— Ануна пойдет последней, — сказал Хоремеб. — Проводнику придется ее ждать. Я же выйду из палатки первым, так как если этот человек уже будет там, я сумею договориться с ним лучше, чем вы; вы начнете приставать к нему с вопросами, и он может сбежать. И не идите один за другим, выждите немного.

— Мы все об этом пожалеем, — проворчал Хузуф. —

Это безумие!

Хоремеб устроился у выхода из палатки, чтобы наблюдать за состоянием неба. Он ждал, когда тучи закроют луну, и, воспользовавшись моментом, выскользнул наружу, пополз бесшумно, насколько позволяла его полнота. Все высунулись из-под навеса, следя за его передвижением. К счастью, подул сильный ветер, подняв тучу пыли, которая закружилась в центре карьера, так что часовым невозможно было что-либо рассмотреть.

— Он, должно быть, уже дополз, — проговорил Пади рам. — Следующий… Кто самый смелый?

Возникло небольшое замешательство, потом рабочие по одному последовали за хозяином, и палатка стала пустеть.

— Я выйду как раз за тобой, — сказал Падирам, положив руку на плечо Ануны.

Девушка попыталась ему улыбнуться. Она вдруг нашла трогательным этого невзрачного паренька, которого женщины избегали из-за его профессии. Она пожалела, что иногда бывала груба с ним, когда он приставал к ней со своими неловкими комплиментами. Ей захотелось сказать ему что-нибудь, но она ничего не смогла придумать. Наконец пришел ее черед покинуть палатку. Она легла на живот и начала ползти между незаконченными саркофагами, которые наполнили камнями, чтобы их не опрокинул ветер, дувший из пустыни. Пыльный вихрь все еще кружил в карьере и никак не мог выбраться из него Ануна слышала дробное постукивание песчинок по доскам гробов. Вскоре она достигла конца прохода и в три прыжка очутилась в крипте. Не имея возможности зажечь факел, Хоремеб засветил маленький светильник, чтобы беглецы не свалились в ванны с натроном, стоявшие в крипте. Ануна присоединилась к группе. От страха мужчины сильно потели, и запах пота был невыносим. В ваннах плавали мертвецы, уже покрытые коконами соли, сделавшими их неузнаваемыми.

— Никого нет, — проворчал Хоремеб. — Ты уверена, что свидание состоится здесь?

— Да, — выдохнула девушка. — Надо подождать. Шелест гравия заставил всех вздрогнуть, но это оказался Падирам, входивший в крипт.

— Я знал, что это идиотская выдумка, — шепотом произнес Хузуф. — Никто не придет. Девка сошла с ума.

В тот же момент в глубине крипта послышался легкий обвал песка и гравия. Кто-то спускался сверху по довольно узкому вертикальному проходу, в который спустили веревочную лестницу. Вскоре появился человек в одежде обитателя пустыни, на груди у него висел тусклый светильник, а за поясом торчали два медных кинжала. Он явно был недоволен, увидев сгрудившихся в крипте рабочих, и выругался на неизвестном Ануне языке.

— Я пришел только за благовонщицей, — бросил он голосом человека, привыкшего отдавать приказы. — И речи быть не может, чтобы увести всех.

Он был молод, с твердым темно-коричневым обветренным лицом и с курчавыми волосами. Исходившая от него ярость делала его красоту угрожающей.

Хоремеб сделал к нему шаг и выпятил грудь.

— Не знаю, кто ты, — сказал он, — но ты уведешь Ануну только после того, как вытащишь отсюда меня и моих рабочих. Ты понял?

Молодой человек зарычал от ярости, как пантера.

— Ну, ну, — оборвал его Хоремеб. — Ты один, а нас десяток. На что ты надеешься? Пока что мы не позволим тебе уйти. Выведи сначала моих людей, это не займет много времени. А наверху мы расстанемся. Знать не хочу, что ты собираешься сделать с Ануной. Если хочешь ее, она твоя.

Человек пустыни, казалось, размышлял, потом указал на веревочную лестницу, спускавшуюся со свода.

— Так и быть, — согласился он. — Поднимайтесь. Только не медлите, пыльный ветер пока защищает нас, но он может стихнуть в любой момент. Поторопитесь же…

И он ухватился за лестницу обеими руками, чтобы она перестала раскачиваться. Хоремеб толкнул в спину Хузуфа и сказал:

— Ну давай, чего ты ждешь?

Резчик фигурок уцепился за деревянные ступеньки и резво полез вверх. И скоро все увидели, как он исчез в некоем подобии естественной каминной трубы.

— Когда окажетесь наверху, нужно лечь и ползти, — сухо объяснил мужчина. — Не вздумайте вставать. На скалистом плато есть трещина, и если ползти по ней, как ящерица, часовые вас не увидят. Старайтесь все делать быстро и без шума. — Лестница вновь натянулась в его руках, и он скомандовал: — Следующий, быстро…

Вылезли все, но на это ушло немало времени.

— Вот видишь, — обратился человек пустыни к Ануне. — Твоя глупость чуть не стоила нам жизни. Без этих дураков мы бы уже давно были далеко.

Девушка не знала, что ответить. Глаза молодого человека горели как угли, смущая ее. Она была уверена, что это не давешний человек с благовониями; голоса у них были разными, у этого, во всяком случае, он не был гнусавым. Когда осталось только трое рабочих, Хоремеб оттолкнул их и полез сам. Наконец пришла очередь Падирама и Ануны, причем Падирам настаивал, что полезет последним.

— Вот еще! — заворчал мужчина. — Девушкой займусь я. Полезай-ка, вместо того чтобы говорить лишнее.

Рассекатель, поколебавшись, сдался. От человека пустыни веяло такой силой, что лучше ему было не перечить. Едва Падирам исчез в трубе, как молодой человек дал волю своей ярости.

— Глупая самка! — крикнул он в лицо Ануне. — Не будь ты такой ценной, я раздавил бы твои груди. Твоя чувствительность чуть было все не испортила. Теперь лезь и молчи, что бы ни случилось. Слышишь? Мы прошмыгнем в десяти шагах от поста. И не высовывай голову из расщелины. Ни в коем случае.

Крепко схватив Ануну за запястье, он подтолкнул ее к лестнице и знаком приказал ей подниматься. Когда она была в четырех локтях от пола, он полез следом. Ануна больше ничего не видела. Она вслепую протиснулась в узкий проход, выступы которого рвали ей одежду. В нем воняло пометом грифов и гниющими останками их добычи. Наступая на перекладины, она больно стукалась коленками о стенки. Наконец голова ее оказалась снаружи… Она почувствовала запах крови.

Ануна повернула голову, стараясь увидеть, что произошло. И тут она увидела их всех: Хоремеба, Хузуфа, Падирама… Они лежали на спине, устремив глаза к луне; бандиты, толпившиеся у выхода, перерезали им горло, одному за другим, по мере того как они вылезали из прохода.

Она чуть было не закричала, но мозолистая ладонь зажала ей рот. Рука принадлежала молодому человеку с вьющимися волосами. Его горячие губы прижались к ее уху.

— Ты думала, я уступлю твоему капризу? — прошептал он ей, не скрывая радости, в которой было больше ненависти. — Никто не смеет говорить мне, что я должен делать. Никогда. Это так же верно, как то, что меня зовут Нетуб Ашра.



10



Анахотеп вышел на террасу. Ветер доносил из пустыни свежий запах фиников. Не зная почему, он вдруг подумал о старом Мозе, который предпочел дать поглотить себя песчаной буре, нежели позволить грабителям захватить порученные ему царские мумии. Отважный слуга…

Дакомон тоже хорошо ему служил, но со временем зазнался и, как это всегда бывает, стал опасен. Пришлось его нейтрализовать. Отныне Анахотеп стал единственным «носом» в Египте и мог наслаждаться «непахучими» благовониями, изобретенными архитектором. Только он один мог улавливать подземные «метки». И эта уверенность действовала на него умиротворяюще.

Анахотеп подошел к гонгу и ударил в него. Тотчас же появился слуга, лицо и тело его благоухали духами, которыми он успел прыснуть на себя перед тем, как предстать перед номархом.

— Я хочу пройтись! — бросил Анахотеп. — Погуляю немного. Пусть мне доставят мои живые посохи.

Спешно разбудили двух мальчишек, еще носивших детскую прядь волос. Номарх любил опираться на их плечи во время ночных прогулок. Этим мальчикам было лет по десять, и Анахотеп велел зашить им веки, чтобы они не могли узреть секреты фараона.

Другие, более беспощадные, чем он, без колебаний выкололи бы им глаза, но Анахотеп не считал себя жестоким, а зрелище маленьких обнаженных тел доставляло ему удовольствие, особенно когда они дрожали на холодном ветру, дующем из пустыни.

Его больные артритом руки впились в плечи мальчиков, зевающих и похныкивающих от недосыпа.

— Вперед, мои жеребятки, — погонял их Анахотеп голосом доброго дедушки: ему нравилась эта роль. — Вперед, я поведу вас, только будьте внимательны к нажатию моих ладоней. Хоп! Хоп!

И он пошел, согнувшись, прихрамывая, сладострастно сжимая смугло-золотистую плоть мальчиков, на которых перенес вес своего старческого тела с похрустывающими суставами.

С помощью своих «живых посохов» он пошел во дворец, чтобы еще раз полюбоваться подготовкой к своим будущим похоронам.

Вначале он осмотрел тела и съемные головы, вырезанные лучшими мастерами. Эти деревянные манекены в натуральную величину будут служить провожатыми его ка, когда тому вздумается прогуляться среди живых. Хитрый Анахотеп выбрал заменяемые головы с лицами тех, с кем он общался во дворце: писцов, министров, военачальников, вельмож… Он надеялся, что его ка, приняв на одну ночь облик этих людей, сможет проникнуть в их секреты, обладать их женами, дочерьми и даже сыновьями. При помощи этой уловки он рассчитывал забирать их золото, медь, чтобы делать подарки жрецам, в чьи обязанности входило ухаживать за его гробницей. Мысли об этих ничего не значащих злых выходках рождали в его груди радостное квохтанье, напоминающее смех попугая.

Он ощупал деревянные головы, выстроившиеся на полке, убедился, что никто не забыт. Все его придворные находились там, готовые к вечной службе. Тела же, вырезанные из дерева, по желанию Анахотепа были сделаны тяжеловесными, с гипертрофированными половыми органами.

Старик возобновил обход. Приходил он сюда все чаще и чаще, чтобы на душе было спокойнее.

Ряды больших кувшинов были полны золота, серебра, медных слитков. Номарх знал, что, унеся все это в могилу, он разорит провинцию, но относился к этому равнодушно. Разве он, как и все, не имеет права поступить сообразно своему статусу и финансовым возможностям? Отец, муж оставляли свои семьи ни с чем, заставляя хоронить себя, тратя на себя то, что заработали за всю жизнь. Иногда вдова и сыновья с ужасом узнавали, что дорогой покойник платил жрецам за то, чтобы они ухаживали за местами погребений его далеких предков… Подобные соглашения приносили служителям богов приличные барыши, не считая ежедневных подношений в виде хлеба, пива, меда и самого свежего мяса. Вторая жизнь умерших разорила немало семей, которые не могли отказаться от своих обязательств, поскольку все было записано в архивах Дома жизни, где хозяйничали писцы администрации.

Почему бы номарху не сделать со своей провинцией то же самое, что простой торговец мог сделать со своей семьей?

Так думал Анахотеп, пересчитывая кубки с драгоценными камнями, заполнявшие потайную комнату. Уходя, он собирался полностью опустошить дворец и казну. Нет, он ничего не оставит после себя — ни одной кровати, ни одного сундука, ни колесницы, ни оружия, украшенного золотом.

Он уже отдал приказ мумифицировать самых красивых лошадей конюшни. Такая же участь постигла и лучших борзых. Подготовка к его переселению в мир иной была похожа на сборы в дальнее путешествие: бальзамировщики работали не покладая рук. Гориллы, пантеры и азиатские тигры уже были убиты и погружены в раствор, приготовленный по лучшим рецептам консервации.

Анахотеп готов был разрушить все до основания. Он не довольствовался деревянными или глиняными подделками, как простые смертные. Нет, он все делал с размахом.

Однажды он спросил у одного жреца, какая участь ожидает мертвых, оказавшихся на полях Иалу.

— Господин, — ответил тот, — жизнь в загробном мире отличается простотой и похожа на ту, которую ведут крестьяне на этом свете. Великие и малые работают в поле, чтобы умилостивить богов. Простой феллах трудится рядом с дворцовым писарем, и оба они впрягаются в один плуг, и носят воду в больших кувшинах с одного берега реки вечности на другой. Так пожелали боги. Все, бедные или богатые, становятся слугами богов.

Анахотеп вздрогнул от ужаса, услышав эти слова.

— Ты хочешь сказать, что мне придется трудиться как последнему голодранцу? — вскипел он. — Мне, принцу?

Жрец ломал руки. От страха пот выступил на его обритой голове.

— Таков закон, — дрожащим голосом проговорил он. — И, тем не менее, важные персоны могут быть освобождены от этого, захватив с собой когорты слуг, которые будут работать вместо них. Для этого используют ушебти — тех, кто откликается на зов, — раскрашенные деревянные фигурки, держащие в руках миниатюрные орудия труда. Таким образом, покойный может больше не заботиться об обязанности выполнять черную работу, наложенной на него богами.

— Фигурки? — проворчал Анахотеп. — Куколки? И этого действительно достаточно?

Подобно большинству своих современников, он не доверял подделкам и предпочитал им нечто более существенное. Простые изображения были не для него, его постоянно возбужденный мозг стремился к совершенству, требовал максимально возможного приближения к правде.

У него никогда не было желания таскать плуг или черпать в шадуфе воду. Слишком высоко он поднялся при жизни, чтобы так низко пасть после смерти. Это было недопустимо.

Когда жрецы принесли ему сундук, наполненный ушебти, он с неподдельным отвращением повертел в пальцах деревянных раскрашенных кукол. Служители богов настаивали. Они процитировали ему магическое заклинание, с помощью которого можно было в подходящий момент «заставить расти» эти статуэтки:

«О ты, магическая фигурка, слушай, что тебе говорят.

Если я не приговорен к тяжелым работам, назначенным другим мертвецам в загробном мире, знай, что именно ты должен вместо меня засеивать поля, наполнять водой каналы и перевозить соль с востока на запад.

Ты здесь для того, чтобы заменить меня».

На это фигурка должна ответить:

«Я здесь, я повинуюсь твоим приказам. Говори, и я все исполню».

Как ни старался Анахотеп, он не мог в это поверить. Куклы! Детские игрушки… Как можно быть таким наивным? Если уж и в самом деле нужно избавиться от грязной работы, которая предстоит ему на полях Иалу, следует взять с собой более сговорчивых слуг. Так он и пришел к мысли убить и мумифицировать две сотни военнопленных и положить в их сделанные из акации саркофаги все необходимое для работы: лопаты, тесла, бронзовые ножницы, круглые наковальни, вальки…

— Ну, двигайтесь, мои жеребята! — приказал старик маленьким поводырям.

Вид крипта был впечатляющим. Более того, он придавал ему уверенность. Двести саркофагов для слуг лежали вдоль стен: простые ящики безо всяких украшений. Но больше впечатляли саркофаги, предназначенные для лошадей. Они были огромны, стояли парами перед боевыми колесницами, инкрустированными черным деревом и золотом.

Для пущей уверенности Анахотеп заставил отловить и запустить в несколько храмов нома две тысячи детей, которых заставляли целыми днями беспрестанно повторять его имя, потому что ему сказали, что мертвый, имя которого не вспоминали, постепенно разлагался, оттого что люди предали его забвению. Единственный способ сохранить силу и активность в полях Иалу — всеми средствами помешать стереть воспоминание о себе из памяти живых. Вид двух тысяч детей, монотонно повторяющих его имя, согревал сердце старого номарха.

Но чего больше всего опасался Анахотеп, так это самих богов. Эти бессовестные боги намеревались заставить владык работать, подобно простым феллахам. Мысль о такой возможности мучила его своей дерзостью, оскорбляла. Он никоим образом не собирался, попав в страну мертвых, утратить свои привилегии и спуститься вниз по социальной лестнице.

— В моем возрасте я не собираюсь пахать землю или пасти коз!

— В полях Иалу все по-другому, — старались объяснить ему жрецы с бритыми головами. — Там все вновь становятся молодыми, исчезают телесные болезни. Там тебе опять будет пятнадцать лет, и таким ты останешься навечно.

— Но мое положение! — возмущался Анахотеп. — Кто будет отдавать мне почести?

Это было его больным местом. Его мучила неизбежность стать равным феллахам. Ему часто снились кошмары, в которых он видел себя простым крестьянином, спящим на дырявой циновке, положенной прямо на пол в домишке из сырого кирпича, наполненном ужасными запахами от близко лежащих немытых тел.

Почему поля Иалу были такими неухоженными? Почему сильные мира сего должны были терпеть такие притеснения?

Анахотеп и не думал сдаваться. Он собирался быть воином, защищать свои права. Он не заявится туда с пустыми руками. Одни брали с собой привычную утварь и домашних животных, а он приведет с собой когорту отборных мумифицированных солдат в полном вооружении. И не каких-нибудь деревянных статуэток, нет — настоящих воинов, согласившихся умереть, чтобы последовать за своим господином в загробный мир. Набор, впрочем, уже начался, и десяток молодых восторженных людей без колебания вскрыли себе вены, чтобы идти впереди Анахотепа в его новое жилище. Номарх заставил забальзамировать их, как принцев крови, и приказал положить в их саркофаги все необходимое им оружие. Старик дерзко намеревался объявить войну богам, если только они создадут ему невыносимые условия. Он попросил жрецов составить подробную карту небесных полей и, размышляя над ней, намечал планы будущих битв.

Конечно, десяток солдат — не бог весть что, поэтому следовало призвать других добровольцев… либо организовать их похищение в деревнях. Силой доставить здоровых парней, обучить их военному делу в тайном лагере в пустыне, потом, по окончании подготовки, поручить главарю убийц отравить их ночью. После чего их забальзамируют на месте во избежание слухов, и все будет шито-крыто.

Да, это была хорошая идея. Он отдал приказ главному визирю приступить к ее выполнению. И ему уже доложили, что подготовка будущих воинов его загробной армии идет полным ходом.

Окруженный когортой солдат-призраков, Анахотеп будет спокоен. А, располагая отборным войском, он станет единственным умершим в полях Иалу, который не поддастся детским капризам богов. Обрабатывать землю? Таскать чаши с солью с одного берега реки на другой? Посмотрим! Нет, он будет отдавать приказы, как делал это в земной жизни.



— Пошевеливайтесь, жеребятки, — понукал старик своих поводырей. — Мне нужно встретиться с одним другом. Попроворнее, порезвее… Ваши маленькие икры двигаются с такой грацией. Резвей! Хоп, хоп! Я угощу вас медовыми пирожками и засахаренными стеблями папируса.



Обнаженные мальчики дрожали от холода. Младший от усталости еле держался на ногах. Чтобы подогнать их, номарх вонзил ногти в их плечи. От укола серебряных накладок, покрывавших пальцы фараона, мальчишки подпрыгнули. Анахотеп подтолкнул их в проход, огибавший погребальное сокровище. В самом его конце находилась дверь, защищенная формулой заклятия, вырезанной над дверным ригелем.

Надпись сообщала, что переступившему порог мужчине бог вырвет ноги и руки, вынет у него из груди сердце и бросит собакам. А с детьми случится несчастье: они разобьют голову о камень. Жену же изнасилуют варвары и уведут в рабство в поганую страну, где люди варят пищу в кипящем молоке. Тот, кто прочитает это предупреждение — если только он не столь же глуп, как житель страны Куш, — немедленно повернется и забудет, что приходил сюда.

— Подождите меня здесь, — велел Анахотеп мальчикам. — Вы можете немного передохнуть.

Мальчики повалились на причудливые подушки, брошенные среди кучи разнородных предметов, а старик толкнул двустворчатую дверь из акации, ведущую в другую комнату.

Тяжелый застоявшийся воздух, наполненный запахом тела спящего человека, ударил ему в нос, заставив поморщиться.

Комната, обставленная с большой роскошью, как две капли воды походила на его собственные покои, с той лишь разницей, что в нее не проникал свежий воздух, а окна на стенах были нарисованы.

На кровати, ножки которой изображали четырех сыновей Гора, спал старик. Он храпел и время от времени пускал ветры, а его лицо было удивительно похоже на лицо номарха: их можно было принять за близнецов.

На самом же деле это был прибывший из деревни крестьянин по имени Томак, которого Анахотеп встретил тридцать лет назад во время одной карательной экспедиции против бедуинов. Этот мужчина, бедный феллах, удивительно походил на номарха. Вначале Анахотеп умилился, а потом сообразил, какую выгоду можно извлечь из такого сходства.

Зная, как ненавидят его народ и вельможи, он вдобавок ко всему опасался дворцовых заговоров, имеющих целью его убить. Так что двойник оказался ему очень полезен: он мог выставить его перед народом, если вдруг придется предстать перед ним. И этот человек вместо него должен будет дышать отвратительным запахом простых людей. Это соображение был решающим, так как каждое появление перед народом было для него мукой, которую он переносил с большим трудом.

Но Томак мало чем отличался от обезьяны; удастся ли его натаскать, как дрессированных павианов, которые в деревнях лазили на деревья за плодами инжира? Эта идея его позабавила. В течение пяти лет он держал крестьянина взаперти в одной из крепостей в пустыне, пригласил к нему лучших учителей, отпаивал пивом и вином, откармливал и присылал ему женщин. Когда Томак научился читать, писать и приобрел величественную осанку, Анахотеп под большим секретом привез его к себе, убил его учителей и поселил своего двойника в одном из подвалов дворца.

Томак был недалек, любил вкусно поесть, отличался удивительной ленью и больше всего на свете любил спать и развратничать. Двадцать пять лет он заменял Анахотепа во время всех его выходов к народу. Став жертвой нескольких покушений, он получил три удара кинжалом: два в грудь и один в живот.

И всякий раз после покушения Анахотеп сразу же появлялся на публике, чтобы показать народу, что он неуязвим как фараон и никто не может его уничтожить. Подобные «молниеносные» исцеления производили впечатление, и в глазах всех он стал номархом, которому не страшны были лезвия кинжалов и бунтовать против которого не имело смысла.

Томак же после каждого покушения оказывался на краю смерти, но, будучи здоровее Анахотепа, через несколько недель вновь вставал на ноги, готовый играть свою роль.



Номарх приблизился к кровати, покрытой шкурами олененка и пантеры. Двойной запах заставил его отшатнуться. Ему пришлось приложить к носу платок, пропитанный соком теребинта, чтобы не потерять сознания.

С годами сходство между двумя мужчинами еще больше увеличилось, хотя Томак был гораздо здоровее своего хозяина. Чтобы их труднее было различить — даже в бане, — Анахотеп надрезал себе кожу в тех же местах, что и у Томака. Эти неглубокие ложные раны были зашиты нарочито небрежно, чтобы казаться более серьезными, чем были на самом деле.

Анахотеп ненавидел Томака, находя его уродливее и старее, чем он сам. Он злился на него, видя в нем себя самого. А полированные медные зеркала вполне могли и врать.

Только главный визирь, глава жрецов Гора и дворцовый врач были посвящены в этот обман. Они всячески изощрялись, выдавая за номарха его двойника. Кстати, к такой уловке часто прибегали фараоны и другие цари. Некоторые из них даже имели по несколько двойников, рассылая их в разные концы страны, чтобы враги не знали, где в настоящее время пребывает истинный суверен.



Анахотеп уселся на железную скамью с положенными на нее подушками, набитыми страусовым пухом, и стал смотреть на Томака. Добрый малый явно не страдал от бессонницы. Ел за четверых, пил за шестерых и еженедельно требовал от визиря новых девушек. Те же, уверенные, что ублажают фараона, способствовали распространению среди вельмож мифа о том, что Анахотеп был неутомимым любовником и вполне заслуживал своего ритуального прозвища — Могучий Бык.

Анахотеп и за это ненавидел Томака — за его мужскую силу, которой у него не было даже в молодости.

Анахотеп не часто заходил в свой гарем, так и не выбрав себе любимую жену и не произведя на свет сына. Томак, как только вошел в силу, беспрестанно «заряжал» всех девиц подряд, произведя легион бастардов, приписываемых номарху. Подобное потомство пробуждало в Анахотепе желание устроить показательное жертвоприношение. Он с надеждой ждал какого-нибудь стихийного бедствия, чтобы принести в искупительную жертву все свое «потомство».



Им вдруг овладело непреодолимое желание схватить обсидиановый нож и воткнуть его в горло спящего, прервав тем самым невыносимый храп.

Однако Томак был ему еще нужен. Во время празднеств, на ритуальных церемониях, когда номарх должен был выглядеть полным сил, Томак заменял его, обегая арену перед собравшейся ассамблеей, метал копья и всячески демонстрировал свои жизненную энергию. Анахотеп, скрюченный ревматизмом, не способен был сделать и малой части этого, кроме того, он почти задыхался от запаха простолюдинов.

Томака не волновали эти детали: его грубый нос прекрасно переносил любой запах, и, несмотря на годы, проведенные в роскоши и праздности, Томак так и остался простолюдином.

Иногда у Анахотепа появлялось странное ощущение, что Томак достоин лучшей участи, и его захлестывала зависть, ему хотелось покончить со всеми привилегиями этого бывшего рыбака, пожирателя рыбы, который никогда не должен был покинуть пределы своей родной деревни.



Номарх вздохнул. Все это скоро закончится вместе с его смертью. Главный визирь уже получил распоряжения. Как только Анахотеп испустит последний вздох, Томака прирежет главарь убийц, так как немыслимо было, чтобы простой крестьянин смог пережить фараона, даже если последний и использовал его.



Анахотеп напрягся, чтобы встать. Боль в костях напоминала ему о близком конце, и он хихикнул от удовольствия, подумав о неприятном сюрпризе, ожидавшем Томака в тот день.



11



Выбравшись из каменной трубы, Ануна не успела даже возмутиться. Нетуб Ашра толкнул ее в узкую расщелину, тянувшуюся по каменистому плато. Выемка глубиной в два локтя извивалась как змея, что позволяло — если ползти по ней на животе — пересечь сторожевую линию, не привлекая внимания часовых. Девушка вынуждена была ползти на животе и локтях по этой выемке, в которой едва уместился бы шакал и где ей трудно было дышать. Перед ней полз бандит, лица которого у нее не было времени рассмотреть. Неспособная ни о чем думать, она машинально следовала его указаниям и делала, что ей говорили. Над ее головой бушевала пыльная буря, заставлявшая солдат прятаться за щитами. Расщелина привела их к горной осыпи, где стояли два верблюда, которым веревками стянули пасти, чтобы они не могли издать ни звука. Нетуб посадил Ануну перед собой и обхватил ее так крепко, что у нее затрещали ребра.

— Не вздумай бежать, — шепнул он ей на ухо. — Вокруг пустыня, и у тебя нет никакой возможности найти дорогу.

Верблюды тронулись в путь. Ануна не понимала, что происходит. Из головы у нее не выходили Падирам и Хоремеб с перерезанными, как у баранов, горлами, с широко смотрящими на луну глазами, которую они уже не могли видеть. Она лишь ускорила их смерть, желая спасти. Но она привыкла к насилию и знала, что жизнь коротка и может оборваться в любой миг. Живя среди кочевников, она сохранила память о похищениях, об ударах кинжала, которые наносились, когда их меньше всего ждали. Можно было лечь спать с любовником, ничего не опасаясь, да так и остаться лежать с перерезанным горлом, хотя вокруг, казалось, не было ни души. Такова жизнь. Такова судьба. Мектуб, как говорили караванщики.

— Слушай внимательно, что я тебе скажу, — заговорил с ней Нетуб Ашра, — потому что я никогда не повторяю дважды. Я везу тебя в свое логово. Там я передам тебя в руки человека, которого ты уже встречала в крипте, — того, который заставил тебя нюхать благовония.

Ты будешь его служанкой, и не вздумай никогда выводить его из себя. Тебе понятно? Если он захочет обладать тобой, не противься, иначе тобой натешатся мои люди, чтобы научить покорности. Никогда не пытайся увидеть его лицо. Оно изуродовано, и он приходит в ярость от любопытства некоторых женщин. На прошлой неделе он задушил несчастную шестнадцатилетнюю нубийку, которую я купил ему, чтобы скрасить его ночи. Красивая была девушка. Но эта идиотка оказалась слишком любопытна и не смогла устоять перед желанием заглянуть под повязку, которую он не снимает даже во время сна. Зрелище показалось ей настолько ужасным, что она закричала. Наш друг заставил ее замолчать. Навсегда. Когда ее зарывали в землю, все заметили, что он выдавил ей глаза, прежде чем свернуть шею. Хорошенько запомни это. Как только заходит речь о его уродстве, он теряет разум.

— Но кто он? — Ануна, силилась перекричать завывания ветра.

— Его зовут Дакомон. Большего тебе не нужно знать. Повинуйся ему, никогда не смотри на его лицо, и все будет хорошо. Можешь убедиться, что я не шутил. Да, еще одно: у Дакомона есть слуга, некий Ути. Он любит мальчиков и, не исключено, будет ревновать его к тебе. Берегись его, он наверняка сделает тебе какую-нибудь гадость. Это настоящий скорпион, но мы не можем обойтись без него, потому что только он один умеет усмирять бешенство своего хозяина. Они оба непредсказуемы, и тебе придется нелегко, но твоя жизнь зависит от них. Для меня же ты всего лишь шакалье мясо. Если ты окажешься бесполезной, я сразу избавлюсь от тебя. Но зато, умело поведя игру, ты получишь вознаграждение, как и каждый из моих бандитов. Ты станешь богатой. Очень богатой.

Он замолчал и за весь остаток пути не проронил ни слова. Верблюды двигались в ночи среди похожих один на другой барханов. Ануна спросила себя, как Нетуб мог найти дорогу в такой темноте. По звездам, что ли?

Мерная поступь верблюда укачала ее, и она уснула. Когда Нетуб встряхнул ее, уже светало, розовая заря вставала над мягкими изгибами песков.

Лагерь кочевников расположился неподалеку от разрушенной крепости, стены которой, сложенные из необожженного кирпича, раскрошились от ветра за многие века. Ануне бросилась в глаза палатка, гораздо красивее и новее других. Она стояла отдельно, возможно, для того, чтобы до нее не долетал грубый запах от верблюдов и погонщиков. Красивый молодой человек с подведенными карандашом глазами сидел перед палаткой как часовой. Его накидка из белого льна, ничем не запачканная, странно контрастировала с пестрыми лохмотьями бандитов.

— Это о нем я тебе говорил, — буркнул Нетуб. — Ути. Подойди к нему, он объяснит тебе, что делать, но не очень-то верь его улыбкам. Я буду безжалостен. Мне нужны результаты, да поскорее. Если окажется, что от тебя мало пользы, я перережу тебе горло, а перед этим с тобой позабавятся мои люди. А теперь иди… Жить будешь с Дакомоном и его слугой, спать тоже будешь с ними. Советую не шляться здесь, мои люди не видели женщин многие годы, и мне нет необходимости объяснять тебе, что с тобой будет, если ты их раздразнишь.

Он ободряюще хлопнул Ануну по спине. Девушка чувствовала, как ее сотрясала дрожь от холода и страха. Сойдя с верблюда, она пошла к палатке, но не потому, что на что-то решилась, а чтобы убежать от вони окружавших ее людей. Приятный аромат, исходивший от Ути, принес ей облегчение.

— Значит, Ануна — это ты, — произнес молодой человек с улыбкой, в которой мелькнуло презрение. — Надеюсь, ты не такая идиотка, как те, что были до тебя.

Полагаю, Нетуб Ашра уже рассказал тебе о моем господине?

Грубо схватив девушку за руку, он дал ей те же рекомендации, что и главарь шайки, хоть и несколько более дипломатично.

— Повиноваться — в твоих интересах, — сквозь зубы прошипел он. — Эти бандиты хуже хищников. Среди них есть даже бывшие людоеды. А вступающие в банду негры еще не забыли вкуса человечины. Надеюсь, ты не из их числа. Зубы твои по крайней мере не заточены? Открой рот! Я проверю.

Ануне захотелось крикнуть, чтобы он замолчал. Она чувствовала на себе взгляды собравшихся в центре лагеря бандитов. Они не упускали ни одного ее движения. Их лица были обожжены солнцем и выдублены ветрами, за поясами у них торчали кинжалы. Волосы у некоторых были смазаны верблюжьим маслом, другие улыбались, показывая зубы, заточенные треугольником, чтобы легче было раздирать мясо своих врагов. Кое-кто прикрыл бритую голову нашлепкой из глины, защищаясь от палящего солнца. Были и такие, чьи бороды свисали, заплетенные косичками, выкрашенные красной хной. Оружие бандитов отличалось разнообразием: мечи и кинжалы, снятые с трупов или украденные в оскверненных ими царских гробницах. И страшно было видеть такое красивое, драгоценное оружие у грубых, неопрятных людей, шерсть на щеках которых не отличалась от шерсти верблюдов.

— Иди, — приказал Ути. — Хозяин ждет тебя.

Он подтолкнул Ануну к палатке. Войдя внутрь, девушка поразилась ее роскошному убранству, чудесным коврам на полу. Запах конопли витал между промасленными занавесками, будто здесь только что курили. В чашах стояли засахаренные стебли папируса для гостей. Надушенный мужчина лежал вытянувшись на диване; кроме набедренной повязки, на нем ничего не было. Его нагота подчеркивала совершенство его тела, абсолютно лишенного волос и умащенного благовониями. Посередине его лица была широкая повязка из белого льна, доходившая до самых глаз. При появлении Ануны он вежливо встал. Каждый его жест свидетельствовал о том, что он привык вращаться в высших кругах.

— Входи, добро пожаловать, — произнес он странно гнусавым голосом. — И сними с себя эти лохмотья. Ути подберет тебе одежду, достойную твоего имени. Как ты заметила, мы стараемся держаться в стороне от варваров, от которых — увы! — мы не можем избавиться. Твой побег прошел удачно? Тем лучше, потому что у нас с тобой будет много работы.

Просвечивающие ткани делили палатку на несколько секций, но имели чисто символическое значение, поскольку палатка тем не менее просматривалась целиком. Ануна отметила, что в ней находилось невероятное количество склянок с благовониями и немного материала для производства новых. Горшочки с мазями, корешками, запечатанные воском, стояли на крышках больших сундуков из сандалового дерева.

У нее не хватило времени подумать о назначении всего этого, так как Ути сорвал с нее тряпье, обнажив ее, словно для продажи на рабовладельческом рынке. Она отвернулась: очень уж не понравились ей заискрившиеся глаза мужчины в повязке. Слуга подал ей чистое платье с множеством мелких складок.

— Нетуб тебе наверняка рассказал про меня, — приветливо произнес мужчина в повязке. — Меня зовут Дакомон, я был изобретателем лабиринтов… Придворные Анахотепа считали меня архитектором усыпальниц. А в свободное время я для собственного удовольствия и для своих любовниц создавал благовония.

Он начал объяснять, как ему удалось разработать идеальную защитную систему погребальных камер: изменяющийся лабиринт, не ускользнувший от глаз фараона. Говорил он тусклым и гнусавым голосом, слушать который было трудно, потому что он прерывался странными булькающими звуками, раздававшимися из-под повязки на уровне носа… или по крайней мере места, где должен был находиться нос, так как Ануна заметила, что ткань казалась неестественно плоской там, где должна была вырисовываться горбинка носа. Ей стало по-настоящему нехорошо, и она опустила глаза, чтобы не смотреть на изуродованную часть его лица.

— Однажды, — заключил архитектор, — я создал духи, почувствовать запах которых способны были только номарх и я сам. Для всех остальных людей они не имели запаха. Анахотеп воспользовался ими, чтобы пометить путь в лабиринте, ведущий в погребальную камеру и делавший его непроходимым. Там он завещал похоронить себя вместе со всеми своими сокровищами. Я понятно объясняю? Он капнул этой эссенцией на каждую плиту-ловушку.

— Но зачем?

— Потому что он боялся, как бы его ка, потерявшись в коридорах, случайно не привел в действие ловушку… и оказался не способен выйти из гробницы. Он боялся, что его ка будет вечно блуждать по лабиринту, постоянно меняющему свою форму. Знаю, что это чепуха, но сделать ничего не могу. Можно счесть это причудой выжившего из ума старика. Но благодаря благовониям его другому «я» будет известно расположение противовесов, спрятанных под плитами, и оно сможет избежать ловушек. Достоинство таких меток в том, что они не видимы и не ощущаемы никем, кроме Анахотепа, поскольку он один может учуять этот «запах».

— Но ведь ты тоже способен на это, разве нет? — ляпнула Ануна, желая польстить ему, но тут же пожалела о сказанном.

— Нет, — произнес Дакомон, впившись ногтями в циновку. — Анахотеп велел отрезать мне нос и прожечь фальшивые ноздри для большей надежности. Я не ощущаю ничего, никакого запаха. Я спокойно мог бы жить на куче навоза и не испытывать неудобств. Ну вот, теперь ты знаешь все. Пока меня уродовали, мне дали понять, что все делалось для моего же блага и, если бы номарх не любил меня как сына, меня попросту убили бы.

Ануна постаралась не обнаружить своего смущения. Сейчас она ощущала легкий запах сукровицы, идущий от повязки. Она догадалась, что рана все еще кровоточила, несмотря на лечение. Усилием воли ей удалось избавиться от мучивших ее образов. Она ни за что не должна показать своего отвращения устремившему на нее взгляд Дакомону. Он рассматривал девушку, уставившись на нее со странной ревностью, будто надеясь застать ее врасплох.

— А я… — наконец-то удалось ей выговорить, — какова моя роль в этой истории?

— Ты будешь моим носом, — бросил Дакомон. — Ты еще не поняла? Я собираюсь отомстить за себя, ограбив гробницу Анахотепа, когда он умрет. Я хочу осквернить его мумию, изуродовать ее, разбить на мелкие кусочки, чтобы сделать невыносимой его жизнь в загробном мире. Но чтобы войти в погребальную камеру, мне нужен проводник, способный учуять то, что когда-то мог уловить я. Нужен «нос», который сможет определить места ловушек, так как Анахотеп полностью переделал план лабиринта. Он сделал это так, что даже я сегодня не знаю расположения плит с противовесами. Если я отважусь войти в него, я стану жертвой своего собственного изобретения.

— Но это невозможно, — запротестовала Ануна, — ведь я всего лишь благовонщица третьего разряда. Я всегда работала только с мертвецами Дома бальзамирования Хоремеба. У тебя же обоняние намного тоньше моего. Я совсем не уверена, что смогу учуять запахи, о которых ты говоришь.

— Будет очень жаль, — холодно произнес Дакомон. — Потому что в таком случае я буду вынужден сказать Нетубу Ашре, что пользы от тебя никакой, и он без колебаний избавится от тебя, так как ты слишком много узнала и нельзя отпустить тебя на свободу. Так что ты обречена: успех или смерть.

Ануна застыла, скованная страхом.

— Ты теряешь время, господин, — вмешался Ути. — Это всего лишь негритянка, привыкшая к омерзительным запахам. В телах женщин скапливается зловоние, выходящее наружу через все отверстия. Тебе это известно. Никогда она не сможет сравниться с тобой. Я уверен, что мой нос гораздо чувствительнее.

— Довольно! — прохрипел Дакомон. — Я знаю, что она лучше тебя… Она выдержала экзамен, который я ей устроил. Нужно только развить в ней эту способность… Я займусь этим в ближайшие недели. — Повернувшись к девушке, он добавил: — Ты здесь не первая. По моему приказу похищали и приводили сюда благовонщиц из соседних номов. Но все они обманули мои ожидания, и я вынужден был отдать их Нетубу Ашре. Некоторые из этих девушек умирали в руках бандитов долго, очень долго. Думаю, их крики распугали всех шакалов и гиен. Я не преувеличиваю. То же самое ждет и тебя, если ты откажешься сотрудничать со мной. Я выбрал тебя, потому что мне сказали, что ты прекрасно разбираешься в запахах. К сожалению, когда Нетуб подался в город, чтобы похитить тебя, ты уже была зачислена в бригаду бальзамировщиков, привезенных сюда для обработки трупов молодых людей, убитых в карьере.

Он поднял руки ладонями вперед, словно уличный сказитель, дававший понять, что сказ закончен. Ануна инстинктивно отшатнулась.

Ути взял ее за руку.

— Выходи из палатки, негритянка, — небрежно бросил он ей, — моему хозяину надоело смотреть на тебя. К тому же у нас с ним есть разговор, не предназначенный для чужих ушей.

Девушка и не пыталась что-либо возразить. Она пригнулась, выходя из палатки. Когда она оказалась снаружи, грабители пожирали ее глазами, а некоторые демонстрировали ей непристойные жесты.



12



В первые дни Дакомон устроил девушке тщательный экзамен, желая убедиться, что она разбирается во всех эссенциях для производства благовоний. Со временем страх Ануны уменьшился. Когда наступал час приема пищи, архитектор уединялся, чтобы есть с открытым лицом. Только Ути присутствовал при этой церемонии.

Ночью в палатке происходил странный ритуал. Ануна ложилась спать отдельно, в одной из «комнат», отделенных экраном из просвечивающего льна, тогда как Ути присаживался на корточки у изголовья своего хозяина, чтобы дежурить у постели больного и поправлять ему повязку, если она сползет во время сна. Слуга вынес из палатки не только все зеркала из полированной меди, но даже все предметы из блестящего металла, в которых несчастный случайно мог увидеть свое отражение. Девушка выразила слуге свое недоумение, но тот крепко сжал ее запястье, словно пытаясь вывернуть его.

— Все так и должно быть, — тихо, с напряжением в голосе проговорил он. — И запомни, что единственные зеркала, которые он видит, — твои глаза. Так что следи за их выражением, когда смотришь на него… Если он заметит в них что-то нехорошее, то прикажет зашить тебе веки. В конце концов, ему нужны не твои глаза, а твой нос!

Днем Дакомон превращался в галантного кавалера. Ути брил его, удалял волосы с его тела, массировал и обряжал в одежду из белейшего льна. Беседа архитектора была приятной, и Ануна, несмотря на никогда не покидавшую ее тревогу, не могла остаться равнодушной к совершенству его золотистого тела, изящная мускулатура которого не имела ничего общего с грубыми ручищами с набухшими, переплетенными венами галерных каторжников, встречавшихся ей в Сетеп-Абу у дверей пивных. Дакомон привык соблазнять и обращался с Ануной как с дочерью знатного вельможи. Но к вечеру демон, сидевший в нем, пробуждался. Тогда Дакомон становился нервным, постоянно поправлял свою повязку, убеждаясь, что она не сползла. Либо он уединялся с Ути и засыпал его вопросами.

— Запах есть? — строго спрашивал он его. — Я уверен, что попахивает… Ведь кровь все еще сочится… Если я узнаю, что ты мне врешь, я вырву тебе глаза… Я способен на это. Помнишь, как я поступил с той маленькой нубийкой в прошлый раз?.. Не лги мне, Ути. От меня пахнет?

Слуга старался разубедить его и лихорадочно смачивал повязку настоем росного ладана.

— Ты-то, может быть, и не ощущаешь запаха, — вздыхал Дакомон, усаживаясь в кресле, — но вот она? Девушка… Обоняние у нее лучше твоего.

— Да что ты, господин? — протестовал Ути, как мальчишка. — Она ничем не лучше меня. Ты не доверяешь мне… А ведь я не хуже ее мог бы довести тебя до погребальной камеры номарха.

Дакомон устало пожимал плечами.

— Дражайший Ути, — вздыхал он, — хватит пороть чушь. У тебя есть только один приятный талант, и ничего более. Ты всех нас приведешь к смерти.

И после каждой такой беседы ненависть слуги к Ануне увеличивалась. Та покорно подчинялась всем фантазиям архитектора, целыми днями внюхиваясь в бесчисленное множество эссенций, сменявшихся перед ее носом. Дакомон открывал флакон, потом требовал точного описания композиции запаха, проплывавшего перед ней. Стоило ей ошибиться, как он бил ее по плечам и бедрам бамбуковой тросточкой. Она должна была правильно перечислить количество капель и доз. Научиться узнавать запахи, встречавшиеся ей впервые в жизни.

Однажды она взбунтовалась. От ударов бедра ее покрылись огромными синяками, но, несмотря на это, он не перестал ее наказывать.

— Перестань! — крикнула она ему. — Дай мне понюхать твои знаменитые духи «без запаха», и на этом покончим… Мы не в школе писцов.

— Идиотка! — выругался Дакомон. — Ты зазналась. Знаешь ты много, но еще не готова. Если бы я дал тебе понюхать те духи, ты бы ничего не почувствовала… Как и другие, как все другие… Надо оттачивать твой нюх.

— Откуда ты знаешь? — прошипела Ануна. — Дай мне их, сейчас же, и я скажу, из чего они состоят.

Дакомон скрипуче рассмеялся:

— Ты очаровательная дурочка! Я не настолько глуп, чтобы хранить флакон у себя. Ты думаешь, я доверяю Нетубу Ашре? Я не хочу, чтобы он мог обойтись без меня. Секретные духи я создам в последнюю минуту, перед спуском в лабиринт. Так что Нетубу выгодно заботиться о моем здоровье и потакать моим капризам. А пока набирайся опыта, так как ты не привыкла работать с дорогими эссенциями. Ты смогла бы превзойти меня, но твое обоняние испорчено вульгарными запахами.



Ночью Ануна ворочалась на своей циновке, все еще во власти нервного напряжения. Несколько раз, в полусне, ей казалось, что Дакомон наклонялся над ней, проверяя, не спит ли она, однако Ануна поостереглась открывать глаза. Она вздрагивала при мысли, что от неловкого движения или влетевшего в комнату ветерка льняная повязка упадет с его лица, и тогда она не сможет удержать крика. Работая в бригаде бальзамировщиков, она навидалась трупов, но не боялась их, так как ни один мертвец никогда не пытался ее обнять. А она догадывалась, что Дакомону очень хотелось этого. И это должно было рано или поздно случиться. Дакомон всю жизнь был соблазнителем, и ему претила мысль, что отныне он превратился в объект отвращения. От этого он медленно сходил с ума. Ему часто снились кошмары, и он кричал во сне. Тогда Ути брал его на руки и баюкал.

Атмосфера в палатке была напряженной, нездоровой, и Ануна с трудом привыкала к ней. Она очень редко выходила наружу, так как едва сдерживаемое вожделение бандитов пугало ее еще больше. Как только она показывалась, они щедро демонстрировали ей непристойные жесты, сопровождая их похотливой мимикой. Тут же к ней подбегал помощник Нетуба — грек по имени Бутака — и с мечом в руке провожал ее. Напряжение постоянно нарастало, и Ануна уже знала, что ее прозвали шлюшкой Отрезанного Носа. Однажды Нетуб отозвал ее в сторону и попросил пройти вместе с ним к развалинам крепости.

— Ну и как? — нетерпеливо спросил он. — Дело движется?

Ануна внимательно на него посмотрела. Она с удивлением заметила, что он был еще красивее, чем показался ей в первый раз. В нем было что-то волчье, какая-то скрытая ярость, которую могла укротить только усталость после очередного убийства. Он принадлежал к тем мужчинам, для которых женщины были лишь объектами наслаждения, вроде вина или жареного мяса. Она догадывалась, что он очень страдает, завися от нее. Было бы ему легче, если бы она подчинилась ему, испытывая перед ним страх?

— Не знаю, — сказала она, отводя глаза и глядя в пустыню. — Дакомон, кажется, доволен…

— Берегись, — проворчал Нетуб. — Вам всем грозит опасность. Мои люди ненавидят его, только и мечтают, как бы перерезать ему горло.

— Почему? Разве он не с вами? Нетуб пожал плечами.

— Этот дурак похвастался однажды вечером, что пирамида Тетлем-Иссу — его рук дело, — глухим голосом проговорил он. — А это название мы слышать не можем… Это какая-то чертова западня, в которой мы потеряли очень многих. Представляешь себе: гробница, кишащая крокодилами… С тех пор мои люди ждут, не дождутся, когда смогут насадить его голову на шест. Напрасно я повторяю им, что без Дакомона наше дело провалится… Они и слышать ничего не хотят. Ведь это звери хуже шакалов. Боюсь, что как-нибудь ночью они проникнут в палатку архитектора. Если это случится, ори во всю мочь. Рассчитывать ты можешь только на меня или Бутаку, больше ни на кого. Да, вот еще что: если можешь, скажи ему, чтобы не очень-то разгуливал в окрестностях лагеря, одетый, как принц. Заставь его как можно чаще находиться в палатке, даже если тебе придется заниматься с ним любовью все дни напролет. От этого зависит его жизнь… да и твоя тоже.

Ануну покоробило, что Нетуб считает ее любовницей Дакомона. Внутренне она удивилась, но ответа не нашла.

Когда она передала этот разговор архитектору, тот разразился язвительным смехом:

— Я держу в кулаке этих свиней! Без меня они ничего не значат. Меня нельзя тронуть. Только я в состоянии дать им богатство. Знаю, они ненавидят меня, но все же должны меня защищать. Удивительное противоречие…

Иногда им одолевала меланхолия, и он приказывал Ути бросить в курильницу опиевого порошка. И тогда палатка наполнялась тяжелыми испарениями, погружавшими Ануну в оцепенение. Если бы кто-то захотел в это время зайти в палатку, чтобы зарезать ее, она бы даже не шелохнулась.

— Завтра переходим к последней стадии тренировки, — сказал ей Дакомон однажды вечером. — Ты должна будешь искать путь в лабиринте, который я построил в развалинах. Так ты точнее уяснишь себе, что ждет тебя в гробнице Анахотепа. И возможно, ты окажешься весьма способной ученицей.



13



На следующий день Дакомон отвел Ануну в руины. Выветрившиеся кирпичи покрыли малый форт красноватой пылью, очень мелкой, взлетавшей вверх при каждом шаге. Любопытное сооружение занимало центр площади и было чем-то вроде дополнительной крепости меньшего размера; стены его насчитывали пять локтей в высоту и шестьдесят в длину.

— Ну вот, — объяснил архитектор. — Это и есть приблизительные очертания погребального лабиринта. Не хватает только потолка, а стены сделаны не из гранита, а из сушеного торфа. Мне потребовалось несколько месяцев, чтобы завершить эту работу. Это всего лишь подобие, тренировочная площадка, но она даст тебе представление о том, что ждет тебя там. Здесь я устроил обычные ловушки. Как и в настоящей гробнице, они приводятся в действие плитами с противовесом, которые провалятся, как только ты на них наступишь. Я пометил эти камни духами, в сто раз более пахучими, нежели те, что использует Анахотеп. Так что испытание будет намного легче, но сравнимо с реальным.

Он вынул из-за пояса рулон папируса и протянул его девушке.

— Вот план лабиринта, — пояснил он. — Чертеж очень точен, и если ты случайно не свалишься в какую-нибудь ловушку, то легко выйдешь победительницей. Но все станет намного сложнее, если ты приведешь в движение перегородки, смонтированные на поворачивающихся штырях. В таком случае направление коридора за твоей спиной изменится, и всякий раз, как ты наступишь на коварную плиту, вокруг тебя возникнет новый лабиринт. Излишне говорить, что этот план в таком случае тебе совсем не пригодится.

В торфяной стене открылась дверь. Ануна приблизилась к ней.

— Не забывай, что подобие это не очень удачно, — напутствовал Дакомон. — В действительности подвижные стены будут поворачиваться гораздо быстрее и совершенно бесшумно. Ямы будут глубже и оборудованы острыми кольями. Твоя жизнь и наша будут зависеть от твоего носа. А это испытание — детская забава.

Он передал девушке план и заставил понюхать еле уловимый аромат, заключенный в полости перстня.

— Ступай, — сухо приказал он. — И побольше внимания, иначе тебя будут ждать неприятные сюрпризы.

Ануна переступила порог странного сооружения. И сразу же узкие проходы без каких-либо украшений вызвали у нее приступ удушья. Пол был наспех выстлан плитами, неплотно пригнанными и качающимися под ногами, и у нее появилось неприятное ощущение, что каждый ее шаг приводил в действие скрытую пружину. Ветер не проникал внутрь лабиринта, и воздух там был обжигающий, тяжелый от застоявшихся испарений. Сделав три шага, Ануна остановилась, всматриваясь в пол. Ширина левого коридора, как и правого, была не шире двух плит: если нужно идти, то следует выбрать плиту, на которую можно без опаски поставить ногу. Она втянула воздух, стараясь уловить запах благовоний, мимолетно подсунутых ей под нос Дакомоном. И тут вдруг она поняла, что такой летучий, почти неуловимый аромат трудно выделить изо всех запахов, пропитавших лабиринт, — запахов торфа, верблюжьего навоза, горячей пыли… вони от трупов животных, догнивавших в руинах. Все это образовывало опасные обонятельные завихрения, в которых трудно было выделить нужное.

Вначале все шло гладко. Она два раза повернула налево, следуя плану. На стенах, удивительно похожих одна на другую, не было никаких видимых меток. «В настоящей гробнице будет еще хуже, — подумала она. — Там будет гранитный потолок, который усилит ощущение замкнутости. И темнота… главное — это темнота».

Она задрожала при мысли о полном мраке, в который ей придется углубиться. Можно ли будет хотя бы зажечь масляные светильники?

«Если нас будет много, придется беречь воздух, — с тоской подумала она. — Стало быть, придется довольствоваться маленьким светильником. Хилое пламя не сможет осветить весь лабиринт…»

Она почувствовала, как вся покрылась потом. Ее собственный запах испортил ей настроение, добавившись к остальным, из которых требовалось выделить необходимое. Девушка присела на корточки, стараясь понять, какую плиту он пометил. Левая пахла сильнее. Тогда она решила поставить ногу на правую. Повезло. Препятствие пройдено без осложнений. И от этого ей стало легче. Оказывается, это проще, чем она думала! Но она быстро разочаровалась, когда поняла, что Дакомон, обильно смочив первые плиты, не оставил ни капли благовония на последующих, так что метки еле улавливались, тонули среди затхлого запаха навоза, поднимавшегося от торфяных стен. Паника охватила Ануну. Слишком поверив в себя, она больше ничего не учует. Она допустила ошибку, о которой ее предупреждал архитектор. Спасаясь от противного запаха, она обрадовалась первому же приятному и слишком поздно сообразила, что Дакомон нарочно воспользовался разными духами, которыми пометил разные плиты. Такие метки служат, чтобы сбить с толку. Ими пометили безобидные плиты, но в конечном итоге их аромат заполнил коридоры пахучим туманом, наполнившим голову Ануны и мешавшим выделить единственный важный запах.

Она долго стояла как парализованная, не зная уже, на какую плиту наступать.

— Мы колеблемся? — послышался издалека насмешливый голос Дакомона. — Такой хитрости ты не ожидала? Однако это вполне в духе Анахотепа, он еще и не на такое способен. Соображаешь? Все плиты помечены разными духами… Только исключительный нос сможет отыскать правильный путь. Ну и как, будешь еще зазнаваться?

От возмущения Ануна допустила ошибку. Едва она поставила ногу на плиту, как за ее спиной послышался глухой стук. Она обернулась… Слишком поздно! Торфяные стены уже пришли в движение. Проход, по которому она собралась идти, исчез. Там, где мгновением раньше был проем, оказался тупик. Коридор сомкнулся со всех сторон, вынудив ее идти вперед. Потеряв самообладание, она кляла себя за оплошность. Запах собственного пота окутал ее, лишив возможности уловить что-либо еще. Она уже не знала, что должна искать; нужный аромат стерся из ее памяти. Она запаниковала, тычась в разные стороны и всякий раз унюхивая не то, что нужно, а стены двигались, поворачивались с глухим ворчанием. Она видела, как у нее на глазах менялись коридоры, исчезали проходы, углы образовывались там, где только что были прямые линии. Казалось, лабиринт обезумел. При каждом неверном шаге направление его менялось, и Ануна, поворачиваясь во все стороны, постоянно утыкалась в стену. Она искала выход, который все время перемещался, стремилась следовать по надежной, как ей казалось, прямой, но и та вдруг изгибалась, пропадала. Она бросилась к щели уже исчезающего прохода, но ее чуть было не раздавили сдвигающиеся стены. Вся подземная механика, сделанная из подручных материалов, сильно шумела и поднимала облака пыли. Коридоры наполнялись желтоватым туманом от трения перегородок. Ануна, ничего не видя в этой пыли, отчаянно барахталась в ней, кашляя и чихая.

Тут-то она и допустила самую грубую ошибку, и пол разверзся у нее под ногами. Она закричала, но западня уже поглотила ее. Она упала в темную конусообразную яму; выбраться из нее не было никакой надежды. Едва она пришла в чувство, как ее окутала вонь гниющего мяса.

Ануна не смела пошевелиться. Над головой ее стало совсем тихо. Стены прекратили свою безумную пляску. Лабиринт обрел покой, но очертания его полностью изменились.

Ануна задыхалась. Пытаясь встать, она коснулась рукой женской груди. По ее осклизлой коже поняла, что перед ней труп. Ее похоронили вместе с мертвой… Бедняжка лежала здесь уже не меньше недели. Запах гнили был ужасным. И хотя Ануна привыкла к любым трупам, это соседство оказалось для нее невыносимым. Ее вырвало.

Снаружи до нее донесся голос Дакомона, пробившийся сквозь пыль, расстояние до дна ловушки и толщину люка.

— Где ты? — бросил архитектор. — Ты уже в царстве теней? В таком случае ты, возможно, находишься в компании одной из предыдущих девушек. Правда, все они были способными, но, признаюсь, им было далеко до тебя. Когда я понял, что им никогда не удастся поймать «неуловимый аромат», то отнесся к ним снисходительно. Я посчитал более гуманным запустить их в лабиринт, а не отдать нелюдям Нетуба Ашры. В ямах они умерли от жажды, но их крики были еле слышны на поверхности. Грабители очень хотели спасти их, чтобы поступить с ними так, как подсказывает твое воображение, но не рискнули войти в лабиринт. Малышки продержались три или четыре дня. Но они были глупы… Чем больше кричишь, тем больше глотаешь пыль… и тем больше хочется пить.

Ануна промолчала. Спокойствие уже вернулось к ней. Она насмотрелась трупов в Доме бальзамирования и смогла преодолеть отвращение. Вот только вонь по-настоящему мучила ее.

— Потерпи немного, — насмешливо успокоил ее Дакомон. — Ты полностью перевернула структуру лабиринта, и мне потребуется время, чтобы найти тебя. К счастью, мне знакомы все особенности этой системы. И как только я поднимусь повыше, чтобы узнать, в каком она сейчас состоянии, то смогу прийти к тебе на помощь. Хорошо еще, что здесь нет потолка: ведь если бы ты оказалась в настоящей могиле, я бы не смог найти тебя, потому что у меня больше нет обоняния.

Ануна закрыла глаза и подальше отодвинулась от зловонного трупа. Она с некоторой тревогой спрашивала себя: а способен ли будет Дакомон вытащить ее из ямы? А если он, сам изуродованный, заблудится и попадет в другую западню? Кто будет их искать? Никто, конечно, так как ни один из бандитов не решится полезть в капкан.

«Лишь бы он не ошибся!» — молила она, сжимая кулачки.

Дакомон потратил на ее поиски немало времени. С ним был Ути, несший кипу планов с изображением различных конфигураций, образуемых подвижными стенами, и новых расположений ловушек для каждой из них.

— Нужно было считать плиты, — сказал он, наклонившись над люком. — Это очень важно. Как я тебе уже говорил, мы ничего не смогли бы поделать, имей мы гранитный потолок над головой; тогда бы я не сумел определить, какое положение выбрал колесный механизм, находящийся под полом.

Ути неохотно сбросил в яму веревочную лестницу, по которой Ануна выбралась наверх. Поднявшись, девушка внимательно себя осмотрела, так как здорово поцарапалась при падении.

— А почему бы не остановить систему колес и противовесов? — задала она вопрос. — Мне кажется, что достаточно сдвинуть одну плиту и проникнуть туда… Ведь этот механизм должен занимать целый подземный зал. А когда система остановится, стены перестанут двигаться…

Дакомон покачал головой.

— Очень разумно, — с иронией произнес он. — Теоретически сделать это можно, но для большей безопасности я запустил туда аспидов. Тысячи ядовитых змей, пожирающих друг друга и плодящихся в темноте, надежно охраняют внутреннее устройство. Надо быть сумасшедшим, чтобы потревожить их, а сделавший это обречен на смерть. Между прочим, подняв одну из входных плит, мы рискуем выпустить на волю всех этих гадов и заполнить ими гробницу.

Ануну передернуло от отвращения.

— Нет, — вынес приговор архитектор. — Есть только один способ ограбить гробницу Анахотепа — тот, к которому я пытался тебя подготовить. Надеюсь, сегодняшняя неудача послужит тебе уроком и завтра ты будешь внимательнее.

Возвращались очень медленно, осторожно, делая шаг за шагом. Первым шел Дакомон, тщательно отсчитывая плиты и часто сверяясь с планом. Ануна полагала, что раньше ночи они не выйдут. Она смертельно устала, а нос ее, забитый запахом мертвечины, ничего другого уже не чувствовал.

Когда они, наконец, вышли из лабиринта, Дакомон жестко взял ее за руку и привлек к себе.

— Запомни раз и навсегда, что сегодня еще были цветочки, — строго и с угрозой произнес он. — Анахотеп использует запах в сто раз тоньше. Тебе нужно быть очень внимательной. Если ты завтра провалишься в другую яму, я на целый день оставлю тебя в компании с догнивающей идиоткой. Понятно?

Всю ночь Ануне снилось, что она бежит по лабиринту, никак не находя выход, а за стеной раздается жесткий смех Дакомона.

В последующие дни ей удавалось успешнее преодолевать лабиринт. Она, наконец, сумела найти путь в смеси запахов и определить плиты, приводящие стены в движение. У грабителей вошло в привычку присутствовать на этих занятиях, и, чтобы удобнее было следить за ее передвижениями, они взбирались на полуразрушенную стену старого форта, где рассаживались, словно зрители на скамьях амфитеатра. Оттуда они то выкрикивали ругательства, то одобрительно хлопали. Некоторые развлекались тем, что подсказывали неверные метки, другие путали ее в определении запахов, а были и такие, что с гоготом мочились ей на голову. Нетубу приходилось вмешиваться и пинками прогонять их от лабиринта.

Ануна все реже и реже попадала в ямы-ловушки, но ее всегда ожидал неприятный сюрприз: она оказывалась нос к носу с новым трупом. Стало понятно, что Дакомон слишком долго готовился к мщению, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

Как ни странно, ее отношения с архитектором улучшились. Она догадалась, что, сперва испугав ее, теперь он пытался ее приручить. Это бросалось в глаза, но было приятно.

Все произошло в один из вечеров, когда Дакомон приказал налить им пальмового вина, да не скупиться при этом. Архитектор вытянулся на своей циновке, положенной среди скалистых обломков, и смотрел, как садится солнце.

— Что ты будешь делать, когда станешь богатой? — спросил он девушку. — Почему бы нам не быть вместе, а? Я чувствую, что ты многого навидалась и тебя не испугает вид немного покалеченного мужчины. Я умею обращаться с деньгами, знаю образ жизни сильных мира сего, их обычаи и хитрости. Ты же совсем беспомощна перед такими людьми. Они быстро тебя облапошат. Если ты станешь мне другом, мы уедем в Азию, в Вавилон или в Ниневию. Я сделаю из тебя великую благовонщицу, а сам удовольствуюсь профессией архитектора. Ты прекрасно знаешь, что мы не сможем оставаться в Египте.

Ануне было понятно, насколько унизительно для него выпрашивать, словно милостыню, ее согласие. И это ему, всегда жившему в окружении женщин! Она не решалась наотрез отказывать ему, находя его одновременно трогательным и опасным, так как даже в его просьбе чувствовалась угроза.

По правде говоря, если сделать над собой усилие и позабыть, что находится под белой льняной повязкой, закрывающей половину лица Дакомона, можно было бы восхищаться совершенством его тела, его гладким золотистым торсом, и Ануна порой представляла себе, что лежит, придавленная этой грудью, ощущая его прерывистое дыхание, или сжимает его в своих объятиях. Должно быть, очень приятно заставить стонать от наслаждения мужчину такого высокого происхождения. Ей никогда не приходилось делить ложе с молодым человеком своего возраста, а от быстротечных объятий в памяти у нее остались лишь пропахшие потом, морщинистые тела, покрытые белыми жесткими волосами, напоминающими верблюжью шерсть. Она всегда была игрушкой для старых погонщиков, для мужчин, годящихся ей в деды. Она привыкла к их требованиям, но никогда не находила в них ни малейшего удовольствия; а если с течением времени она и испытывала к ним некоторую нежность, то только потому, что они редко ее били.

Дакомон же ее волновал. Он пробуждал в ней незнакомые доселе желания. Как человек опытный, он это почувствовал и играл с нею, стараясь предстать перед девушкой в выгодном свете. Однако Ануну не обмануло его кокетство. Она проклинала ловкость архитектора, его чары, но не могла не поддаться им.

Игра была опасной, она понимала это, потому что красота полунагого тела не могла заставить ее забыть о страшной гноящейся ране под льняной повязкой, которая никогда не заживет.

«Попробуй представить, что произойдет, когда он наклонится над тобою, чтобы заняться с тобой любовью, а капли гноя из его раны будут падать тебе на лицо или между грудей…»

Этой отталкивающей картиной она старалась погасить желание близости с Дакомоном: ведь желание это было видением, миражом.

Увы, он был прекрасным рассказчиком и к своему естественному очарованию добавлял очарование своих рассказов. Он рисовал Ануне яркие картины роскошной жизни и покоя, которых она никогда не знала: большая часть ее жизни прошла в палатках, в нищете и вони идущих караванов. А тут она вдруг увидела себя купающейся в мраморном бассейне, окруженной послушными служанками, досуха вытирающими ее тело перед тем, как умастить ее благовониями. Она видела себя у перил террасы высокого дома, дворца, возвышающегося над чужеземным городом с копошащимися внизу торговцами и прохожими. Дакомон знал, какие слова произнести, кроме того, у него был дар описывать далекие страны и всевозможные наслаждения.

«Если ты сумеешь вынести его уродство, — подсказывал ей голос разума, — ты никогда не будешь голодать и мерзнуть. Он будет носить тебя на руках, потому что ты будешь единственной женщиной, не заметившей этого, когда он снимет маску. Если ты сможешь заставить его поверить в то, что в тебе нет отвращения к нему, если заставишь забыть о его недостатке и будешь смотреть на него как на нормального мужчину, твое будущее обеспечено».

Да, это было правдой… Именно это она и должна попытаться сделать. Девушка вроде нее, лишенная всего и даже семьи, не может обойтись без защитника. Если хочешь прожить больше тридцати лет, нужно перестать быть бедной и начать хорошо питаться, нужно, чтобы о тебе заботились. Нельзя больше жить в клоаках, зараженных миазмами и паразитами. Надо схватить удачу, пока она протягивает тебе руки.

Дакомон должен полюбить ее, а она должна стать для него необходимой. Нужно научиться смотреть на него с выражением чувственного восхищения, с каким, наверное, смотрели на него бывшие любовницы. Она должна превратить его жизнь в иллюзию, в сон. Иллюзией должно стать то, что он красив. Именно этого он и ждал, именно такой союз он упорно предлагал ей, никогда грубо не переходя определенных рамок. Но союз этот был невозможен.

«Я не смогу», — признавалась она себе ночью, лежа на своей циновке и искоса поглядывая на архитектора, с маниакальной старательностью заматывавшего лицо повязкой. Она понимала, почему он до сих пор не принудил ее, не изнасиловал. Он надеялся… Он надеялся, что она станет его спутницей по доброй воле.

«А предлагал ли он то же самое другим девушкам? — спрашивала себя Ануна. — Тем, которых заставил умирать от жажды в ямах лабиринта?»

Была ли она лишь одной из них, такой же, как и прочие, или он действительно ее выделил? Этого она не знала.

Она боялась и желала его. И все-таки она не была уверена, что сможет превозмочь себя, когда он снимет свою повязку и прижмет свое лицо к ее губам. В том, что это скоро случится, она не сомневалась. Не такой это был мужчина, чтобы довольствоваться дурной комедией.



Однажды утром, когда она на несколько шагов отошла от палатки, успокаивая мигрень, разыгравшуюся в ней от частого вдыхания ароматов, Ути догнал ее под предлогом того, что хотел предложить ей лекарство в виде вина, настоянного на плодах зизифуса.

— И не пытайся, — пробормотал он, будто читая ее мысли. — Даже не думай. Ты и представить себе не можешь, что тебе придется вынести. Его не смогла соблазнить до тебя ни одна девка. О! Они были слишком самоуверенны, эти потаскушки, но я смеялся, когда он хотел их поцеловать и приближал к ним свое лицо. Они были готовы к худшему, но действительность оказалась страшнее. Только я могу без отвращения смотреть ему в лицо, потому что я по-настоящему его люблю… Потому что я мог бы отдать свою жизнь, если бы он этого потребовал. В тебе нет той силы, ты всего лишь маленькая шлюха, зарабатывающая на жизнь дыркой между ног. Повторяю: не пытайся. Это дружеский совет.

— Я тебе совсем не нравлюсь? — удивилась Ануна.

— Верно. Но я хочу с этим покончить. Дакомон начнет жить только тогда, когда разнесет на куски мумию Анахотепа; а мне надоело гнить в этом холме среди подонков, воняющих, как сто козлов.



Вскоре она достигла больших успехов в обучении. Дакомон научил ее, как выбирать пищу, чтобы обострить нюх. Он доказал ей, что голод значительно усиливает восприятие запахов, и Ануна сама была поражена своими талантами. Она никогда не думала, что способна уловить такие тонкие запахи.

Однажды ночью, когда она вышла из палатки по нужде, кто-то подкрался к ней и бросил ей в лицо горсть красного перца. Она заметила только тень, но в следующую секунду ее глаза, нос и губы горели, словно обожженные в огне. Девушки закричала; перец разъедал ей ноздри, словно расплавленный свинец. Потеряв равновесие, она упала на песок и покатилась по склону холма. И хотя у нее не было доказательств, она была убеждена, что напавшим был Ути. Исчерпав все доводы, он таким способом решил избавиться от нее…

Она задыхалась, стонала, плакала. Ослепленная, она никак не могла найти воду. И тут подоспела помощь.

Чьи-то шершавые руки помогли ей подняться и отвели в палатку.

Мучаясь от боли, она услышала голос Нетуба Ашры:

— Запрокинь голову, я попробую промыть тебе лицо. Она повиновалась. Вода успокоила боль, и пришло облегчение.

— Молоко… — послышался голос Дакомона. — Ей надо промыть глаза и ноздри верблюжьим молоком. Скорее!

— Кто это сделал? — прорычал Нетуб. — Клянусь богами! Если это твой слуга, я перережу ему горло!

— А может, это один из твоих бандитов, — возразил Дакомон. — Какой-то трус, не желающий признаться, что боится участия в нашем деле…