадцатилетнего подростка, у которого на лице еще нет растительности. Так, с самого первого дня, он учит ее менять внешность, а еще — как избавиться от женской походки и овладеть мальчишескими повадками.

— Когда садишься, не забывай раздвигать ноги, — наставляет ее старик. — Девчонки привыкли к юбкам и держат колени прижатыми — это может тебя выдать. Мужчина никогда так не сядет. Ему не нужно прятать трусы от посторонних взглядов.

Он заставляет ее плевать на землю, свистеть, заложив в рот пальцы, и самое главное — делать вид, что она мочится как мужчина, пуская струю на ствол дерева или стену. Для этого старик приспособил пузырек из мягкой пластмассы, наполнив его разбавленным водой пивом. Если Джейн захочет сделать вид, что мочится, то должна извлечь этот сосуд из кармана, поднести его к ширинке и нажать. Желтоватая пенистая струя превосходно имитирует мочу.

— Очень важная деталь, — говорит старик. — Если и возникнут подозрения насчет твоего пола, то это убедит кого угодно в том, что ты — мужчина.

Джейн это забавляет. Постепенно она привыкает засовывать в трусы скомканный носовой платок, чтобы брюки между ногами были объемнее. Ногти у Джейн теперь грязны и обломаны. Старик научил ее слегка подкрашивать пушок, который покрывает ее щеки и верхнюю губу, с помощью какого-то похожего на пудру порошка, чтобы казалось, будто у нее начинают расти усы и юношеская бородка. Но конечно, куда важнее манера поведения в целом: движения, непроизвольные жесты, умение почесать в паху, небрежно сплюнуть прямо перед собой, громко срыгнуть, осушив залпом бутылочку пива, лихо заложить за ухо сигарету.

Однажды в хижине на сваях появились полицейские. Они долго крутились вокруг озера, поскольку нашлись свидетели, видевшие, как в карьер спускалась девушка-подросток, внешность которой совпадала со словесным портретом, который сделали родители пропавшей Нетти Догган. Полицейские были со служебными собаками, и Джейн испугалась, что они ее унюхают. Она не хотела возвращаться в прошлое. Все то время, что им понадобилось на прочесывание окрестностей озера, она просидела на чердаке, наблюдая за их перемещениями через щель между досками. Нет, старик не пытался ее насильно удерживать у себя, не угрожал ей — Джейн поступила так по собственной воле. Разумеется, она не сказала ему, что беременна. Какое все-таки счастье, что она превратилась в парня, теперь можно забыть обо всем, что с ней произошло раньше. Инстинкт подсказывал Джейн, что этот человек поможет ей стать сильной, научит защищаться и не вести себя как жертва. Вот кто действительно знает жизнь! Он-то не станет ломать голову всю ночь напролет, решая, какой длины сделать хобот слоненку из мультфильма!

Полицейские закончили свою работу и ушли. Джейн не стремилась узнать, что о ней говорят в телевизионных репортажах, и все же однажды случайно напала на телепередачу, в которой ее родители обращались к возможным похитителям. Папа несколько раз сказал, что сейчас он работает над оформлением нового парка аттракционов. Оператор заснял маму, всю в слезах, на фоне эскизов с изображением Фанти. По тому, что на разных рисунках длина хобота слоненка была различной, Джейн догадалась, что вопрос о его экстерьере до сих пор не решен. Джейн не испытала никаких чувств — ни горя от разлуки с ними, ни угрызений совести. Внутри была пустота, словно на месте сердца зияла воронка. И у нее почему-то складывалось впечатление, что старик тоже такой, как она. Он однажды сказал ей: «Все утрясется. Столько детей пропадает, что никто больше не присматривается к их фотографиям».

Часто Джейн и старик вместе совершают прогулки вокруг озера. Джейн тренируется, пытается научиться делать вид, что писает стоя, ударяя струей в дерево, это необходимо в случае, если за ними кто-нибудь станет следить. Старик приучает ее к тому, что она всегда должна быть начеку: вести себя так, будто за ней следят, уже ее подозревают, рассчитывать каждый свой ход, постоянно притворяться кем-то другим, иначе — ломать комедию. Например, во время этих прогулок ее спутник тоже разыгрывает роль дедушки, страдающего от артрита, он еле ковыляет, опершись на палку, выворачивает руки, словно у него больные суставы, много кашляет и притворяется, что ему не хватает воздуха, хотя в действительности он крепок и жилист, как старый дровосек, еще способный свалить дерево, сделав дюжину ударов топором. Джейн знает это, поскольку видела его обнаженным, когда он мылся стоя, наклонившись над раковиной. Под кожей, покрытой седой шерстью, вздувались мощные мускулы. Немало и шрамов было на этом теле, не очень-то удачно зарубцевавшихся и оставивших на коже грубые фиолетовые борозды.

На озере редко появляются люди, оттого что черное бездонное озеро внушает им страх. Но иногда все-таки сюда наведываются пожилые отставники, чтобы поудить рыбу. Старик знакомит их с Джейн, выдавая ее за своего внука — странноватого, нелюдимого парнишку, который не отличается разговорчивостью. Старик однажды сказал ей: «Будешь звать меня Толокин, у меня документы на это имя. Пока это все, что ты должна обо мне знать».

Живут они как домочадцы, которым волей-неволей приходится вести совместное существование, и в их отношениях нет ни малейшей стыдливости. Но зато ни разу во взгляде Толокина Джейн не увидела похоти или тайного желания. Почти всегда старик словно пребывает во сне наяву, взгляд у него рассеянный, даже по-своему мечтательный. Раз в месяц они садятся в пикап и едут за пенсией, которую старик получает на почте до востребования в поселке лесорубов, насквозь пропахшем свежей древесиной, потому что там с утра до вечера работает лесопилка. Деньги ему перечисляет какая-то государственная организация, то ли госдепартамент, то ли армейская структура — Джейн не знает. Похоже, Толокин раньше занимал важный пост, но Джейн совсем не разбирается в званиях. А зря, ведь разбираться в воинских званиях — привилегия мужского пола, и это для нее важно. Отныне необходимо, чтобы она знала назубок не только звания, но и марки машин, самолетов. Или, к примеру, сколько патронов умещается в магазине револьвера. Толокин потихоньку обучает ее азам механики. Она уже дважды собирала и разбирала двигатель пикапа и старый лодочный мотор. Ее руки покрылись мозолями и царапинами. Спит она в одной постели со стариком, так как в хижине нет места для второй кровати. Деревянная обшивка слишком мягкая от постоянной влаги, чтобы можно было повесить гамак, на полу тоже лечь невозможно — замучают тараканы, выползающие из всех щелей с наступлением темноты. Оба они спят голыми — берегут одежду. Толокин ни разу не сделал ни малейшего движения в ее сторону. Это полное к ней безразличие еще больше укрепляет Джейн в уверенности, что она окончательно превратилась в мужчину.

Со временем ей становится известно, что Толокин не весь год проводит в хижине у озера, а что у него есть собственный дом в одном из бедных кварталов Лос-Анджелеса, откуда цветные мало-помалу вытеснили все белые семьи.

— Когда ты будешь полностью готова, мы туда переедем, — пообещал старик. — А пока поработай над своим ртом, ты должна придать губам брезгливое, циничное выражение. Девчонки любят жеманничать, кривляться, слишком много улыбаются. Смотри на людей в упор — большинство не выносят такого взгляда и отворачиваются. Рыгай и чешись при всех и помни: если ты ведешь себя так, что людям становится за тебя неловко, то фактически превращаешься в невидимку — ни у кого не возникает желания тебя разглядывать.

Джейн как губка впитывает советы старика и тренируется перед маленьким треснувшим зеркальцем.

— Попозже, — говорит ей старик, — если захочешь выглядеть еще более естественно, придется принимать мужские гормоны. Это изменит твой голос и волосяной покров. Правда, не исключено, что ты начнешь интересоваться женщинами, но это вторично, а главное все-таки вывеска,

Джейн кивает. Все, что угодно, только бы перестать чувствовать себя жертвой. Она уже догадывается, что, как только первые трудности будут преодолены, Толокин начнет учить ее убивать.

ГЛАВА 19

Сара остановила фургон на стоянке-кемпинге, поскольку начинало темнеть и ей было трудно вести машину из-за боли, которую причиняли сломанные ребра. Уладив все формальности, она наконец-то закрыла свое временное жилище на ночь и стала готовиться ко сну. Достаточно было нажать кнопку на приборной панели, чтобы окна из прозрачных сделались матовыми — происходила активация пигмента. Благодаря этому удобному новшеству снаружи невозможно было рассмотреть, что находится внутри автомобиля, пассажиры которого, напротив, прекрасно видели все окружающее, как сквозь зеркало без амальгамы.

Как только машина остановилась и Сара отошла для регистрации на стоянке, Джейн выпрыгнула за ней вслед. Она не могла больше оставаться в этой горячей мышеловке на колесах. Все послеобеденное время она наблюдала за пробегающим мимо пейзажем, и это порядком ей надоело. Повсюду была одна и та же безрадостная картина: дикая, невозделанная земля, покрытая останками скал или рассеченная трещинами, напоминающими глубокие морщины. Невысокие, плоские, со срезанными вершинами холмы, красноватая скалистая порода, изредка — зеленые островки травы. Несколько раз Джейн бросала осторожный взгляд в сторону Сары, пытаясь угадать ее мысли. Ей хотелось сказать: «Послушай, хватит со мной нянчиться. Я тебе не дочь, чтобы ты с моей помощью замаливала свои грехи. Мне не нужна никакая суррогатная семейка. Я сама должна выпутаться. Неужели не понимаешь? Мне никто не в состоянии помочь, а ты еще меньше, чем кто-либо. Я должна рассчитывать только на собственные силы».

Весь день Джейн старалась забыть ночные видения, удалить их из памяти. Ей казалось, что она сможет вытеснить их, создавая в воображении картины будущего, и она кадр за кадром снимала этот фильм о спокойной безмятежной жизни, делая себя главной героиней — учительницей или матерью семейства. Джейн с любовью придумывала то, что так критикуют или ненавидят другие, — упоительно-заурядную, сладостно-рутинную жизнь, свободную от потрясений и неожиданностей. Видя себя в роли секретарши директора предприятия, или служащей в агентстве по недвижимости или провинциальной библиотеке, или дежурной по этажу в пансионате, Джейн погружалась в приятно-сонливое ощущение, дающее ей уверенность в своих силах и надежду. Она часами купалась в этой восхитительной полудреме, которую моментально могли разрушить слова, и потому молчала, что Сара, вероятно, принимала за прогрессирующую деградацию ее мозговой деятельности. Какое блаженство переселить себя в образ простенькой девушки, занятой самыми обычными делами, с головой, забитой разными пустяками! Когда они останавливались возле магазинов, Джейн не спускала глаз с выставленных на витринах дамских романов. Иногда, не в силах устоять перед искушением, она брала томик в руки и жадно впивалась взглядом в четвертую страницу обложки, чтобы узнать содержание книги. Чаще всего речь шла о секретаршах, по уши влюбленных в холодно-безразличного начальника, или юных вдовушках, вновь обретающих любовь в объятиях иностранца аристократа, вынужденного покинуть родину по политическим соображениям, или о разведенках, намучившихся в первом браке и всеми силами сопротивляющихся пению сирен зарождающегося нового чувства. Как бы Джейн хотела прочесть их все, купить множество таких книжонок, насытиться ими до полного отвращения, вобрать в себя всех этих героинь, которые, как и она, оказались на жизненном перекрестке и вынуждены теперь сами определять дальнейший маршрут.

Вдохновленная их опытом, она сумеет, преодолев все, выдержать новый и тяжкий экзамен.

Джейн была близка к тому, чтобы, воспользовавшись сном Сары, тихонько покинуть ее, уйти по-английски. Немного денег, пакет с самыми необходимыми вещами да еще кусок ткани, который она повяжет на голову вместо косынки на манер корсаров, чтобы скрыть шрам. На эту мысль ее натолкнула головная повязка какой-то девицы, голосовавшей на шоссе. Волосы незнакомки полностью скрылись под ярко-красной косынкой, завязанной на затылке узлом. Это был выход из положения, и можно только удивляться, как Джейн не подумала о нем раньше. Когда шрам исчезнет, она снова станет привлекательной, а значит, ей не придется долго торчать на дороге — ее непременно подберет водитель какого-нибудь грузовика.

Не интересуясь, чем в этот момент занимается Сара, Джейн, засунув руки в карманы, прогуливалась по кемпингу, стараясь подмечать все и вся и делая при этом вид, что просто пытается размяться и заодно убить время. За железным забором, окружавшим лагерь-стоянку, проходила дорога, тянувшаяся до темной линии горизонта. Джейн подумала, что вполне могла бы стать на обочине и голосовать до тех пор, пока не затормозит какая-нибудь машина. Наверное, долго ей ждать не придется.

Все ее существо жаждало свободы, неприкаянности. Она представляла, как путешествует, бороздит дороги Соединенных Штатов, останавливается в дорожных кафе, наскоро перекусывает, доставая руками из пакета жареную картошку, и едет дальше. И сразу же ей захотелось жирной грубой пищи: она охотно съела бы сейчас спагетти с обильно приправленными перцем фрикадельками или запеченную в духовке картошку со сметаной. Джейн подумала о множестве других, способных теперь открыться ей, неведомых доселе удовольствий. Ей хотелось стать юной девушкой, только что окончившей колледж и пока вооруженной для жизни лишь дипломом, который вряд ли когда-нибудь ей пригодится, да ничтожным сексуальным опытом, приобретенным на заднем сиденье одолженной у приятеля машины. Увы, Джейн далеко не семнадцать, а все эти соблазны нахлынули слишком поздно, и она была не ближе к ним, чем монахиня, внезапно покинувшая стены монастыря и окунувшаяся в реальную жизнь.

Неожиданно ее окликнули. Двое парней сидели под небольшим тентом, натянутым между парой мотоциклов. Обнаженные до пояса, бородатые, с серьгой в ухе, они ничем не отличались от тысяч других таких же бродяг, которых можно встретить в любое время года на дорогах Америки.

Первым желанием Джейн было повернуться к ним спиной и идти дальше, но внезапно она передумала. Не надо быть такой дикаркой. Если она не хочет сойти с ума, ей следует делать прямо противоположное тому, чему наставлял ее старик — главный персонаж ее ночных кошмаров. Она должна вести себя естественно, а не как одержимый паранойей человек. Пора бы ей выздороветь! Случай ее наверняка не безнадежен, ведь она прочла в газете, что можно распрограммировать даже питбулей, натасканных на убийства, и превратить их в чудесных домашних собачек.

Джейн изобразила на лице улыбку и остановилась возле парней, которых звали Джад и Бубба. Им было лет по двадцать пять, и они спешили в Лагуна-Бич принять участие в гонках. Их глупая приветливость сразу подействовала на Джейн как успокоительное. Она уселась возле них и согласилась выпить кока-колу, которую парни ей любезно предложили. Мускулистые, накачанные тела, которые можно увидеть на фотографиях в журналах, внушали ей уважение.

— Фургон ведет твоя мать? — спросил Джад. — Она вроде ничего. А ты недавно выписалась из наркологической клиники?

— Нет, — удивилась Джейн. — С чего вы взяли?

— А черт его знает, — промямлил один из парней. — Очень уж ты тощая. Мне показалось, ты только что выписалась из «Бетти-Форд».

— Нет, — разуверила их Джейн. — Я попала в аварию и еще не совсем поправилась.

Она с любопытством слушала свою ложь, не переставая мечтать о том, что здорово было бы, не задавая себе никаких вопросов, последовать за этими двумя парнями и сопровождать их, со всеми их жалкими горестями и радостями в ничтожной погоне за славой. Мчаться на бешеной скорости, играя со смертью, обхватив эти стройные, без капельки жира бедра. Их тела были не менее совершенны, чем мотоциклы. Скорее всего интеллектуальный коэффициент этих ребят приближался к КПД двигателя их мотоциклов, но какое это имело значение?



Инстинкт подсказывал Джейн, что она должна сделать ставку на простое и ясное восприятие жизни, существовать, не задумываясь ни о чем, положить конец своему настороженному отношению ко всему, что с ней происходит. Глядя на парней, она спрашивала себя, сможет ли заняться с ними любовью, если, конечно, осмелится пуститься в это рискованное путешествие, перестанет ли анализировать каждый свой шаг?

«Тебе стоит выслушать, что советует твое второе „я“ — ночная незнакомка, и делать все наоборот», — мысленно сказала себе Джейн.

Теперь их было двое — она сама и дочь мрака, другое существо, вселявшееся в Джейн Доу по ночам. И если первая собиралась начать с нуля, то ей следовало заткнуть уши и не слушать зловещее нашептывание незнакомки, явившейся к ней в дом с чемоданом, набитым чем-то темным и отвратительно-липким.

Она смотрела на мускулистые тела своих новых знакомых и представляла, что она внутри палатки лежит в их объятиях и стонет от наслаждения. Вот он — долгожданный выход, который посылает ей судьба. Отличный случай нарушить запреты старика Кактуса! Да, Джейн отдастся своим случайным спутникам, доверится им, чем бы ей это ни грозило. Она должна доказать себе, что не имеет ничего общего со странной незнакомкой — героиней ее ночных видений.

Джейн постарается вновь обрести юность, даже если раньше никогда и не была юной, стать беззаботной, даже если в прежней жизни ей не довелось узнать, что это такое. Это единственный действенный способ ускользнуть от «утопленников», которые пытаются схватить ее за щиколотку и увлечь в мрачные глубины.

— Кем тебе доводится эта рыжая старуха из фургона? — поинтересовался Бубба. — Если не мать, то кто? Клиентка? Она платит за то, что ты ее сопровождаешь?

Денежки у нее водятся?

— Как думаешь, не заинтересует ее парочка крепких мускулистых мальчиков? — спросил Джад. — У нас была неплохая практика — в барах для сорокалетних в Эль-Пасо. Ты не представляешь, что мы творили с добропорядочными дамочками! Если она клюет на такие вещи, мы готовы выставить наши условия. В ее возрасте многие не прочь побаловаться чем-нибудь свеженьким.

Джейн встала, несмотря на бурные протесты парней, и ушла, пообещав обязательно вернуться. Уже темнело, и ей нужно было возвращаться в дом на колесах. При мысли об этом ей хотелось умолять Джада и Буббу, чтобы они увезли ее на своих мотоциклах, все равно куда. В отличие от Крука и Сары им ничего не было о ней известно, разве это не здорово! Джейн хотела посидеть у костра, увидеть, как схватывается пламенем, чернеет и, взвиваясь кверху, исчезает тоненькая травинка, случайно приставшая к валежнику. Ей так не хватало в жизни именно этих милых подростковых пустячков, при воспоминании о которых к горлу подступал ком. Интересно, было ли что-нибудь подобное в ее жизни или она просто фантазирует?

Джейн прошла через всю территорию кемпинга, чувствуя на своем затылке взгляды Джада и Буббы. Два дурачка, которые могли дать ей пропуск в другой мир. Она не должна пройти мимо приоткрытой двери, за которой, возможно, ее ждало будущее, не похожее на все то, что с ней когда-либо случалось.

***

Войдя в фургон, Сара сняла с себя рубаху и осторожно прилегла на кушетку. Сначала она хотела принять обезболивающее, но испугалась, что лекарство еще больше замедлит ее реакцию. Потушив свет и оставив только ночник, Сара стала думать о том, что Дэвид наверняка уже занялся поиском информации, основываясь на данных, которые содержались в монологе Джейн, и пытаясь что-нибудь разведать о случаях исчезновения шестнадцати-семнадцатилетней девчонки, чьи родители занимались оформлением строившегося парка аттракционов.

Попробовав встать, Сара застонала. Снять с ног туфли отныне стало для нее подвигом, на который она уже не была способна.

— Сейчас я вам помогу, — предложила вошедшая Джейн.

Она приблизилась и сняла с Сары сначала туфли, а потом джинсы. Ее руки поражали гибкостью, движения были мягкими и вместе с тем точными и очень быстрыми, Сара почти не чувствовала ее прикосновений.

«Повадки карманника», — промелькнуло у нее в голове.

В полумраке фургона женщины некоторое время молчали. Звукоизоляция была настолько полной, что они слышали лишь дыхание друг друга, и это создавало напряженную атмосферу.

— Здесь вам ничто не угрожает, — вполголоса произнесла ирландка. — Представьте, что вы находитесь на глубине, в подводной лодке. Воздух подается в фургон через специальные фильтры, так что если кто-нибудь попытается отравить нас смертельным газом, тотчас сработает охранная, система и все отверстия автоматически закроются.

На Джейн это не произвело никакого впечатления. Саре показалось, что ее спутнице привычны подобные меры безопасности.

— Можно мне лечь рядом? — спросила Джейн. — Я буду вести себя тихо.

— Пожалуйста, — ответила Сара. Ее голос прозвучал с ложным безразличием. На самом деле слова Джейн взволновали Сару. Она вспомнила, что когда Санди была еще ребенком, то часто обращалась к ней с подобной просьбой. Санди являлась, прихватив с собой все, что входило в ее ставший привычкой ритуал засыпания: подушку, половину плитки шоколада с изюмом, ночник и сборник детских песенок, останавливалась возле ее кровати и спрашивала: «Можно-мне-лечь-рядом-с-тобой-ябуду-вести-себя-тихо?» Сара плотно сомкнула веки, чтобы помешать вырваться наружу подступившим слезам, благословляя полумрак, который скрывал ее смятение. Боже, какой чудесной малышкой была Санди! Как могло все в ней поломаться в один момент? С чего это началось?

— Хотите услышать кое-что еще о моих снах? — спросила Джейн. — Думаете, детали могут нам пригодиться?

— Конечно, — прошептала Сара. — Рассказывайте, мне будет легче справляться с болью.

Что она имела в виду? Сломанные ребра или совсем другое? Она и сама не знала.

ГЛАВА 20

Несмотря на охватившее ее отвращение, Джейн снова пришлось погрузиться в свои сны, просунуть пальцы в черный чемодан, полный чего-то влажного и скользкого. Словно ее заставили перебрать кучу вымазанных нефтью дохлых рыб. Ее буквально выворачивает наизнанку, однако она должна преодолеть тошноту, перебирая выскальзывающие из рук рыбьи трупики с такой осторожностью, чтобы они не расползлись от ее прикосновений, обнажая свои гнусные внутренности, если она сожмет их слишком сильно. Да, очень похоже на то, чем ей сейчас приходится заниматься. Такая же грязная работа. От содержимого ее багажа дурно пахнет, чемодан огромным валуном лежит у нее на коленях. В нем история судьбы той, кем она была прежде и с кем она больше не хочет иметь ничего общего. Теперь Джейн почти ненавидит Сару за то, что она вынудила ее вновь оживить в памяти мрачные события прошлого — убийства и тайные интриги. Как бы ей хотелось сейчас убежать к Джаду и Буббе, пить с ними пиво, курить «травку» и заниматься любовью, как другие девчонки, которые тысячами встречаются на дорогах Калифорний, девчонки, путешествующие автостопом и не знающие даже приблизительно, что ждет их завтра. Почему бы ей не стать одной из этих пустоголовых и беззаботных дурех? Однако вместо этого Джейн должна рыться в наполненном всякой мерзостью чемодане, по локти погружая руки в липкую черную жижу.

Свершилось. Ей все удалось вспомнить.

Джейн не сразу догадалась, чего хочет от нее наставник, человек, который помешал ей утопиться и научил быть невидимой в толпе. Заметив однажды, как он, яростно скомкав газету, сжал ее в своем поросшем седой шерстью кулаке, она догадалась — с ним что-то не так. А ведь секундой раньше Джейн решила, что полиция напала на ее след, и быстро пробежала глазами крупные заголовки, но в них не содержалось ничего опасного.

— Я не могу прочесть ни строчки, — наконец пробормотал Толокин. — Не узнаю буквы. Мне давно понятно, что со мной не все ладно, словно мозг постепенно опустошается. Доктора сказали, что с этим ничего не поделаешь: мой удел — дом престарелых, где мне окажут необходимую помощь. Понимаешь, малышка, я потихоньку превращаюсь в овощ. Полгода назад я еще мог что-то накорябать, но потом ушло и это. Если я возьму в руки карандаш, то мне не удастся вывести и трех слов. На несколько букв мне потребуются часы. Или же я пишу буквы, которые не существуют.

Он показал ей несколько школьных тетрадей, достав их из металлического ящика для боеприпасов, спрятанного под досками пола. Листая тетради, Джейн поняла, что это мемуары киллера, находившегося на службе в одном из частных агентств с поистине неограниченными возможностями выполнить самые изощренные желания своих заказчиков. Ближе к концу дневника почерк того, кто вел записи, стал вытягиваться, делаясь почти неразличимым, так что потом они и вовсе превратились в причудливую вязь, лишенную всякого смысла.

— Мне захотелось запечатлеть все это на бумаге, когда я понял, что память начинает сдавать, — говорил ей Толокин. — Думал, благодаря этой тетради моя жизнь не пройдет зря, что-то от нее да останется, хоть какой-то след. Но теперь я дошел до того, что даже не в состоянии прочесть написанное. Не поможешь ли ты мне в этом?

Так Джейн стала единственной читательницей мемуаров старика убийцы. У поразившей его болезни было сложное название, и для избавления от нее лекарства не существовало. Все началось, казалось бы, с невинных провалов в памяти: с забытого однажды номера телефона, невозможности определить на циферблате будильника время или понять, как действуют приборы бытовой техники, которыми пользовался всю жизнь. Врачи в таких случаях говорят о старческом слабоумии, вырождении нервных клеток. Но какое значение имеет название, если в резервуаре обнаружилась течь: память, выбегающая из головы тоненькой струйкой, в конце концов сделает ее пустой как ореховая скорлупка.

И Джейн пришлось расшифровывать записи, нередко отправляясь к их началу, потому что Толокин забывал, что именно она прочла ему накануне. Джейн открыла для себя новый мир, полный невероятных и внушающих ужас интриг, кровавых злодеяний, чудовищный параллельный мир, о существовании которого мало кто из обычных людей догадывается. Толокин попросил ее наговаривать тексты на магнитную пленку, чтобы прослушивать. Джейн, разумеется, подчинилась, пока не убедилась в том, что ее хозяин все равно не сможет воспользоваться магнитофоном. Вдобавок Толокин просто не выносил ее голос. Во-первых, ему не нравилась ее манера чтения, а во-вторых, по мнению старика, девчоночий голос меньше всего подходил для описания его «воинских подвигов». Он снова заговорил о необходимости ввести ей мужские гормоны: это, мол, не сложно, и ему известны тайные каналы, которые обычно используют транссексуалы, — он достанет препарат, ничем не рискуя.

— Вот тогда голос огрубеет, — часто повторял он.

Но Джейн побаивалась, она думала (правда, изредка, но все-таки такое случалось) о растущем в ее животе ребенке. Она не хотела, чтобы из-за таблеток на свет появился урод. Ее нерешительность вызывала раздражение у Толокина, он постоянно ворчал. Болезнь и полная незащищенность перед неминуемым слабоумием сделали его невыносимым. Он то и дело смотрел на календарь, невольно прикидывая в уме, сколько ему еще осталось до того, как он совсем «лишится черепушки». Ни о каком доме престарелых не могло быть и речи: он собирался оставить этот мир, пока рассудок ему не изменил окончательно. Джейн постаралась разузнать побольше о болезни старика, достала нужные книжки по медицине и теперь знает: недуг, поразивший Толокина, может длиться годами. Шесть месяцев состояние больного кажется стабильным, но вдруг болезнь делает новый резкий скачок… затем снова видимость выздоровления… и так далее. Несчастному больному остается либо смириться со своим положением, либо ждать, когда его полностью поглотит ночь беспамятства.

Однажды Толокин застал Джейн за рисованием — она чертила на полях газеты что-то похожее на иероглифы — и был просто поражен ее талантом. Джейн попробовала ему возразить, что, дескать, это ничего не значит и существует огромная разница между умением изображать людей и способностью двумя-тремя штрихами написать китайский иероглиф, однако Кактуса ее доводы не убедили. И Джейн не посмела противоречить, ведь в его глазах загорелся огонек, который всегда предшествовал принятию важных решений.

— Я не в состоянии больше написать ни слова, — ворчал он, — и разучился читать, значит, тебе придется зарисовать то, что содержится в этих тетрадках. Ты изобразишь все в рисунках, и тогда я смогу их просматривать, когда захочу. Читаешь ты скверно, но карандашом владеешь отлично и обязана сделать для меня эту работу.

Оставив Джейн дома, Толокин отправился в магазин со списком рисовальных принадлежностей, которые могли ей понадобиться для воплощения его замысла. Джейн изобразила эти предметы на клочке бумаги, чтобы старик смог их спросить в магазине. Увидев это, он отругал ее:

— Какого черта! Ты должна была все написать. Я сказал бы продавцу, что забыл дома очки, и он прочел бы список сам.

Едва за ним захлопнулась дверь, Джейн почувствовала себя неспокойно. Их жилище было верхом убожества, квартал — просто ужасен. Скопление низеньких дешевых построек, окруженных жалкими газонами с пожухлой редкой травой. Селились там в основном доживающие свой век старики. Те, кто помоложе, забрав семьи, переехали, вытесненные мощной волной иммигрантов, облюбовавших эту непритязательную часть города. Сами же пришельцы из далеких краев вместо того, чтобы сплотиться на чужбине, ненавидели друг друга и постоянно находили причины для ссор. Особой жестокостью отличались домохозяйки, проводившие послеобеденное время в безделье, сидя на веранде и разглядывая в бинокль окрестности. В каждой семье для безопасности держали собаку. По «официальной версии» Джейн приехала из Арканзаса для оказания поддержки деду, который уже не мог обходиться без посторонней помощи. И ей превосходно удавалось разыгрывать разболтанного деревенского паренька. Беттина Миковски, соседка, увидев однажды, как Джейн пускает длинную струю прямо ей на забор, якобы справляя малую нужду, разразилась проклятиями.

— Грязный сопляк! — завизжала она. — Ну-ка быстро засунь обратно в штаны свое хозяйство, если не хочешь, чтобы я отрезала его секатором!

Джейн пришла в восторг. Здесь все ее принимали за тринадцатилетнего подростка. Хрупкая от природы, в мальчишеской одежде она казалась тщедушной.

— Не больно-то крепок ваш мальчонка! — заметила однажды мамаша Флагстоун, живущая рядом пенсионерка. — Наверное, плохо его кормите!

Вскоре Толокин вернулся из магазина. Приступая к рисованию, Джейн решила вдохновиться примером королевы Матильды, создавшей знаменитую вышивку «Ковер из Байе», которую Джейн видела в музее во время одного из путешествий с родителями. Она будет склеивать листы с рисунками так, чтобы получился длинный свиток, который можно будет скатывать в трубочку. Идея создать свиток ей показалась соблазнительной. Он, во-первых, занимает меньше места и гораздо прочнее, чем альбом, состоящий из разрозненных рисунков. Она где-то читала, что Джек Керуак именно так подготовил свою первую рукопись, склеив между собой плохо отпечатанные страницы. Она рассказала Толокину о «Ковре из Байе». Он ничего о нем не знал, и ей пришлось ему объяснять, что на нем были вышиты картины подвигов средневековых рыцарей. Тогда он успокоился, а в первый момент, когда Джейн произнесла слово «вышивка», это вызвало в нем негодование, старик думал, что речь идет о цветочках, домиках и прочих дамских штучках.

И Джейн взялась за дело, начав иллюстрировать ту часть мемуаров, которую успела к этому времени прочесть. Со временем она втянулась в это занятие, и оно даже стало приносить ей утешение. Всякий раз, когда ей приходилось делать что-то руками, она отвлекалась от мыслей о будущем ребенке, который развивался внутри ее. Джейн приводила в ужас мысль, что Толокин тут же укажет ей на дверь, когда узнает о ее состоянии. Зная о его нелюбви к женщинам, ни на что другое рассчитывать не приходилось. А уж к беременным тем более. А между тем, подумала Джейн, это ведь было отличной ширмой. Ну кто заподозрит убийцу в красотке, у которой пузо лезет на нос?

Итак, она рисует. К ней вернулось все, чем она владела прежде, — особенно удавался ей выбор цветовой гаммы. Толокин с жадностью выхватывал из ее рук рисунки, едва Джейн их заканчивала, и изучал часами, напряженно вглядываясь, точно хотел найти дверь, которая позволит ему проникнуть в параллельный мир этих изображений. Иногда болезнь обострялась, и старик, погружаясь в бред, произносил бессвязные монологи, которые казались Джейн лишенными всякого смысла.

— Меня изуродовали, — говорил он, — во время войны, и знаешь кто? Врачи спецподразделения, где занимались научными исследованиями в области генетики. Я должен был превратиться в непобедимого воина, суперагента. С этой целью мой организм был видоизменен. Они вставили мне новое сердце, продублировали все кровеносные сосуды. Под кожей у меня есть в потайных местах специальные кнопки, которые приводят в действие эту запасную систему. Стоит нажать их, происходит выброс гормонов, которые увеличивают вдвое возможности моего организма. Мускулы становятся в десять раз мощнее, я могу преодолеть десятиметровую высоту без разбега и способен задерживать дыхание в течение сорока пяти минут.

Джейн, разумеется, воздерживалась от замечаний, но у нее на глаза наворачивались слезы. Увы, все эти чудеса были ей знакомы по фантастическому телесериалу под названием «Дестрой, предводитель мутантов». Толокин, кажется, не понимал, что путает реальность с фильмом, который когда-то видел по своему допотопному черно-белому телевизору.

— Ведь я вовсе не старик, — временами оживлялся он. — На самом деле мне всего тридцать лет. У меня такая внешность от введенных в мою кровь препаратов. Они вдвое увеличивают силу, но и организм изнашивается вдвое быстрее. Чем больше тебе приходится обращаться к дублирующей системе, тем скорее ты стареешь. Существует и противоядие, однако они назначают его лишь в том случае, если ты во всем следуешь их указаниям, тогда тебе его выдают в качестве награды. После выполнения очередного задания, когда человек превращается в дряхлого старика, руководство присылает к тебе медсестру с омолаживающей сывороткой. Это своего рода шантаж. Ты понимаешь, что если не будешь действовать по их указке, окончишь свои дни восьмидесятилетней развалиной. И большинство парней подчиняются этому правилу, но только не я. Мне надоело убивать по их приказу, организовывать государственные перевороты, устранять президентов, устраивать фальшивые террористические акты. Я отошел от дел… и они меня наказали. Мне всего тридцать, а я уже ни на что не годен. И так будет продолжаться, пока я не соглашусь вновь поступить к ним на службу.

Во время кризисов Джейн до крови закусывает губы, чтобы не разрыдаться. Обычно они длятся день-два, и тогда ей приходится ему подыгрывать, раздевать старика догола и тыкать пальцем его немощное тело, показывая, что она «нащупала» эти таинственные кнопки, имплантированные ему под кожу. Джейн делает вид, что находит их и пытается надавить.

— О, ради Бога, — разражается Толокин, — мне от этого ни жарко, ни холодно — все резервы пусты, я вряд ли превращусь в прекрасного принца.

Все свободное время Джейн рисует. В тетрадях проливается свет на некоторые загадочные события в истории, которые в свое время наделали много шума и о которых писали все газеты. Убийство Кеннеди, лжекатастрофы, призванные замаскировать устранение членов конгресса, замешанных в деле, связанном с коррупцией, ликвидация под видом несчастных случаев десятков неудобных свидетелей. Кактусу удалось подготовить бесчисленное количество тайных казней, о чьей истинной природе никто не подозревал. Джейн с изумлением узнала, что одна из звезд эстрады, диски которой она коллекционировала, была агентом КГБ, и ее убийство замаскировали под смерть от передозировки наркотика. Джейн словно запустила руку в сейф и извлекла документы, полные грязи и крови. Она, пытаясь изобразить все эти ужасы, пользуется старыми пожелтевшими газетами, особенно когда ей нужно добиться физического сходства героев. Когда Толокин узнает кого-нибудь из них, он очень доволен.

— Это вылитый он! — восклицает старик. — Отличная работа!

После недолгой паузы тут же добавляет:

— Я, впрочем, тоже не промахнулся. Он умер хныча, умоляя меня о пощаде, а ведь всегда корчил из себя героя! — И он разражается своим глуховатым свистящим хохотом, к которому Джейн так и не удалось привыкнуть.

Из тетради она узнала адреса поставщиков, пароли и то, как изготавливать взрывчатку из вполне безобидных хозяйственных товаров, имеющихся в свободной продаже. Всякий раз, когда они отправляются на прогулку, Толокин знакомит ее с кем-нибудь из своих приятелей. С такими же стариками, как и он сам. У Джейн создается впечатление, что она присутствует при подготовке зловещего заговора восьмидесятилетних. У них у всех одинаковый ледяной взгляд за толстыми стеклами очков, говорят они мало, по большей части отпуская двусмысленные замечания, или произносят многозначительные фразы, которые повисают в воздухе, оставаясь без объяснений.

Толокин начал усиленно дрессировать Джейн. Он посылает ее в магазины за продуктами, каждый раз разные, находящиеся на значительном расстоянии друг от друга, никогда рядом с их домом, учит ее делать пометки на консервах.

— Я слишком много знаю, — доверительно бормочет он. — Меня пытаются выследить в течение долгих лет. С годами круг сужается. Как только меня обнаружат, немедленно устроят несчастный случай. Вот почему я всегда должен быть начеку.

Когда Джейн остается одна в ванной комнате, она взвешивается и обмеряет свой живот. Она совершенно не поправилась, но знает, что первые три месяца беременности женщина может оставаться плоской как доска, а потом дела начинают принимать плохой оборот. Джейн боится реакции Кактуса, даже думает, что он может задушить ее, когда узнает правду. Она должна стать сильной, чтобы встретить этот день достойно. Достаточно сильной, чтобы защититься и, если понадобится… убить старика.

Однажды Джейн спросила Толокина, почему он спас ее, когда она пыталась утопиться. Он ответил:

— Не знаю, наверное, захотел посмотреть, что из этого выйдет, у меня раньше не было привычки кому-нибудь помогать. Врачи только и делают, что вытаскивают с того света толпы посредственностей, — я же занимался обратным: устранял выдающиеся личности, знаменитости. Людей, чьи имена фигурируют в учебниках по истории. Нередко именно потому, что я их убил, они становились бессмертными! Если бы я дал им спокойно дожить до старости, они успели бы разочаровать своих избирателей и давно уже были бы преданы забвению. Благодаря мне они ушли, находясь в зените славы, на пике популярности. Это я сделал их героями, создал миф… и если бы можно было спрашивать у мертвецов, я уверен, что из могильного мрака они ответили бы, что признательны мне за то, что именно я так распорядился их жизнью. Они ведь не надеялись так легко и плавно шагнуть в бессмертие. Когда я увидел, как ты изо всех сил колотишь руками по воде, моей первой мыслью было дать тебе по затылку веслом, чтобы ты перестала забрызгивать мою лодку, но потом я подумал: а что значит спасти однажды кого-нибудь из посредственностей? Вот я и попробовал.

Джейн не обиделась, ведь Толокин говорил о той, кем она была прежде. Разве не интересно иногда узнать, чем направляются поступки убийц-профессионалов, открыть, что все их действия подчинены определенной, четко организованной системе.

Часто Толокин перелистывает свою записную книжку с адресами. Все в ней записано условными знаками, прочесть невозможно. А поскольку он давно потерял всякое представление о ключе к этому коду, сведения становятся совершенно бессмысленными.

— Здесь записаны фамилии всех парней из легиона «Дестрой», — объяснил он. — Таких же мутантов, как я. Теперь все они находятся в секретном госпитале. Чтобы с ними увидеться, нужно знать специальный пароль. У многих пересаженные органы перестали правильно функционировать, и они превратились в монстров. У них на телах мускулы, которых не бывает у нормальных людей, а в утробе чудовищно разросшиеся органы. Никто не знает, почему одни из органов начинают ни с того ни с сего разбухать — в этом случае их нужно удалять. Раньше я всегда навещал этих бедолаг, сидел у их изголовья, и мы вместе вспоминали прежние славные времена, а теперь даже не могу вспомнить, где находится этот госпиталь. Я стал забывать то, что происходило недавно, зато прекрасно помню все, что случалось в ранней юности. Странно, не так ли? Как знать, может быть, скоро наступит время, когда тебе каждое утро придется мне напоминать, кто ты такая и почему здесь!

И вот Джейн рисует таинственную больницу с монстрами-пациентами. Свиток постепенно становится все толще. Как только краски на очередном рисунке высыхают, она сразу же приклеивает его к основе. Самые светлые моменты своей теперешней жизни, которые еще выпадают ему на долю, Толокин проводит, низко склонив голову над картинками, изучая их и вспоминая былое.

Вскоре Джейн совершает первое преступление. Все произошло из-за Найки, кота Толокина. Кот этот был взят им из фармацевтической лаборатории, которая занималась испытаниями новых сердечно-сосудистых препаратов. Почти вся шерсть у кота вылезла, он все время мерз и оттого любил поваляться на солнышке на газоне. Их сосед, старик Брюс Флагстоун, ненавидел это животное, считал, что у кота стригущий лишай, ставший причиной появления, как он полагал, и его собственной лысины.

— До того как эта тварь здесь появилась, все мои волосы были на месте, — бубнил он, заглядывая через изгородь. — Стоило ему однажды потереться об меня, и моя голова стала лысой, как задница новорожденного!

Кроме всего прочего, Найки любил справлять малую нужду прямо на розовые кусты, которые после такого орошения тут же вяли. Брюс Флагстоун не единожды угрожал Толокину, что расправится с Найки. Кстати сказать, этот Брюс Флагстоун не очень-то уважительно разговаривал с Толокиным, считая соседа полупомешанным, и отчитывал его, как школьный учитель двоечника.

Вчера утром Джейн нашла на лужайке трупик несчастного Найки. Кто-то убил его ударом палки или трости. С тростью, которой он очень гордится, поскольку куплена она в Лондоне, в магазине на Сэвил-роу, еще во время войны, ходит именно Флагстоун.

— Ты не хуже меня знаешь, чьих рук это дело, — пробормотал тогда Толокин. — Ты и покараешь убийцу. Предоставляю тебе полную свободу действий, но учти — все должно выглядеть как несчастный случай.

Джейн молча кивнула. Она подстригает лужайку соседа раз в неделю за два доллара и бутылку пива. Это важная составляющая ее имиджа дурного мальчишки, а пенсионер, в свою очередь, доволен тем, что использует труд подростка за символическую плату, больше похожую на милостыню. Джейн известно, что каждое утро ровно в десять часов старик принимает ванну. Он наполняет ее отваром из лекарственных трав, выписанных по почте («Вы обретете силу бизона с помощью чудо лекарства Сахема Львиное Сердце!»), и мокнет в этом бульоне, почитывая газетку, которая к концу сеанса расползается у него в руках.

Перед тем как лечь в ванну, Флагстоун водружает на табурет старый радиоприемник и, поставив звук на максимум, прослушивает биржевые новости, ибо вечно хвастается своим статусом рантье и тем, что якобы обладает беспримерным чутьем, которое позволяет ему никогда не совершать ошибок при покупке ценных бумаг.

Джейн проникает в соседский дом, убедившись, что никто ее не видит. В ладони зажата большая канцелярская скрепка. Она пробирается к щитку, с которого подается электрический ток в ванную, и заменяет свинцовый предохранитель на «жучок», сделанный из скрепки, которому придает нужную форму. Все поверхности, к которым прикасаются ее пальцы, Джейн незаметно вытирает носовым платком и ставит фарфоровую пробку на место. На всем, что находится в доме, лежит печать запустения: мебель и мелкие предметы покрывает бархатный слой серой пыли. Джейн тихонько толкает дверь в ванную и молча останавливается в проеме. Флагстоун уже плещется в своих противогнилостных травах, как огромная лягушка в илистом пруду. Он поднимает нос кверху и тут замечает непрошеного гостя.

— Что ты здесь делаешь, парень? — раздраженно бросает он. — Ведь ты не сегодня подстригаешь лужайку, а завтра! Неужели не можешь правильно прочесть в календаре, какое сегодня число? В конце концов я поверю, что ты не умнее своего чокнутого деда! Убирайся, видишь, я работаю. Своими глупостями ты мешаешь мне зарабатывать деньги!

Джейн улыбается. Она расстегивает рубашку, спускает брюки, а затем с особым удовольствием освобождается от трусиков. Голая, она стоит перед стариком, у которого отвисает челюсть от изумления.

— Как… как… — бормочет он, не сводя глаз с черного треугольника между ее ног.

Очки сваливаются с его носа и плюхаются в воду. Джейн задирает ногу, как балерина, чтобы старик мог лучше рассмотреть, какого она пола, потом грациозным движением бьет по табурету, на котором стоит радиоприемник, и огромный «Бакелит» со светящимся экраном летит в резервуар с водой. Джейн не остается полюбоваться результатом своих деяний, а подбирает с пола одежду и быстро натягивает ее. Прежде чем выйти из дома, она поглядывает на пробку с «жучком», который должен был стать причиной короткого замыкания, в то время как предохранитель просто расплавился бы и замкнул электрическую цепь. Тщательно стерев все отпечатки, которые она могла оставить, Джейн покидает помещение.

С помощью Толокина у нее давно выработался рефлекс — касаться как можно меньшего количества предметов и стирать за собой следы тряпкой, как это делают аккуратные домохозяйки, очищая дом от пыли. Хотя в данном случае это излишняя предосторожность — ведь все знают, что она работает на соседа. Именно ей предстоит обнаружить труп, когда завтра она в обычный час явится подстригать лужайку. Полиция придет к выводу, что произошел несчастный случай. «Он хотел увеличить громкость, — скажет дежурный полисмен, — и нечаянно опрокинул приемник в ванну. Классический вариант».

Джейн долго смеялась в душе, припоминая, как среагировал старый идиот на то, что она оказалась девчонкой. В тот момент в его глазах промелькнуло нечто вроде ужаса, смешанного с восхищением. Нет, Джейн не стала смотреть, как он поджаривается, она не садистка! Действовала как профессионал, хотя и признавалась себе, что стриптиз был, пожалуй, лишним. И она ничего не рассказала о нем Толокину.

В перерывах между обострениями болезни Кактус знакомит ее с нужными людьми, с теми, которые впоследствии, возможно, станут ее работодателями. Он предоставил в полное распоряжение Джейн кипу фальшивых документов, безупречно изготовленных паспортов, свидетельств о рождении, заставил девушку вызубрить несколько легенд ее «прошлого». Все это она должна была привести в порядок: сделать картотеку и упрятать в коробки из-под обуви. Итак, теперь Джейн располагает несколькими наборами документов, удостоверяющих ее личность, со всем, что положено, — дипломами об образовании, фальшивыми семейными фотографиями и даже вырезками из газет, которые Толокин заказал напечатать своим тайным соратникам, где она изображена как королева выпускного бала или Мисс Брусничный Торт где-нибудь в провинции. Все эти живописные детали должны были сделать ее ложные документы еще более убедительными. Кактус дошел даже до того, что изобразил ее фотографию на четвертой стороне обложки толстого дамского романа, чтобы Джейн при случае могла себя выдать за писательницу.