— Без сомнения, но у Оды это превратилось в болезнь. Я пытался спустить ее с облаков, доказать, что нет необходимости рубить маврам головы, чтобы обрести счастье. Она не слушала меня и витала в облаках. Один день Ода звалась Мелузиной, другой — святой Бландиной, третий — Геньеврой. А я уже подрос и не мог поддерживать ее в этих играх. Вначале я находил их очаровательными, но в семнадцать лет они раздражали меня.

— А Орнан де Ги? Что он думал об этом? Робер задрожал от ярости.

— Он! Да ему достаточно было посмотреть на Оду; одним лишь взглядом он завоевывал ее. Однажды вечером, возвращаясь после охоты на оленя, Орнан остановился в замке Шантрель из-за захромавшей лошади. Его, конечно, пригласили поужинать. На следующий день Ода говорила только о нем. Она уже наизусть знала все его шрамы, она смотрела на меня, не видя меня.

— Да, но это был барон.

— Это был солдафон, насилующий пастушек. У него были манеры свинопаса. Он знал только войну и грабежи. Я заявил об этом Оде, но она обвинила меня в ревности.

— Тогда-то у тебя и возникло желание убить его?

Лицо Робера покраснело от гнева.

— Вы — глупец, а я не преступник!

— Конечно, нет, но ты не владеешь оружием и не мог вызвать барона на поединок. Чтобы убить его, у тебя было одно средство — яд.

— Вы осуждаете меня, не зная всего. Но вы правы в одном: я ненавидел Орнана де Ги. Вообразить, как Ода лежит под ним… От этого я сходил с ума. Она была такой неопытной. Я рассказал ей, что ждет ее после замужества, она не захотела мне поверить. Возразила, что только животные занимаются этим. Чтобы убедить Оду, я увлек ее за кусты, где предавались любви пастушок с пастушкой… Она заявила, что это ничего не доказывает, потому что вилланы все равно что животные. Она цеплялась за свои детские мечты. Замужество для нее — это целомудренные объятия, поцелуй, клятва в верности.

— Девственницы из благородных семей живут в другом мире, — заметил Жеан. — Если какая-нибудь разбитная кормилица не просветит их, они до последнего момента остаются простушками.

— Ода говорила, что изменит Орнана к лучшему, научит его читать, петь песни трубадуров… Бедняжка! Орнан де Ги был мясник. Он нажил состояние, грабя города Востока, приказывая кидать на пики своих солдат мужчин, женщин и детей. Ода была зачарована этим мужчиной. Она считала его красавцем. Красавец! Мужчина, носящий бороду, как в галльские времена!

— Он был знаменит.

— Это был убийца, да! Почему у убийцы больше достоинств, чем у овцевода, никому не делающему зла?

— Твой овчар приносит зло баранам, — засмеялся Жеан. — При такой жизни время проходит в резне. Ты слишком молод, чтобы понять это. У тебя отнимут то, что ты не умеешь защищать. Все это касается и твоих овец, и жены или детей. Но, может быть, ты просто играешь в добрые души? А если ты убил барона только потому, что он похитил у тебя Оду?

— Его смерть для меня бесполезна, — возразил Робер. — Что теперь будет? А то, что родители барышни найдут ей другого мужа, вот и все. Только ради того, чтобы претендовать на ее руку, я и хочу убить зверя! Когда мне дадут ленное владение, эта старая кляча Мао не сможет больше меня отвергать.

«Смотри-ка, — подметил Жеан, — похоже, ему не известно о проказе барона… и проказе девушки. Был бы он таким пылким, зная, что его возлюбленная заражена?»

— Если вы обвиняете меня в отравлении барона, — вдруг сказал Робер, — значит, слухи ходят правдивые: Гомело невиновен…

— Вот как? Так говорят? — притворно изумился Жеан.

— Да, слухи быстро расходятся. Слуги в замке вечно подслушивают у дверей, вечером они все повторяют в тавернах. Говорят, что отравление Орнана де Ги готовилось давно, с того дня, когда он назначил дату своей свадьбы. Это правда?

— Никакого сомнения.

— Тогда почему не поискать отравителя в доме Шантрелей? Отец был вне себя от горя при мысли отдать свою дочь мужчине. Жена его — настоящая ведьма, и он перенес всю свою любовь на Оду. Вскоре после помолвки я видел, как он скакал верхом по полям, его глаза были полны слез. Гюг всегда был слишком слаб, чтобы противиться решениям жены. Думаю, он — настоящий виновник всего.

— А ты только попросил руки их дочери?

— Я? Вы хотите посмеяться надо мной, рыцарь. Да они всегда относились ко мне, как к пастуху. Дама Шантрель собиралась продать свою дочь за хорошую цену. Она уступила бы ее золотушному горбуну, если бы мошна у него была набита золотом. Вот барон и провернул сделку, пообещав ей земли и стада. Она продала дочь, как сарацины продают своих женщин на работорговых рынках.

Жеан взял свой кинжал и перерезал веревки, которыми связал молодого человека.

— Пойдем к твоему отцу, — проворчал он. — Что-то мне в тебе не нравится. Говоришь ты очень хорошо. Впечатление такое, будто ты стараешься сбить меня с толку. Ты пустословишь, как «судейский крючок». Если ты и не убивал барона, то мог закрутить эту историю со зверюгой, чтобы прослыть героем и добиться руки Оды.

— Какие глупости! — вскричал Робер, растирая запястья и лодыжки. — Как я могу прослыть героем, притащив труп несуществующего чудища? Вы и впрямь думаете, что аббата Дориуса удовлетворит старая шкура медведя в виде трофея?

— Монстров легко сделать, — ухмыльнулся Жеан. — Ярмарочные ловкачи весьма искусны в этом деле. За морем есть животные, которые могут сойти за порождение дьявола, потому что они неизвестны простому народу. На одной ярмарке я однажды видел сирену, которую сделали из половины тела мертворожденного младенца, пришитого к хвосту большой рыбины, и все это поместили в спирт.

— Вы оскорбляете меня. Я не способен на такие проделки. Но вы, может быть, поверите мне больше, когда встретитесь с моим отцом?

Он поднялся. Встал и Жеан. Робер, подняв с земли свой длинный ржавый меч, уверенно вошел в темноту. Он прекрасно знал эти места и шагал во мраке без тени колебания.

«Дориус обвинил бы Робера в том, что он видит в темноте, как демон», — подумал проводник.

Жеана раздражало, что он так и не сумел составить о юноше определенного мнения. Робер казался ему одновременно безобидным и… очень хитрым. Ум заменял ему меч, и в нем была смекалка, которая вполне могла способствовать разработке сложного плана заговора. Однако оправдывало Робера только одно: проказа Оды. Он не стал бы добиваться ее руки, зная о болезни. Если только… Если только любовь его была так сильна, что не являлась для него препятствием. Черт побери! До чего может довести страсть, если даже проказа ему нипочем! И все же такие случаи бывали: Жеан слышал об этом.

Из тьмы возникли освещенные окна дома. Развалившийся замок с полуразрушенной башней, прилепившейся сбоку. Руина, превратившаяся в овчарню. Обугленные балки свидетельствовали о давнем пожаре. Робер открыл дверь и посторонился, пропуская гостя. В просторном зале со сводчатым потолком тесно толпились овцы, распространяя сильный запах овечьего жира. Коза постукивала копытцем по каменной кладке очага.

В конце стола, закутавшись в поношенный плащ, спал старик. Он полусидел между подлокотниками высокого, достойного сеньора кресла. Его лицо было обезображено страшным шрамом, нанесенным мечом. Кое-как поправленное, оно внушало сострадание.

— Он слеп, — сказал Робер. — Был героем, но о нем позабыли, потому что он уже ни на что не годен. Во время грозы в наш дом ударила молния, случился пожар, довершивший наше разорение. Отец очень сожалеет, что не обучил меня владеть оружием, но я всегда готов драться. Я знаю, что природная отвага заменит мне это умение. Если надо, я выйду против кого угодно.

«Наивный простак», — подумал Жеан.

— Вы считаете себя выше меня, потому что вы много убивали! — бросил Робер. — Но по происхождению вы ниже меня. Благородные люди наследуют качества отцов, они передаются с кровью. Я знаю, хотя меня этому и не учили. Знание это во мне заложено, оно — дар Божий. Как и вы, я способен убить зверя. Кстати, я всем объявлю о своем решении. Завтра я пойду в Кандарек и с церковной паперти оповещу всех. Пора снять подозрения, навешенные слухами на мое имя.

— Ты сделаешь ошибку, заявив о своем существовании аббату Дориусу, — заметил Жеан. — Пока что он не знает о тебе. А это такой человек, от которого лучше держаться подальше.

— Вы обвиняете меня в том, что я придумал зверя, желая покрыть себя славой. Я тоже обвиню вас. Почему бы вам не прибегнуть к такой же уловке, вам, голодранцу, не имеющему даже кольчуги и боевого коня? Да я обвиню вас перед всем Кандареком и потребую сатисфакции… Божий суд… Именно он нас рассудит.

— Стоит ли портить себе кровь, — буркнул Жеан. — Но я не стану тебе мешать. Поступай как хочешь.

ГЛАВА 14

«БОЖИЙ СУД»

Жеан уверял, что не голоден, так как, с одной стороны, он опасался отравленной пищи, с другой — если Робер и впрямь был невиновен — не хотел оскорбить его, жуя в его присутствии еду из своей котомки.

Юноша вел себя высокомерно, словно находился в замке, стены которого обтянуты дорогими тканями, а не в развалюхе, продуваемой ветрами. Жеан подметил, что обычно Робер спал с отцом на одном тюфяке, расстеленном в дальнем углу зала. Однако отец частенько засыпал в высоком кресле, последнем следе былого величия. Проводник намекнул, что не прочь улечься на скамье перед очагом — на ней он превосходно выспится, завернувшись в плащ.

— Как вам угодно, — надменно произнес Робер. — Во всяком случае не годится будущим соперникам связывать себя беседой и общим столом.

Говорил он это с неким комическим апломбом, будто и в самом деле был сведущ в ратном деле.

Молодой человек задул свечу, каждая минута горения которой была на вес золота, и отправился к тюфяку.

Заснул он очень быстро, а Жеан, растянувшийся на скамье, прислушивался к его ровному дыханию.

Сатисфакция! Чудак хватил через край. Если зверя не существует, все это обернется против обоих несчастных охотников. Если только юнец не предусмотрел какой-нибудь чудовищный труп, заменивший бы его? Не прятал ли он в известной ему пещере тщательно обработанные останки? Медведя… или обезьяны, купленной мимоходом на ярмарке, которую выставит на всеобщее обозрение в нужный момент, утверждая, что это труп того озлобленного зверя? Парнишка был довольно хитер, заранее все продумал и задолговременно расставил капканы. Так же, как он, год назад, задумал избавиться от Орнана де Ги…

Сон не шел. Жеан поднялся и покинул дом. Как ему не хватало Ираны! Он слишком много думал о ней, и, как только утратил над собой контроль, образ трубадурши встал между тем, что его окружало, и его рассудком. В момент расставания Жеану показалось, что вот-вот должно произойти нечто определенное. Был ли дружеским поцелуй, которым Ирана его наградила? Говорили, что нравы странствующих трубадурш достаточно свободные, и у этих женщин нередко была репутация отпетых шлюх, но в Иране Жеан этого не заметил. Он видел, что она всегда сдержанна с мужчинами.

Жеан тихо выругался. Он запутался в этой истории. До сих пор он вел жизнь солдата, привычным домом которого стал бордель, либо тешился с селянками во время стоянок. Таких случек ему было достаточно. Ирана, он чувствовал, не для него, тогда зачем думать о ней?

Хруст веточки заставил Жеана вздрогнуть. Он быстро повернулся, но тотчас успокоился, узнав изуродованного шрамом старика, ощупью продвигавшегося вдоль ограды.

— Добрый вечер, господин рыцарь, — поздоровался старик, остановившийся в трех шагах от проводника. — Я знаю, что вы здесь, чувствую ваш запах. Нос и уши заменили мне зрение. Они часто рассказывают мне больше, чем глаза, которыми я когда-то видел. Я был великим воином, необузданным и безжалостным. Увы, удача не улыбнулась мне, как Орнану де Ги. И хотя мы отличались в одних и тех же сражениях, обо мне позабыли в этом захудалом замке. Даже не в замке, а скорее уж в сторожевой башне, аванпосте, превращенном в хлев. Полагаю, инвалид что гиря на ногах всепобеждающего сюзерена, и я давно смирился со своим положением. Но в моем сыне течет стремительная кровь молодости: в нем бурлит черная желчь тех, кто еще ходит в коротких штанишках. Мне хотелось бы, чтобы вы простили ему его наглость. Я слышал, как он с вами говорил. Я притворялся спящим, чтобы не стеснять вас. Он считает себя паладином, хотя не знает, как держать меч. Малышка Ода затуманила ему голову своими баснями о рыцарстве. Она была мечтательной девочкой, ничего не знающей о ремесле солдата, и в ее представлении все они были людьми чести и высшего благородства. Вы и я много убивали в самых различных обстоятельствах, и мы хорошо знаем, что, сражаясь с драконом, самый любезный из любезных кавалеров сам становится драконом. Так что хочу попросить вас пощадить моего сына и не очень унижать его. Он и так натерпелся от презрения мадемуазель де Шантрель. О! Она была великолепна, с нежным голоском, однако я вспоминаю, как часто думал, что она пойдет в мать. А пока она будет пользоваться своим красивым личиком, чтобы водить за нос мужчин.

Сказав это, старик извинился за то, что не удержался от сентиментальности, и опять же ощупью возвратился в дом. Вскоре и Жеан последовал за ним. Он улегся на скамью и уснул, положив под голову котомку с едой.



Утром отец с сыном разделили с ним суп из бобов и лепешки, поджаренные на камне очага. Жеан следил за каждым движением Робера, когда тот занимался приготовлением завтрака. От молодого человека не ускользнуло столь пристальное внимание.

— Вы боитесь, что мы отравимся, рыцарь? — насмешливо спросил он. — Не беспокойтесь. Зверюга сюда не приходит. Что ему здесь делать? В казни Гомело мы не участвовали.

— Однако ты был там, когда его жгли, — заметил Жеан.

— Хотел видеть Оду, — признался Робер, наклоняясь над своей миской. — Я думал, что она там будет. Я не упускаю возможности, чтобы полюбоваться на нее. Лицезреть Оду мне необходимо. Я задыхаюсь, когда не могу на нее смотреть. Она отравила мою душу. Я никогда не избавлюсь от нее.

Жеан покачал головой и показал на две тарелки с супом.

— Кто-нибудь недоверчивый подумал бы, что ты не боишься яда, потому что сам распространяешь его, — иронично улыбаясь, сказал он. — Если бы это было так, ты точно знал бы, где доставать еду, не подвергая себя риску.

— Меня не трогают ваши разглагольствования.

Когда с супом было покончено, Жеан попрощался со стариком, а тот благословил сына.

Проводник и юноша пустились в путь. Они шли молча; похоже, Робер был раздражен, холоден и настроен весьма решительно. Жеан угадывал кипящую в молодом человеке, не находившую выхода страсть, способную толкнуть его на крайние меры. Неужели Робер надеялся блеснуть в глазах Оды этой последней бравадой? Стоило ли сказать ему, что его возлюбленная в большей опасности, чем он? Нет, Жеан не отважился на это. А впрочем, Робер наверняка не поверил бы.

Они прошли через городские ворота, оба были в пыли, но шагали целеустремленно. Чернь невольно расступалась перед этими мужчинами, вооруженными большими мечами и шедшими с неприступным видом.

Робер направился к церкви. Он вошел в освященное место, когда Дориус служил мессу, и поднялся на центральное возвышение. Верующие зашумели. Дориус призвал всех к порядку, а Робер преклонил колени перед алтарем и, подняв за лезвие свой меч, словно это было распятие, крикнул:

— Я обвиняю рыцаря Монпериля, здесь присутствующего, в том, что он является виновником появления озлобленного зверя с целью самопрославления и получения выгоды. Я прилюдно говорю, что различными ухищрениями он пробудил ярость темных сил и породил зверя. У меня нет доказательств, поэтому я требую: пусть нас рассудит Бог! Пусть нас пустят по следу монстра. Господь наш Иисус направит руку того, кто прав!

Дориус застыл от изумления, не зная, что предпринять. Случись такое в частном порядке, он, вероятнее всего, одернул бы зарвавшегося юнца, но в церкви было полно народу, и Жеан понял, что монах этого так не оставит. Уже многие вставали, чтобы лучше разглядеть лицо молодого борца за справедливость, а девушки, находя его очень привлекательным, перешептывались, краснея.

— Да будет так, — неохотно бросил Дориус. — Не хочу знать причину такого решения, потому что уже нет времени докапываться до нее. Настал час тяжких испытаний, нам угрожает голод. Есть — значит умереть, не есть — значит медленно угасать. Скандал нужно пресечь. Я открыто объявляю «Божий суд», который докажет правоту либо одного, либо другого. Вы оба отправитесь на поиски монстра. Тот, кто вернется, волоча сзади лошади ужасные останки, будет встречен с почестями и получит большую награду. Другой будет отдан палачу, который раздробит ему руки и ноги железным ломом. Если оба вернетесь ни с чем, вас обоих зашьют в кожаный мешок и бросят в реку: Бог решит, кого помиловать и даровать жизнь. Все присутствующие — свидетели договора. А теперь уходите. Охота начнется сегодня вечером, после захода солнца. Советую вам помолиться, начистить оружие и отдохнуть.

Робер встал с колен. По тому, как он окинул взглядом церковь, Жеан догадался, что тот надеялся увидеть Оду и разочарован, устроив эту буффонаду для кумушек и простых девчонок.

Мужчины вышли из церкви. Когда они расставались на ступенях паперти, Жеан укоризненно бросил:

— Ты раскаешься в своем тщеславии! Твое бахвальство приговорило нас обоих. Ты приготовил для Дориуса похлебку, положив в нее две чудесные искупительные жертвы. Если мы не найдем зверя, нам придется бежать, и чем дальше, тем лучше.

Робер вздрогнул.

— Я не буду скрываться. Если я проиграю, то приму наказание и подвергнусь ему с признательностью.

— Стало быть, одно из двух: либо ты сумасшедший, либо все так устроил, что ничем не рискуешь. Предупреждаю, меня не так легко одурачить, я буду присматривать за тобой.

— Мне непонятны ваши намеки, — равнодушно произнес Робер, отворачиваясь. — Идите-ка отдыхать, у вас вид старого усталого наемника.

Жеан позволил Роберу уйти с его длинным мечом в пятнах ржавчины. Он спрашивал себя: кто же на самом деле этот Робер де Сен-Реми? Дурачок или пройдоха, пытающийся всех надуть?



Проводник вернулся в замок. Ирана бросилась к нему навстречу. Ее лицо вытянулось, распущенные волосы мотались по плечам. Жеан поведал Иране о последних событиях. Услышав про «Божий суд», она застонала.

— Какая глупость, — выдохнула трубадурша. — Вы не сможете убить зверя, ведь его не существует. Самое лучшее для тебя — бежать.

— Я думал об этом, — признался Жеан. — Но Дориус, вероятно, сделает тебя заложницей, чтобы у меня не возникло такого желания. Он понимает, что я… никогда не покину тебя в подобной ситуации.

Он приблизился к молодой женщине и обнял ее. Она задрожала, но не отстранилась. Жеан старался не потерять головы, теплое тело женщины волновало его.

— Подожди, — умоляюще простонала она. — Я не могу. Не сейчас. Малышка Ода морит себя голодом в своей комнате, она надеется на чудо. Ты знаешь, что она отказывается от пищи? Ода постится и не снимает одежды. Она попросила меня принести ей власяницу, пояс с шипами, и я должна закрепить все это на ее пояснице. Ода постоянно стоит на коленях и молится до тех пор, пока от усталости не рухнет на пол. Тогда она берет пучок розг и хлещет себя по плечам и спине. Недавно я заметила кровь на ее рубашке. Боюсь, долго она так не протянет.

— Дориус приходил к ней?

— Шутишь? Как только он узнал, что она заражена, он и на лье к ней не подходит. Он трус. Заварил кашу, а теперь не знает, как расхлебать… Ты плохо выглядишь, иди отдохни, вечером ты отправляешься на охоту.

Ирана провела его в свою комнату, закрыла дверь на ключ, сняла с него плащ и перевязь. Жеан набрал воды из калебаса и смочил лицо. Уже с утра он чувствовал себя старым и усталым. Жеан растянулся на ложе, накрытом мехами. Ирана легла рядом и кончиком пальца проводила по шрамам на обнаженном торсе проводника.

— Не делай зла Роберу, — попросила она. — Он еще мальчишка с хорошо подвешенным языком. Не понимаю: то ли он глуп, то ли хитер. Боюсь, как бы он не завлек тебя в западню. Ты не подумал о его сообщниках? Слуга… Или отец: ведь он бывалый воин…

— Отец слепой.

— Ты в этом уверен? Может, он притворяется? Юнец не нападет на тебя, ты для него слишком силен. А отец? Хоть он и стар, но умеет владеть оружием…

— Выдумываешь… — мягко укорил ее Жеан. — Старик слеп и не опасен. Вот слуга… его надо иметь в виду. Я буду осторожен. Во всяком случае, если уж Робер виновен, эта охота станет для меня ловушкой, из которой я не выберусь. Он заманит меня в западню. И все это ради того, чтобы блеснуть в глазах красавицы Оды.

— У Оды сейчас другие заботы! — с горечью бросила Ирана. — Ей плевать на подвиги Робера. Она дала обет: если избежит проказы, то пострижется в монахини и будет жить за монастырскими стенами до конца дней своих. Ода рассказывала мне об одной святой, которая велела залить расплавленным свинцом дверь своей кельи…

— Робер ничего не знает о болезни малышки, — тихо сказал Жеан. — Я не говорил ему…

— Ты правильно сделал. Он обвинил бы тебя во лжи, а Ода, конечно, не заступилась бы за тебя.

Жеан обнял ее. Как ему было досадно, что у него такие мозолистые руки! Он завидовал юношеским пальцам Робера. Будь у него такие, он лучше бы чувствовал шелковистую кожу груди Ираны. Она была очень красива. Сформировавшаяся женщина, с тяжелой грудью и упруго-мягким, нежным, очень белым телом. Со двора послышался звук охотничьего рога.

— Это герольд. Он ждет. Робер уже готов. Я позволила тебе поспать подольше.

Ирана перевернулась на бок, натянула рубашку. Жеан встал, надел свою пропыленную одежду. Тем хуже, он уедет какой есть, с небольшим запасом еды в котомке.

— Будь повнимательней, — умоляюще напутствовала его Ирана. — Береги себя. Я уверена, что опасен не Робер, а его сообщник…

— Посмотрим, — буркнул Жеан, заворачиваясь в плащ.

Он тяжело, будто в свинцовых сапогах, вышел из комнаты и медленно спустился по лестнице башни. Во дворе, в почетном карауле, стояли стражники. Пажи размахивали факелами. С высоты балюстрады Дориус наблюдал за происходившим. Робер уже сидел на лошади. На нем была старая кольчуга отца и шлем со вмятинами. Он снисходительно окинул взглядом Жеана, который пришел в своем обычном снаряжении и даже невычищенном плаще.

— Хорошо, — сказал Дориус. — Я вас не благословляю, потому что один из вас, возможно, виновен в ужасном преступлении. Богу виднее. От всей души желаю поскорее увидеть кровь поганого зверя на плитах этого двора. А теперь в путь… Я помолюсь, чтобы восторжествовала божественная справедливость.

Жеан вставил ногу в стремя. Мгновением позже оба всадника бок о бок поднимались по главной улице Кандарека. Люди, молчаливые и похудевшие от лишений, толпились по обе стороны дороги. Тяжело было смотреть на детишек, дрожащих от голода на руках своих матерей. Факелы отбрасывали на эту людскую массу свет, освещая окаменевшие лица, выделяя впалые щеки, ввалившиеся глаза… У Жеана создалось впечатление, что он направляется в ад, провожаемый толпой трупов, собравшейся на берегу Стикса. Защемило сердце, и он заставил себя вспомнить о нежном теле Ираны, чтобы не поддаться нехорошему предчувствию.

Наконец город остался позади, и Жеан спокойной рысью ехал под луной, сопровождаемый молчащим спутником. Топот копыт эхом разносился по равнине, повторяясь до бесконечности. Жеан спросил себя, не смотрел ли на них в этот момент зверь. Озлобленный зверь, вышедший из ада… или какой-нибудь негодяй, взявший на себя его роль и надевший изъеденную молью старую медвежью шкуру.

ГЛАВА 15

ОХОТА НА МОНСТРА

Робер скакал с пылом крестоносца, отправляющегося рубить неверных. Жеан намеренно приотстал. Чего ради гнать лошадь, не зная, где применять силу? Зверь мог оказаться в любом месте. Если только… Юноша точно знал, где он засел.

Проводник попытался представить старого изуродованного рыцаря в роли монстра. А почему бы и нет? Эти бывалые воины надолго сохраняют твердость руки и умение управлять пикой. Неспособные к длительному сражению, они еще могут нанести быстрый и хороший удар, особенно когда нужно внезапным броском поразить противника. Старик был зол на Орнана де Ги, на Оду, на короля… Мог ли этот старый хрыч, озлобленный и желчный, тайно строить козни?

Отъехав далеко от города, они развели в поле костер. Было слишком темно, чтобы продолжать путь. Проводник стал кормить лошадей, дав им по торбе овса, которые конюшие предусмотрительно прикрепили к задней луке седел обоих животных.

— Если зверь приблизится, — сказал Жеан, — лошади заржут. Они раньше нас почуют хищников. Думаю, у этого злыдня запах поотвратительнее, чем у волка.

— Только время теряем, — нахмурился Робер. — Можно подумать, что вы боитесь въезжать в лес.

— Мне просто не хочется, чтобы на нас напали волки, вот и все, — ответил проводник. — Если лошади испугаются, они сбросят нас и помчатся, как ветер, оставив нас лежать в пыли со сломанными руками или ногами, может быть, во власти стаи. Признаюсь, такая перспектива меня не радует. Однако я вам не нянька, если хотите скакать, скачите! Можно подумать, что монстр назначил вам рандеву в известном месте, как пастушка, сгорающая от желания.

— Вы грубы, как бродяга! — возмутился Робер. — Напрасно вы пыжитесь, сразу видно откуда вы родом.

— Поберегите нервы, — усмехнулся Жеан. — А не то задохнетесь от прилива желчи и умрете от удушья, не успев стать героем.

Так, во взаимных колкостях, они провели всю ночь, не смыкая глаз из боязни предательства. Жеан внимательно присматривался к Роберу, но тот, казалось, и в самом деле ожидал появления зверя и вздрагивал каждый раз от звука треснувшего сучка.

На другой день они обнаружили следы, которые вполне могли принадлежать медведю. Отметины когтей на коре деревьев подтверждали это предположение. Открытие привело юношу в состояние сильного возбуждения. Следы вели к высокому холму с заросшими склонами. В этом не было ничего удивительного. Когда они подъехали к подножию «горы», как уже называл холм Робер де Сен-Реми, молодой человек выразил пожелание ехать дальше один.

— Надо разделиться, — предложил он. — Каждый должен попытать удачу в одиночку, иначе не будет победителя. Давайте условимся: если вы услышите мои крики, не приходите на помощь. Эта охота — поединок между нами, и коль суждено одному из нас погибнуть, а может, и обоим, значит, такова воля Божья.

«Верит ли он в то, что говорит, — подумал Жеан, — или опять фанфаронит?»

— Как вам угодно, — ответил он. — Но вы хоть раз встречались с медведем? Иногда чувствуешь, что ты один-одинешенек, когда оказываешься перед этим громадным зверем.

Робер пожал плечами и пришпорил лошадь, чтобы вырваться вперед.

«Вот здесь-то, возможно, и устроена западня, — подумал Жеан. — Следы, которые привели нас в это место, были сделаны сообщником… Через час Робер разыграет гигантскую битву и вернется со шкурой монстра. Тогда-то наверняка постарается избавиться от меня, так как свидетель я недоверчивый и ненадежный».

А вдруг у Робера нет помощника? Напасть на след медведя — в этом нет ничего сложного. Робер потребовал разъединиться, чтобы без помех напялить свою маскарадную шкуру…

Стук копыт угас вместе с эхом. Жеан решил, что Робер значительно опередил его, и помчался на заросший склон по вьющейся по нему тропинке. Подъем оказался довольно крутым, вскоре сбоку появился темный провал. Жеан занервничал, заметил, что лошадь прядет ушами. Он осознал, что допустил ошибку, позволив сопернику оказаться во главе экспедиции. Семеня тихой рысью по краю тропы, Жеан был уязвим. В непосредственное нападение не верилось, но зато сверху вполне мог свалиться на голову большой камень или увесистый кусок дерева.

Если удар придется по лошади, та наверняка свалится в глубокий овраг. Жеан отругал себя за излишнюю самоуверенность. Конечно, молодой человек был не сведущ в военном деле, но в хитрости и изобретательности ему не откажешь, в нем чувствовалось воображение, часто чрезмерное, присущее людям, прочитавшим много книг.

Под деревьями стлался туман, и птицы перестали щебетать, будто ожидая развязки. Жеан обнажил меч. Несмотря на большой опыт, в глубине его души сидел суеверный страх, заставлявший бояться появления настоящего дьявольского отродья.

Напрасно Жеан готовил себя к нападению: он был внезапно застигнут неожиданным прыжком монстра из-за дерева, когти прошлись по боку лошади. Проводник не успел ударить. Он почувствовал, как кровь боевого коня смочила икру, и в тот же момент лошадь встала на дыбы, молотя воздух передними ногами. Меч оказался бесполезен, Жеан понял, что сейчас свалится и упадет в глубокий овраг справа, дно которого усеивали острые камни.

Всего зверя он не увидел, успел только заметить ужасающую морду. Голый череп с красными глазами или маскарадная маска, сделанная под монстра… На размышление не было времени. Земля осыпалась под копытами лошади. Жеан успел освободиться от стремян, когда лошадь покатилась в овраг. Склон не был отвесным, но достаточно крутым, и, переворачиваясь на камнях, лошадь сломала себе позвоночник. От ее падения поднялось густое облако пыли, скрывшее Жеана от глаз зверя.

И все же меч спас его; он инстинктивно вонзил его в склон оврага, остановив смертельное скольжение вниз. Если бы на Жеане не было плотного кожаного жилета, камни до костей пропороли бы его тело. За падающей в овраг, подпрыгивающей на камнях лошадью последовала лавина гальки и булыжников, конца которой не было видно. Жеан втянул голову в плечи; камни ударялись в его старый помятый шлем. Если бы не его сильные руки лесоруба, он бы не удержался. Осыпь давила на его плечи и скатывалась с них, будто невидимый могильщик яростно орудовал лопатой тридцатью шагами выше, торопясь поскорее засыпать овраг-могилу.

Наконец все успокоилось. Жеан через плечо глянул вниз. Искореженная лошадь, полузасыпанная, лежала семьюдесятью пятью шагами ниже. Корни и камни разодрали ей брюхо, внутренности вылезли наружу. Вместе с лошадью пропало седло и все припасы всадника. Еда и запас воды. В местности, где все было пропитано ядом, это многое значило.

Жеан какое-то время лежал неподвижно, стараясь вжаться в склон на случай, если чудовище захочет убедиться, что он мертв. К тому же он был засыпан землей, так что сверху трудно было бы разглядеть его. Если бы не его работа с топором, он не мог бы вот так висеть над бездной, уцепившись за меч. Почувствовав, что больше не выдержит, Жеан ступней отбросил слой осыпавшейся земли с камнями и пробил ямку в скользкой глине, сделав себе опору. Уцепившись одной рукой за корни, другой он выдернул меч и вонзил его повыше. Жеан медленно полз вверх, вынимая и вновь вонзая лезвие меча каждый раз, когда ему удавалось подтянуться дюймов на двадцать. Вот так, рывками он добрался до неровного края тропы.

Только оказавшись наверху, Жеан обнаружил у себя множество порезов. Мало того, большой камень ударил ему в правое колено, и он испытывал острую боль, наступая на правую ногу. Жеан вырвал пучок влажной от росы травы и кое-как почистился. Страшно хотелось пить. От всего пережитого у него пересохло горло. Подумалось о запасе воды, который теперь покоился на дне оврага. Ближайшие часы не сулили ничего хорошего, особенно когда начнет припекать солнце.

Жеан долго стоял, прислушиваясь и озираясь по сторонам, ожидая возвращения зверя. Крепла уверенность в том, что Робер хотел обогнать его, чтобы успеть переодеться. Он без сомнения спрятал свой маскарадный костюм в кустах еще три дня назад. А все остальное было подстроено, чтобы заманить соперника в эту западню.

А что теперь? Вернется ли «монстр», чтобы довершить начатое?

Жеан проковылял к дереву, прислонился к нему спиной. Рана уменьшала его шансы на успешный исход боя: трудно наносить удары, непрочно стоя на ногах. Он решил ждать и уселся на большой пень рядом с деревом. Жеан сомневался, что зверь удостоит его своим посещением, пока он настороже. Опасность появится, когда глаза начнут смыкаться от жары и усталости. Без воды и пищи он быстро ослабнет.

Время тянулось медленно. Болели все мышцы. Жеан воткнул меч в землю и оперся спиной о дерево. У него начинался жар, он чувствовал, что заболевает. Все тело стонало от боли. Он бы все отдал, чтобы сорвать с себя одежду и погрузиться в прохладные воды реки. Клонило в сон. Где же Робер? Что еще он задумал?

Нельзя было сидеть сложа руки и ждать, когда придут прирезать его, поэтому Жеан, срубив двумя ударами меча подходящую ветвь и опираясь на этот костыль, решил идти. В колючих зарослях было полно сочных плодов, которые утолили бы голод, если бы не угроза яда. Тут и там в скальных полостях последний ливень оставил немало воды, которой можно было утолить жажду… А вдруг Робер и здесь все предусмотрел? Достаточно капли яда в каждую лужицу, чтобы сделать ее смертельной.

Жеан, задыхаясь, медленно брел. Горело горло, язык превратился в сухой кусок старой кожи. В голове вертелось: долго ли он так продержится? Все труднее становилось отводить глаза от естественных поилок в полостях камней. Шорох легкого оползня позади заставил его вздрогнуть. Уже некоторое время Жеан чувствовал, что за ним кто-то крадется. Соблазнительно было пуститься на банальную хитрость: сделать вид, что попил, и рухнуть на землю… Но сделать это надо было так, чтобы видел Робер, иначе он тотчас разгадает этот трюк. Впрочем, с такой болью нельзя надеяться быстро вскочить на ноги, когда убийца приблизится. Нет, этот трюк не пройдет… Лучше уж рассчитывать на рукопашную.

Жеан прислонился к каменному выступу, ожидая атаки. Никто не приближался. Однако на примятой траве видно было, что тут проходил тяжелый зверь, раздавивший валявшиеся на следах веточки в поисках укрытия. Должно быть, не очень-то удобно постоянно ходить в нелепом наряде, поэтому Роберу, наверное, приходится снимать его между атаками. Всматриваясь в лес вокруг себя, проводник приметил что-то валявшееся на земле.

Сначала он подумал, что это змея, но скоро понял, что это лента. Обыкновенная темно-красная шелковая лента. Мурашки пробежали по спине. Для чего она тут? Материя эта не по карману какой-нибудь пастушке… Да и ни одна пастушка не будет носить подобный предмет туалета, сторожа своих животных. Где же он видел похожие ленты? Цвет и материя были ему знакомы. Ведь совсем недавно Жеан был рядом с кем-то, кто носил украшения, похожие на это, но кто?

И вдруг он вспомнил, и воспоминание это чуть не сразило его. Ода… Ода де Шантрель. Эта барышня с бледным личиком вплетала в свои косички красные ленты. Перехватило дыхание. Нехорошая мысль зарождалась в голове. Мысль об отвратительной порочности, но она крепла с каждой минутой.

А что, если…

А что, если озлобленным зверем была… Ода де Шантрель? Она напяливала шкуру и не заметила, как расплелась одна из ее косичек. Ленточка упала в траву, но, стесненная маской, девушка не увидела ее.

Жеан дохромал до шелковой змейки и кончиками пальцев подобрал ее.

«О Боже! — с ужасом подумал он. — Робер и Ода с самого начала дурачили нас…»

Он выпрямился, попытался привести в порядок свои мысли. Ода и Робер любили друг друга, их чувства не питалась никакой надеждой, так как бедность молодого человека исключала всякую возможность брака. Никогда Шантрели не согласились бы отдать руку своей дочери полунищему, сыну рыцаря-инвалида, жившему, подобно подневольному виллану, в хлеву вместе с курами и козами.

Тогда-то и возникла у Оды некая идея. Ведь это она разработала план заговора, Жеан был в этом уверен. Лихорадочное воображение выдавало ее.

Она решилась на брак с Орнаном де Ги ради его богатств и замка… Ода все подготовила совместно с Робером: приучение Гомело к ядам, отравление барона. Целый год втайне осуществлялся заговор, проходили тайные приготовления. Выработка яда, невольное сообщничество Жакотты, необходимое для достижения цели.

Да… Жеану теперь все было ясно. В день отравления Ода абсолютно ничем не рисковала, ей бы и в голову не пришло поднести к своему ротику хотя бы кусочек мяса, пока не свалится Орнан. И, конечно, Робер был тем пажом, который нес блюдо с поджаренным мясом молодого кабанчика в пиршественный зал.

Два дьявольских юнца, которым почти все удалось. Ода… Красавица Ода. Она с самого начала решила избавиться от барона, как только тайно обвенчается с ним. Что до озлобленного зверя, так это была лишь уловка, предназначенная поразить воображение жителей Кандарека. Робер должен был победить его. Фантастическое животное помогло бы нищему Сен-Реми покрыть себя славой и заслужить шпоры рыцаря. Подобный подвиг вызвал бы всеобщее восхищение, даже похвалу самого короля. После победы над зверем героя попросили бы высказать свое сокровенное желание. И тут Робер потребовал бы себе во владение Кандарек… и молодую вдовушку.



Жеан ударил кулаком по камню, к которому прислонился. Он все понимал. Ему отвели роль настырного, докучливого человека и одновременно свидетеля, которого легко провести. Ода запиралась в своей комнате, чтобы удобнее было убежать с наступлением ночи. Будучи женой Орнана де Ги, она, несомненно, знала расположение подземных ходов, через которые можно покинуть замок незамеченной. По вечерам, когда считалось, что Ода предается умерщвлению плоти, она убегала играть в озлобленного зверя за городом или на улицах. А может, она делила эту мрачную буффонаду со своим нежным любовником? Да, конечно! Ода и Робер по очереди играли в зверя, когда это им было удобно, и каждый обеспечивал алиби другого…

О! Все это так, но остается проблема с проказой… Была ли заражена ею Ода? Конечно, нет. Поставленная своим отцом в известность о подозрениях, тяготеющих над бароном, она наверняка устроила так, что брак состоялся, но не до конца. Затем воспользовалась ими, чтобы выдать себя за жертву и привлечь симпатию тех, кто впоследствии мог бы ее подозревать. О! До чего же Ода ловка!

Она была красива и водила за нос Орнана де Ги. Какие доводы привела она ему, когда ей грозила опасность быть зараженной в брачную ночь? Боязнь? Учтивость в любви? Незрелость молодости? Потребность в привыкании к мысли лишиться девственности? Жеана это мало заботило: она, несомненно, была весьма красноречивой. Он хорошо знал этих стареющих баронов, которые, сгорая от любви к молоденькой девственнице, становились такими же покорными, как и юноши. Ода не была больна и никогда не болела. После «победы» Робера она велит врачу обследовать себя, и тот найдет ее совершенно здоровой… Игра закончится.

Жеан заметил, что от болезненного жара на лице выступил пот. Неуверенной рукой он снял свой шлем.

Ода была здесь… Он это чувствовал. Сославшись на желание уйти в монастырь, она незаметно покинула замок, в то время когда все полагали, что она лежит распростертая, с раскинутыми руками, на каменных плитах своей комнаты, моля Бога о милосердии. Да, здорово провела их эта девчонка!

Сейчас она и Робер где-то прятались, составляя план дальнейших действий. Монпериль не должен выжить в этой облаве. Он слишком опытен, чтобы безоговорочно допустить, будто юноша вроде Робера де Сен-Реми может разделаться с монстром мечом, который он с трудом поднимает.

Они должны перейти в наступление. Она или он…

В медвежьей шкуре.

А пока они выжидали, не сработает ли ловушка с ядом. Жара была на их стороне. Нет сомнения, что они отравили все лужицы… Эту воду, которую проводник выпил бы с наслаждением, даже если бы ему пришлось для этого встать на четвереньки и лакать ее, уподобившись псу.

Жеан скорчился в дупле дерева. Он умирал от голода и жажды. По высоте солнца он предположил, что уже наступил полдень. Надеясь забыть о страданиях, он прокручивал в голове различные этапы плана, составленного Одой. Чем дольше Жеан размышлял, тем больше убеждался в своей правоте. Он умрет здесь, на этой горе, в этом лесу, и никто не узнает правды.



Весь день Жеан провел настороже, напрягая слух. Нервы были так взвинчены, что несколько раз появилось искушение окликнуть Оду и Робера, ускорив развязку. В последнюю секунду Жеан одергивал себя. Его нога онемела, а колено сильно распухло, болью отзываясь на каждое движение. С наступлением ночи Жеан решил пойти на хитрость. Собрав ветки и связав их в вязанку, он завернул все это в плащ и приспособил шлем там, где должна быть голова. Получилась фигура спящего человека. В темноте чучело выглядело вполне правдоподобно. Приняв меры предосторожности, Жеан с мечом в руке затаился среди камней. Два раза он чуть не заснул. Легкий хруст сломанной сухой веточки дал понять, что враг приближается.

Это был зверь. Горбатый, в обвисшей, облезлой шкуре. Голова-маска сделана из бумаги, пропитанной гипсом. Кто прятался за этим адским отрепьем? Ода или Робер?

Кто из них?

Монстр приближался, как тень. При свете луны Жеан увидел поблескивающий кинжал в его правой лапе.

«Конец ухищрениям! — подумал проводник. — На этот раз они решили поставить точку».

Он подобрался, готовясь к прыжку. Опираясь на здоровую ногу, он сможет ринуться на зверя и рассечь ему мечом голову.

Намерение это вдруг показалось Жеану противным. Неужели он и в самом деле хочет убить Оду де Шантрель? Он вспомнил ее обнаженное хрупкое тельце, которое видел там, в ее комнате на верху башни. Ведь она совсем еще ребенок… Девочка, еще незрелая, играющая в женщину… Мысленно сняв маску со зверя и открыв лицо Оды, Жеан представил, что будет с ним после удара мечом. Ему хорошо были известны последствия: разлетается череп, вываливаются мозги. Черт побери! Вот он и размяк — неожиданно проснулась совесть в старом наемнике, пресыщенном убийствами.

Между тем зверь приблизился к кукле, наклонился, поднял лапу и ударил, вонзив кинжал в пропыленный плащ. Он тотчас выпрямился, разгадав хитрость. Завертел головой, проворно пятясь и стараясь угадать, откуда последует нападение.

Жеан выскочил из засады, но сил в здоровой ноге не хватило, он не дотянулся до монстра: потеряв равновесие, упал на чучело, а зверь уже убегал, виляя между деревьев. Проводник изрыгал проклятия. Придя в себя, он осмотрел продырявленный плащ. Если в Жеане и осталась совесть, в звере ее не было и в помине: он ударил прямо в сердце с твердым намерением убить.

Жеан пришел в ярость оттого, что не сумел покончить с этим маскарадом. В то же время его ужасала решимость Оды. В ней и впрямь сидел дьявол, помогавший организовать заговор и неуклонно идти к цели. Узнавалось необузданное упрямство ума, испорченного беспорядочным чтением. В этом Жеан был согласен с учеными монахами. Чтение книг не годится для неокрепших умов; все заканчивается тем, что оно ввергает их в бездну несбыточных мечтаний.



Жеан провел ночь, съежившись в своем убежище между валунов с мечом на коленях. Хорошо еще, что вокруг было много мелких камней, которые с шумом покатились бы, вздумай враг вновь приблизиться. Там он просидел до рассвета, мучительно страдая от жажды, то задремывая, то внезапно просыпаясь.

Уже занималась заря, когда в поле зрения оцепеневшего проводника возник человеческий силуэт. Покатился камешек, Жеан немедленно вышел из оцепенения.

Это был Робер. Он приближался с мечом в руке, его котомка была закинута за спину.

— Ну как, рыцарь? — насмешливо спросил он. — У вас очень жалкий вид. Что случилось? Вы встретили зверя?

— Два раза, — проворчал Жеан. — А вы?

— Я вскользь заметил его в кустарнике, — признался молодой человек. — Но он будто испарился в воздухе, когда я попытался подкрасться к нему. Однако я не отчаиваюсь. Он уже не уйдет с холма. Я отрезал ему все пути к отступлению, разбросав у подножия освященные облатки. Теперь он пленник на этом пригорке и будет кружить по нему, ожесточаясь с каждым часом. Если вы ранены, вам лучше уйти, поскольку справиться с ним вам будет трудновато.

Робер стал на колени. На его левом боку висел влажный бурдючок с водой. Жеан вздрагивал всякий раз, когда из кожаного мешочка до него доносился плеск.

— Похоже, вам хочется пить? — небрежно заметил юноша. — Не хотите ли глотнуть?

«Вот оно что, — подумал проводник. — Вот что они придумали: дождаться, когда я буду страдать от жажды, и отравить меня».

Неплохо задумано: ведь нужна самая малость, чтобы заставить его принять предложение. Он вынужден был призвать все силы своей души не поддаться искушению.

— Нет, спасибо, я в порядке. Побереги свою воду для охоты: когда будешь преследовать монстра, у тебя пересохнет глотка.

Жеан постарался вложить в свои слова побольше иронии, но Робер, казалось, не обратил внимания на их дерзость.

— Как хотите, — сказал он, вставая. — Но на вашем месте я, не долго думая, убрался бы отсюда. Через час я убью зверя, и вы проиграете. Если к этому времени вы все еще будете здесь, я вынужден буду привезти вас в Кандарек, где решится ваша судьба.

— Иди, — проворчал Жеан, — желаю хорошо поохотиться. Только не вывихни плечо, когда взмахнешь мечом.

Явно раздраженный, Робер удалился. А Ода, наверное, присутствовала при их беседе, спрятавшись в кустах. Что теперь решат юнцы?

«Они надеялись, что тебя можно легко убить, — подумал Жеан. — В их возрасте они всех считают старыми и бессильными. Теперь-то они не решатся напасть в открытую. Они столкнули тебя в овраг, ударили кинжалом… Робер только что пытался тебя отравить. Что им остается? Поджечь лес? Зажарить тебя на этом холме?»

Жеан поморщился. Вытянув руку, он ощупал зелень вокруг себя. Нет, листья и ветки были мокрые, огонь вряд ли разгорится. Он сел на камень, собираясь терпеливо сносить свои мучения. Нужно ли опасаться стрелы, выпущенной из кустов? В вещах Ррбера он не приметил лука, но эти голубки вполне могли создать запасы оружия на холме в предвидении решающей битвы.

Часом позже на вершине холма послышался треск ломаемых веток, через минуту за ним последовал разрывающий тишину торжествующий звук охотничьего рога. Звук становился все громче, словно возвещал победу. Жеан сжал эфес меча, он был готов на все. Наконец появился Робер, запачканный кровью. Он волок за собой что-то дряблое, мягкое, грязное, похожее на свежеснятую шкуру медведя.

— Я победил! — завопил юноша. — И даже не нанес ни единого удара. Я только успел поднять меч, благословленный моим отцом… и злой дух улетел, оставив на земле обличье монстра.

— Какая прелестная басенка! — ухмыльнулся Жеан. — Ну просто небылица для детишек!

— Взгляните же, — сказал задетый за живое Робер. — Это все, что осталось от монстра. Я обнаружил его в зарослях на вершине холма. Я двинулся к нему, подняв меч за лезвие, как распятие, и запел псалмы. Зверь обмяк у меня на глазах. Вот оно, всемогущество Христа!

Жеан наклонился над шкурой. Это было то самое одеяние, виденное им накануне, только смоченное свежей кровью.

— За дурачка меня принимаешь? — бросил он. — С первого взгляда понятно, что это грубый маскарадный костюм, тряпье с четверга на третьей неделе поста. Его освятили, обрызгав кровью обезглавленного зайца, чтобы придать ему вид посвежее. Если ты рассчитываешь предстать перед Дориусом с этой штучной реликвией, у тебя будут неприятности.

— Вам хочется принизить мою победу! — хрипло вскричал молодой человек, его лицо перекосилось от ярости. — Я предупреждал вас, что одного владения оружием здесь недостаточно, и только с чистым сердцем можно победить там, где потерпит неудачу вооруженная рука нечестивца.

— Хватит проповедей! — буркнул Жеан. — Не на того напал. Скажи своей барышне, чтобы вышла из укрытия, я вас разгадал.

— О чем вы говорите? — удивился молодой человек.

— Тебе знакома эта вещица? — бросил проводник, показывая ему шелковую красную ленту, найденную накануне.

— Да… — нерешительно выдавил Робер. — Значит, я потерял ее? Это одна из ленточек Оды. Она подарила ее мне очень давно, когда мы были еще детьми. Я всегда носил ее при себе. Она — мой талисман.

— Брешешь! — выругался Жеан. — Выдумываешь. Я знаю, что она здесь. Она потеряла ее, когда торопилась влезть в эту шкуру. Мне известны все ваши проделки.

И он попытался подробно изложить выводы, к которым пришел.

— Вы с ума сошли! — раздраженно проговорил Робер, выслушав Жеана. — Ваш разум помутился от жара. Вы не хотите смириться с поражением и отыгрываетесь на сказках, от которых можно уснуть на ходу. Я не собираюсь терять время и оправдываться. Я возвращаюсь в Кандарек. Предлагаю вам сесть на мою лошадь. В городе вы сможете взывать к милосердию Дориуса. Если же вы останетесь здесь, волки быстро учуют запах болезни и окружат вас. Решать вам. Я не злой человек и постараюсь ходатайствовать за вас перед аббатом. Собирайтесь, мне не терпится вернуться в город.

Жеан яростно плюнул, но слюны не хватило, и он закашлялся. Ему казалось, что самоуверенность юнца граничит с помешательством.

— Ты находишься под влиянием Оды, — сказал он, смягчившись, — но не слушай ее. Это дитя не в своем уме. Я знаю Дориуса: ваша проделка не пройдет. Тем более с этими лохмотьями… Вам следовало бы делать все поаккуратнее. Убить медведя и разукрасить его, нарисовать на шерсти сатанинские знаки, приделать ему козлиные рога, да мало ли что…

Робер недоуменно посмотрел на окровавленную шкуру.

— Не понимаю, что вас беспокоит, рыцарь, — высокомерно произнес он. — Почему бы демону не одеться в маскарадный костюм балаганного зазывалы и оживить его? Всем известно, что дьяволу нужно какое-нибудь одеяние, чтобы воплотиться, поэтому он иногда напяливает на себя одежду повешенного. А тут он смеха ради выбрал маскарадный костюм, вот и все.

— Ладно уж, — вздохнул Жеан. — Если ты думаешь, что аббат настолько глуп и примет на веру твои слова, то ошибаешься. Короче, мы оба идем к своей погибели.

— Я не заставляю вас ехать со мной, — возразил Робер.

— Я возвращаюсь не из-за тебя, — процедил сквозь зубы Жеан, — а ради одной молодой дамы, которую Дориус держит в заложницах. Она расплатится за меня, если я исчезну.

Потеряв интерес к проводнику, Робер пошел за своей лошадью. Он подвесил шкуру к седлу, чтобы она окончательно не превратилась в лохмотья на каменистой дороге, и приладил свой багаж. Где же все-таки Ода? Вероятно, уже направляется в замок. Подземные пути часто уходили далеко за городские стены; никто, кроме сеньора и приближенных, не знал, где они кончаются. По таким подземным дорогам очень удобно проходить незамеченным под всеми стенами. Достаточно спуститься в них на муле или лошади, чтобы мчаться без помех.

— Не хотите ли сесть сзади? — предложил Робер с раздражающим великодушием.

Жеан согласился: выхода не было. Юноша, казалось, ни секунды не сомневался в успехе своего дела. А появится ли Ода на паперти при торжественном предъявлении останков?

«Да, безо всякого сомнения, — подумал проводник. — Она опередит Дориуса. Поиграв в затворницу, Ода появится во всей славе первой дамы Кандарека, публично объявит о своем замужестве и облагодетельствует Робера!»

Ее грация и нежное личико растопят все сердца, и каждый с гордостью будет повиноваться такой очаровательной даме.

Мужчины молча скакали по полям. Нечего теперь вспоминать об отравлении. Жизнь войдет в свою колею, и Робер де Сен-Реми навсегда останется доблестным рыцарем, одержавшим победу над дьявольской нечистью. Он станет героем легенд, перед которым будут бледно выглядеть старые воины, отличавшиеся в Крестовых походах.

В жаркой дымке показались башни замка. Подъезжая к городским воротам, Робер достал рог, пронзительно и длинно затрубил, возвещая о своем возвращении. Мужчины ожидали услышать радостные приветственные крики ликующей толпы, но никто не издал ни звука, когда они проезжали через ворота. У людей, стоявших по обе стороны улиц, были вытянутые и мрачные лица.

Ни один колокол не зазвонил в честь возвращения героев; многие женщины плакали, уткнув лица в платочки.

Дориус с неприступным, суровым видом ждал их на церковной паперти. Он лишь с отвращением глянул на шкуру монстра, испачканную спекшейся кровью. Не дав времени всадникам спешиться, он наставил на них палец и крикнул страже:

— Схватить этих обманщиков! Они дорого заплатят за свое неблагоразумие! Пусть их закуют в цепи и бросят в темницу к той ведьме Иране! Суд будет скорым! Пора прекратить глумление над божественной властью!

ГЛАВА 16

В РУКАХ МУЧИТЕЛЯ

С них сорвали мечи, сдернули с лошади. Непонятная, наполненная ужасом тишина опустилась на город. Жеана и Робера схватили стражники и потащили в подвал замка.

Ирана ждала их в подземном застенке, устланном соломой, гниющей от испражнений узников, проходивших через него уже целый месяц. Молодая женщина была очень бледна. Из разорванной рубашки виднелось обнаженное плечо, оцарапанное латной рукавицей сержанта. Дрожь била Ирану, в глазах мерцал огонек безумия.

Как только смотритель закрыл за новоприбывшими решетку, она сообщила:

— Ода мертва. Этим утром она бросилась с главной башни… Ночью к ней явился зверь и заявил, что она зачала прокаженного ребенка, от которого у нее сгниют внутренности… Ода не вынесла этого. Я попыталась ее урезонить, но она отослала меня за Дориусом. Я спускалась по лестнице, когда она спрыгнула. Аббат тотчас воспользовался этим и обвинил меня в том, что я столкнула ее.

Робер бросился к Иране, схватил за плечи, затряс.

— Это невозможно! — закричал он. — Ода не может умереть… Почему ты говоришь, что у нее проказа? Ты сошла с ума!

Ирана застонала от боли. Жеан оторвал от нее Робера и оттолкнул его в угол камеры. Проводнику надо было привести в порядок свои мысли. Самоубийство первой дамы Кандарека сводило на нет все его рассуждения и догадки.

— Ты видела ее мертвой? — спросил он, становясь на колени рядом с Ираной.

— Да… — тихо выговорила молодая женщина. — Она разбилась во дворе, но лицо не пострадало от удара. Сколько крови было около нее… Это ужасно. Никогда не думала, что в таком маленьком тельце столько крови.

Жеан сжал зубы. Кто был чудовищем там, на холме, и здесь, в замке? Кто тайно воспользовался подземными дорогами, разыгрывая мрачную буффонаду то в лесу, то в коридорах башни?

— Дориус обвиняет меня в колдовстве, — шепнула Ирана. — Он утверждает, что я околдовала вас обоих, а своими заклинаниями я вызвала из ада зверя… Под этим предлогом Дориус хочет предать меня казни, он не упустит такой случай.

— А как ко всему этому отнеслись горожане? — поинтересовался Жеан.

— Всех обуял ужас. Во время моего ареста женщины пытались закидать меня камнями. У меня все тело болит… Мне страшно… Дориус велит меня пытать, как Гомело, пока я не признаюсь в союзе с демоном.

Ирана сгорбилась, уткнулась в колени и зарыдала. Жеан хотел обнять ее, но она оттолкнула его.

— Нет, — сквозь слезы выговорила она, — оставь меня… Мне очень страшно…

— Кто же за всем этим стоит? — спросил Жеан.

— Как ты глуп! — раздраженно уколола его молодая женщина. — Естественно, сам Дориус! Это он все затеял, с самого начала. Он честолюбец… Я поняла это вчера вечером, когда меня заперли здесь. Помнишь, что сказала, умирая, Жакотта, подружка Гомело?

— Да, — недоуменно пролепетал Жеан. — «Меня убил попугай…»

— Конечно, — выдохнула Ирана. — Это ты так понял. На самом деле, она сказала: «Меня убил рыжий поп [7]». В вечер нашей встречи я сказала тебе, что у Дориуса рыжие волосы, крашеные. Жакотта не знала его имени… Она в насмешку звала его рыжий поп! Она тоже заметила плохую окраску! Женщины более внимательны к таким вещам.

— Дориус убил Жакотту?

— Да, чтобы заставить ее замолчать. Он знал, что мы ведем расследование, и боялся, как бы не открылась его затея с привыканием к яду… Он помешал Жакотте обо всем нам рассказать. Озлобленный зверь — тоже его выдумка… чтобы запугать Оду и довести ее до крайности. Он-то и отослал вас подальше от города, чтобы свободнее было обделывать свои делишки. А ты был слишком усерден и мешал ему.

— Но какова цель?

— Я тебе уже говорила, но ты отказывался верить. Полагаю, Дориус придумал всю эту историю с проказой, чтобы стать нужным Орнану де Ги. Он воспользовался для этого какой-нибудь кожной болезнью или чем-то вроде этого. Фальшивые мощи — тоже дело его рук. Ему необходим был свидетель, который подтвердил бы эту сказку; он знал, что ты кому-нибудь да сболтнешь. У Орнана де Ги никогда не было проказы. Дориус выставил это пугало, чтобы получить хорошее вознаграждение. Выпросить, к примеру, место духовника или приора. Он убил барона, вынудил Оду покончить с собой, чтобы быть одному… Сегодня владение Орнана свободно. Дориус непременно добьется у сюзерена разрешения перестроить замок в монастырь, духовным отцом которого он станет. Разве не Дориус расстроил планы сатанинского заговора? Уж он-то распишет свои подвиги. Человек, отразивший происки лукавого, поневоле становится великим человеком. Ничтожный монах будет князем церкви… Я уверена, что он выкачал из барона все бумаги для своего взлета. Ему остается подмести вокруг себя, избавиться от всех, кто подозревает его в махинациях. Ты… я… Это произойдет завтра утром. Меня начнут пытать, и я во всем признаюсь. Любой оговорит себя под клещами палача. Я не строю иллюзий. Я не сильнее других. Мои признания будут смертным приговором для всех.

Жеан ударил кулаком по каменному полу.

— От нас он так легко не отделается! — прорычал он.

— Еще как отделается, — устало вздохнула Ирана. — Не бахвалься… Никто не будет нас слушать. Ты — ничто, я — ничто. Ни один король за нас не вступится. Дориус ловко сработал. Как только он вычеркнет нас из списка живых, то безбоязненно сможет пожинать плоды своего преступления.

Ее голос прервался, и она закрыла лицо руками. Робер лежал в углу камеры, его лицо ничего не выражало, словно у человека, потерявшего рассудок от сильного потрясения. Похоже, он ни слова не слышал из того, что говорила трубадурша.

— Суконщики! — встрепенулся Жеан. — Те, которые наняли меня для доказательства невиновности Гомело; они богаты и могущественны… Они наверняка предпримут что-нибудь, чтобы помочь нам.

— Ты в своем уме? — крикнула Ирана. — Когда речь идет об обвинении в колдовстве, никто не чувствует себя в безопасности. Ни бароны, ни суконщики. Все отходят в сторону. Возможно, твои суконщики уже в пути…

Большего ей не удалось сказать. По ту сторону решетки появились стражники замка.

— Это за тобой, чертова шлюха! — засмеялся смотритель. — Думаю, сейчас ты запоешь такую песенку, которой еще не угощала публику. Будем надеяться, что палачу понравятся ее слова.

Молодая женщина кинулась в глубь камеры, увертываясь от солдат, но те, пиками не давая Жеану приблизиться, схватили ее за волосы, заломили руки за спину. От страха Ирана почти потеряла сознание, когда ее тащили в камеру пыток.

Кричала она долго. Сперва гневно, потом со страхом и ужасом. В конце она подвывала, словно наказанная девочка. Жеан отбил кулаки о прутья решетки, а смотритель посмеивался.

— Ха-ха! Здорово они отделают твою ведьму, будь уверен! Видел я и таких, кому в матку вливали кипящее масло через воронку или подвешивали на крючья за кончики грудей. О! Не долго разыгрывали они из себя принцесс. Они начинали так быстро говорить, что невозможно было их остановить. И с твоей будет то же самое. На допросе присутствуют монахи, но они всегда смотрят в сторону: их шокируют голые женщины. А палачу с помощниками не привыкать. Случается, что они пользуются девкой в перерывах, когда монахи уходят на отдых. — Заткнись, скотина! — выругался Жеан.

Смотритель снова захохотал.

Робер все еще был в прострации, подавленный смертью Оды. Он, похоже, даже не замечал, что происходит вокруг.

Прошло немало времени, прежде чем притащили Ирану. На ней была только длинная, едва державшаяся разорванная рубашка с пятнами крови. От пота слиплись волосы на лбу и шее. Ирана тряслась, ноги не держали ее, и солдатам пришлось ее нести. Смотритель открыл решетку, и они швырнули женщину в камеру. Она со стоном упала на солому. Жеан бросился к ней. Ее били кнутом — на спине и ягодицах пересекались кровоточащие полосы ран. Во время пытки она так напряглась, что веревки разрезали кожу на запястьях и лодыжках. Проводник хотел напоить ее, но она оттолкнула его.

— Отстань! — крикнула Ирана. — Я призналась… Тебе понятно? Я всех нас погубила. Я была слишком слаба и не выдержала. Когда палач собрался вырывать мне зубы, я сказала, что Гомело завербовал меня на шабаше… и я породнилась с дьяволом. Я сказала все, что они хотели от меня услышать.

Она разрыдалась. Жеан оторвал кусок от своей рубашки, смочил его в воде и осторожно стер кровь с полос, оставленных кнутом. Иране было очень больно, и она стонала при каждом прикосновении.

— Оставь меня, — повторяла она. — Я уже ничего не стою. Ведь именно я втравила тебя в эту историю… Я не имела права это делать… Но мне так хотелось спасти Оду.

Услышав дорогое имя, Робер встрепенулся.

— Вы знали Оду? — тихо спросил он, подойдя к Иране.

— Да, благородный сеньор, — ответила молодая женщина. — Я была с ней до последних минут… Она рассказывала мне о вас… Раскаивалась, что плохо обращалась с вами. Она говорила…

— Что она говорила? — оживившись, вскричал Робер, схватив руку трубадурши.

Ирана застонала.

— Оставь ее в покое, — процедил сквозь зубы Жеан. — Ты делаешь ей больно.

— Ода говорила, что, наверное, ошиблась, — прошептала Ирана. — Она заставила молчать свое сердце ради выгодного брака. Думаю, она вас любила…

— О! — забормотал Робер. — Я знал это. Я всегда знал…

Шум шагов в коридоре прервал эти излияния. За решеткой появился писец с письменными принадлежностями и рожком с чернилами. При виде его Ирана сжалась. Жеан понял, что это скриб, записывавший ее признания.

— Я пришел сообщить вам о решении аббата Дориуса, — объявил монашек. — Ввиду того, что женщина Ирана призналась в преступном колдовстве, суд мог бы продолжиться завтра и завершиться костром к концу дня. Однако, проявив снисходительность, аббат Дориус предоставляет вам шанс доказать свою невиновность на Божьем суде. Он допускает, что все вы скорее всего являетесь побочными созданиями колдуна Гомело, но так как он мертв, то у вас есть возможность избавиться от власти посеянного им зла. Для этого завтра утром вас троих зашьют в кожаный мешок и, привязав к нему камень, бросят в самом глубоком месте реки. Если Бог признает вашу невиновность, то позволит вам выплыть на поверхность. Если же он посчитает вас виновными, то оставит на дне реки. Перед таким испытанием советую вам исповедаться и провести ночь в молитвах. Не желаете ли встретиться со священником?