Это был не вопрос. Атриус, как я успела понять, не задавал вопросов. Он требовал или утверждал. В промежутках он спокойно собирал информацию.

Иногда ее было слишком много.

Я замешкалась с чаем на полпути к губам. Затем сделала глоток.

Чем больше я ему покажу, тем больше он будет мне доверять. Я говорила себе об этом и не обращала внимания на ту крошечную часть себя, которая находила странный комфорт в том, чтобы делиться с ним этими вещами.

— Я выросла в Васай, — сказала я. — Я никогда не встречалась с Тарканом лично. Но… я была ребенком во время Пифорайских Войн. Я видела, как он захватил власть.

Я вспомнила нашу атаку. В тот момент, когда Атриус вцепился Таркану в горло, а он все еще колебался, давая мне возможность ударить.

— Ты собирался позволить мне убить его, — сказал я. — Почему?

Его глаза скользнули к огню.

— Я видела, что ты хотела этого. И ты заслужила это.

— Отваливай.

Он сказал это просто, как будто это был факт. И я ненавидела то, что это наводнило меня… чем, привязанностью? Благодарностью?

Этого не должно было быть. Да, он был прав, я жаждала мести. Но это был порок. Он не проявил ко мне особой доброты.

Я оглянулся. Люди с любопытством наблюдали. Рука мужчины начала опускаться. Я схватил его за руку — он повернулся и попытался ударить меня головой. Это первое, чему обучают полицейских, работающих на улице. В Темплморе вам об этом рассказывают, на улице вы учитесь парировать этот удар.

И все же… это что-то значило, даже если мне и хотелось, чтобы это было не так.

Я сделал шаг в сторону и сказал:

Атриус отставил кубок и наклонился вперед, положив предплечья на колени.

— Полегче.

— Ты, наверное, уже догадалась, — сказал он, — что у моего народа была… чреватая история.

Мужчина вроде не был пьяным. В этом случае с ним было бы проще справиться. Глаза его смотрели не мигая, пылая злобой. Я встречал людей такого сорта и знал, что слова тут бесполезны. Единственная разменная монета подобных типов — жестокость. Я отступил, он ухмыльнулся и заявил:

— Ты имеешь в виду проклятие Дома Крови.

— Я сейчас сломаю твою поганую шею.

Возможно, он вздрогнул от этого. Возможно, это был обман света огня.

Он заколебался, прежде чем сказать:

И бросился на меня. Я ударил правой, низко, попал в живот. Можно было на этом остановиться. Орать он больше не будет. Как часто случалось в моей жизни, настал момент, когда еще можно было удержаться, не пойти вразнос. Думаю, я увидел личико маленькой девочки и страх, который на нем отразился, но дело было не только в этом. Мужик был сволочью, а сволочи мне надоели. Я сделал шаг, выставил вперед плечо и ударил левой, вложив в удар весь свой вес. Удар пришелся в челюсть моему противнику, он отлетел назад, прямо в витринное стекло аптекаря, разлетевшееся на мелкие кусочки. Толпа зевак дружно ахнула.

— Это было начало. Злобное проклятие Ньяксии, две тысячи лет назад. Но… мой народ пережил гораздо больше, чем страдания моего королевства. — Его лицо ненадолго ожесточилось, затем взгляд вернулся ко мне. — Люди могут считать, что вампиры не понимают, что такое бессилие. И для многих, возможно, это правда. Но те, кто следует за мной, понимают. Мы понимаем потерю. И мы знаем, что это худший вид бессилия.



Слова прозвучали неуверенно. Но смысл, заложенный в них, был мягче, чем я знала, что с ним делать.

Говорят, что в тюрьму попадают два типа людей. Первые легко приспосабливаются, помыкают слабыми и радуются привычному распорядку. Другие же абсолютно не способны приспособиться. Они страдают с самого первого момента.

Я прочистила горло.

— Ты сказал, что хочешь поговорить о делах, — сказала я. — Как долго ты намерен оставаться в Васай?

И уж кому точно не следует попадать за решетку, так это полицейскому. Первые две категории стоят выше опозоренного полицейского. На нем отыгрываются сокамерники, его презирают и унижают надсмотрщики. По прошествии нескольких минут после моего удара прибыли две полицейские машины и «скорая помощь». Полицейские схватили меня и сунули на заднее сиденье своей машины. Я посмотрел на свою руку: уже начал образовываться синяк Мы не сразу уехали. Полицейские стали собирать показания свидетелей. Люди смотрели на меня одновременно с возбуждением и жестокостью. Могу себе представить, что они наговорили. Но больше всего мне запомнилось лицо маленькой девочки. На нее падал свет из разбитого окна, и, похоже, все про нее забыли. Она смотрела на меня огромными глазищами, сунув большой палец в рот. Ее облик отпечатался в моей душе. Если бы меня попросили описать выражение лица девчушки, я мог бы только сказать, что прочел на нем лютую ненависть. Отец тут был явно ни при чем. Меня отвезли в участок, предъявив обвинение, и посадили в камеру. Там были две койки. На одной либо спал, либо лежал без сознания мужчина. Я сел на другую койку, чтобы перевести дыхание. Рукав костюма порвался и выглядел так, будто кто-то в костюме уже выспался. На меня навалилась усталость, но я не хотел спать. Господи, уснуть и проснуться в камере… Я встал и подошел к окну. За решеткой виднелись голые стены. Утром я выпил две таблетки транквилизатора, но препарат уже давно перестал действовать. Дрожь пробежала по груди, прошлась по рукам. Я попытался понять, что же это я слышу. Господи, да это же скрежет моих зубов. Если я когда-нибудь выйду на волю, я приму ванну из «жидкости Е». Прошел час. Я ходил из угла в угол. Мужчина на другой койке бесился во сне, громко выкрикивал ругательства, прерывавшиеся вздохами. Трудно сказать, что было хуже. Вскоре его начало рвать, и мне пришлось перевернуть его, чтобы он не захлебнулся. Он попытался расцарапать мне лицо. Когда я с ним управился, то опустился без сил на койку. Запах алкоголя в воздухе просто валил с ног. Я почувствовал, что задыхаюсь. Это был тот редчайший из редких дней, когда я не выпил ни капли. Прошло еще некоторое время, и в камере начало темнеть. Затем лампочка мигнула, и камеру залил яркий, безжалостный свет. Я снова принялся шагать. Появился полицейский, начал отпирать дверь.

Атриус моргнул, словно застигнутый врасплох сменой темы.

— Недолго, — ответил он. — Неделю или две. Затем мы отправимся в Каризин.

— Пойдем, ты там нужен, — сказал он.

Вполне логично, что Атриус хотел бы действовать быстро. Мы приближались к Королю Пифора — его конечной цели. А Каризин был следующим крупным городом-государством, стоящим между нами и севером.

Я встал, и полицейский проговорил:

Я нахмурила брови. Я была благодарна, что мне есть о чем подумать, кроме Наро и прошлого, которое я не должна была помнить. Боевые стратегии и шпионаж были такими простыми по сравнению с этим.

— Чтобы без этих штучек, понял?

Я кивнул.

Каризин был хорошо укрепленным городом, особенно если учесть, что Атриус терял численность с каждым городом-государством, которое ему нужно было держать под контролем. Идея захватить его грубой силой казалась возмутительной, и, в отличие от Таркана, его правительница не готовила себя к такому легкому убийству. Кроме того, Васай и Каризин были тесно связаны между собой множеством путей сообщения, гораздо большим, чем у Альки. Они будут готовы к прибытию Атриуса.

Полицейский провел меня в комнату для допросов и оставил там, закрыв дверь на замок. В комнате находились металлический стол, два стула и искореженная пепельница. Когда меня забрали, карманы мои обчистили и все сложили в пакет. Я бы убил за сигарету и устроил бы бог весть что за таблетку, не говоря уже о двойном виски. Я сел на жесткий стул, стараясь не думать про положение, в которое попал. Открылась дверь, и вошел Кленси. На лице — акулья ухмылка. Похоже, он пребывал в отличном настроении.

Я должна была уже научиться понимать Атриуса, но не мог понять, как он собирается это провернуть.

— Ну и ну… — Кленси покачал головой.

— Это будет… непросто, — сказала я, тщательно подбирая слова.

— Замечательная фраза. Не забудь записать, пригодится на каком-нибудь мероприятии в гольф-клубе.

Уголки рта Атриуса дрогнули от сдерживаемой улыбки. Как у кошки, которая тайком прячет канарейку в зубах.

Форма инспектора была идеально выглажена. На мои слова он отреагировал еще более широкой улыбкой.

Моя бровь дернулась.

— Разве я не говорил тебе, парень, что когда-нибудь ты вляпаешься по-крупному и я тебя поимею?

— У тебя есть план.

— Не думаю, что эта процедура будет к месту.

— У меня всегда есть план.

Он приложил ладонь к одному уху:

Я не была уверена, что это правда. У него всегда все получалось, надо отдать ему должное. Но часть того, что делало Атриуса таким трудным для понимания — что делало его таким грозным врагом — заключалась в том, что его планы не имели смысла ни для кого, кроме него самого. Иногда мне казалось, что он ведет войну так, как сражается в бою: полностью в моменте, реагируя на каждое изменение обстоятельств в реальном времени, которое невозможно предугадать.

— Ты о чем, парень? Давай выкладывай… можешь кричать, здесь нас никто не потревожит.

— И что? — сказала я. — Докажи это. Просвети меня.

— Разве мне не полагается адвокат или звонок по телефону?

Казалось, он сомневался, хочет он этого или нет.

Кленси пришел в восторг и ответил, пародируя американский акцент:

— Ты знакома, — сказал он, — с островом Вератас?

— Да, но едва ли. Это… ничтожный остров, не так ли?

— Как янки говорят: «Кому звонить-то будешь?»

Крошечный. Необитаемый. Недалеко от восточного побережья Глаэи.

Я молчал, как будто у меня был выбор. Он сказал:

— Так и есть, — сказал Атриус. — Самое легкое завоевание в моей жизни.

— Тот мужик, которым ты окно разбил… Хуже ты не мог никого себе выбрать.

Мои брови поднялись.

— Я как-то не интересовался его рекомендациями.

— Завоевание.

Инспектор заржал. Он явно наслаждался.

Он снова замолчал на долгий миг, его глаза были устремлены вдаль, а на губах играла мягкая улыбка. Странное у него было выражение лица, все эти жесткие черты смягчились даже под резким светом костра.

— Тебе цены нет, Джек. Но этот тип, который в окно влетел, ты только догадайся, кто он такой.

— Есть поселение, — сказал он.

— Понятия не имею.

Он говорил так тихо, что я почти не слышала его, словно он передавал мне драгоценный секрет, нежный, как крылья бабочки.

— Да ладно, угадай.

— Они живут там уже несколько месяцев, — продолжал он. — Мужья, жены и дети.

— Мне плевать.

Мои губы разошлись в шоке. Его гражданские? Семьи его солдат были… прямо там, в Вератасе?

Кленси стукнул кулаком по столу:

— Я полагала, что они в Доме Крови. В Обитраэсе.

— Сейчас ты перестанешь плевать. Он самый богатый бизнесмен в нашем городе. Его даже на звание «Человек года» выдвинули.

Атриус покачал головой.

Тут пришел мой черед улыбаться. Я заметил:

— Нет.

— Достойнее, видать, не нашлось.

Я знала, что он не ответит. Но мне все равно пришлось спросить.

Теперь инспектор сел. Нас разделял стол. Кленси впился в меня глазами:

— Почему?

— Тебе в тюрьме не понравится, Джек.

Его нити слегка дрожали, словно под неприятным холодным ветерком.

— Тут ты прав.

— Моим людям, — сказал он, — не рады дома.

— Хуже того, ты тюрьме не понравишься. Особенно если узнают, что ты был полицейским.

Моим людям.

— Ты уж постараешься, чтобы узнали.

Все это время я думала, что он имел в виду Дом Крови. Нет. Он имел в виду своих людей — тех, кто следовал за ним весь этот путь.

Его глаза опустились на ковер, и огонь отразил в них золотые блики.

— Такие истории, Джек, распространяются подобно лесному пожару.

— Так что, — сказал он, — мне пришлось найти для них новый дом. Или найти способ позволить им вернуться к своим.

Я не ответил. Когда они начинают глумиться, лучше не вмешиваться, пусть стараются. Кленси добавил:

Стена его присутствия, обычно такая непроницаемая, внезапно исчезла, выпустив волну глубокой печали. Не дикой печали моего брата. Она была тихой и постоянной, словно что-то, что только что было принято в кости.

— Они уже становятся к тебе в очередь, Джек. Ты понимаешь, о чем я?

Я почувствовала в себе эхо боли — что-то, что, возможно, всегда было там, но я старалась не смотреть на это слишком пристально.

Инспектор встал и снова спросил:

— Почему? — пробормотала я. — Почему ты не можешь вернуться домой?

— У тебя все есть — чай, сигареты, верно? — Он окинул взглядом пустой стол. — Не сомневаюсь, ты уже позаботился, чтобы тебе достали наркотики. Говорят, в тюрьме можно достать практически все. Мне пора — у меня гольф до обеда.

Глаза Атриуса, наконец, вернулись к моим, стальные, блестящие в свете костра.

Кленси постучал в дверь, оглянулся и сказал:

На мгновение меня потрясла их уязвимость.

— Я бы рад бросить тебе спасательный канат, сказать несколько теплых слов в трудную минуту…

И тут стена вернулась, спина выпрямилась, а лицо снова стало жестким. Он прочистил горло, как бы прогоняя остатки откровенности.

Я встретился с ним взглядом и спросил:

— Моя кузина, один из моих генералов, начнет новое наступление с острова, — сказал он. — Ее люди прибудут к нам на подмогу с моря, под прикрытием тумана.

Он пытался придать разговору деловой характер. Не получилось. Мы слишком многое открыли друг другу.

— Потому что мы когда-то были друзьями?

В один момент на меня обрушились все реалии моей роли. За один день три версии меня, которые не должны были сосуществовать — Силина-провидица, Силина-Арахессен и Виви-потерянная девочка, — столкнулись самым запутанным образом. Кусочки себя не сочетались друг с другом. Они были уродливыми противоречиями.

— Увы, все что я могу сказать… Вероятно, ты считаешь, что я принес тебе плохие новости, но дальше будет только хуже.

С комком в горле я поднялась и пересекла комнату, с каждым шагом приближаясь к Атриусу, по позвоночнику пробегала дрожь.

Что ты делаешь, Силина?

Дверь открылась, и он вышел. Меня отвели назад в мою камеру. Мужик на второй койке мирно спал. Может быть, для него все худшее было уже позади. По прошествии нескольких часов в коридоре появился сержант. Ему было лет пятьдесят. Причем выглядел он плохо. Сержант подошел к камере и проговорил:

Он ничего не ответил. Но его глаза не отрывались от меня, как глаза хищника, выслеживающего свою жертву. И все же в нем дрожал не совсем хищный голод.

Я опустилась на подлокотник его кресла, мои ноги соприкоснулись с его ногами, практически в объятиях.

— Джек… вот… извини, что раньше не смог прийти…

Он не двигался, но я почувствовала, как участилось его сердцебиение.

Он передал мне сумку и добавил:

Я прижала ладонь к его груди. Его кожа была теплой, почти горячей, словно он боролся с лихорадкой. Под его плотью я чувствовала проклятие, разъедающее его нити, — зияющий, голодный рот некроза.

— Не хотел, чтобы наша молодежь меня застукала.

— Тебе сегодня больно, — мягко сказала я.

И ушел.

— Все в порядке.

— Ты не позвал меня.

Я не мог вспомнить, как его звали. Лицо было слегка знакомым, но я не мог сообразить, кто он такой. Открыл сумку: сигареты, зажигалка, бутерброды, бутылка виски.

— Ты была занята.

В 1888 году Уильям Блант сидел в тюрьме в Голуэе. Вот что он рассказывал:

— Я удивлена, что это имеет для тебя значение.



Его голова слегка наклонилась — так слегка, как будто это было не намеренно, — словно сопротивляясь желанию зарыться в мои волосы.


Отношения между заключенными и надсмотрщиками были теплыми, потому что и те, и другие были выходцами из одного и того же класса, родились в деревне и от рождения отличались любовью к природе и одинаковыми добродетелями, недостатками и слабостями.
Из книги «Женщины тюрьмы Голуэя» Джеральдины Картин.


Он не отвечал так долго, что я подумала, может, и не ответит. И, возможно, я была благодарна ему за это, так как, сколько бы я ни твердила себе, что сближаюсь с ним, потому что это моя задача, я знала, что бы он ни сказал, это будет слишком глубоко.



Я была права.

— Это важно, — пробормотал он.

Я постарался растянуть виски надолго, пил маленькими глотками, чтобы хоть немного расслабиться. Не курил, пока более-менее не успокоился. Тогда достал одну сигарету. А… проняло сразу… Даже подумал, не съесть ли бутерброд. Есть не стал, но хотя бы прикинул: может, стоит. Засунул все остальное под подушку. Когда пришел молодой часовой с проверкой, он посмотрел на меня с подозрением. Если бы он вошел и начал обыск, я бы с ним подрался. Во всяком случае, я так думал. Но часовой прогремел ключами и пошел дальше.

Два слова, которые могли бы ничего не значить, но не должны были.

Но мне показалось, что они означают все.

Мой товарищ по камере зашевелился. Сначала застонал, потом осторожно сел. Из всех его пор так и разило алкоголем. Под пятьдесят, тощий, уже начинал лысеть, лицо красное. Одет сокамерник был в джинсы и рубашку от Келвина Кляйна. Я заметил, еще когда его переворачивал. Он неуверенно поднял голову, и я сразу догадался, что она у него разламывается. Он спросил:

— Твой брат будет здесь в безопасности, — продолжил он, — столько, сколько ему нужно.

— Кто вы?

Моя грудь сжалась. Я была благодарна за волосы, закрывающие мое лицо. Но тут нежные пальцы откинули их назад, аккуратно заложив за ухо, и от прикосновения его ногтей к моей щеке у меня перехватило дыхание.

— Спасибо, — задохнулась я.

— Джек Тейлор.

Я не действовала.

— Вы мой адвокат?

Другие сказали бы мне, что Наро умрет от своей зависимости или абстиненции. Другие посадили бы его в тюрьму или казнили как военного преступника. Я не могла винить никого ни в том, ни в другом — уж точно не Атриуса, монстра, проклятого вампира, завоевателя.

— Нет.

И все же. Вот он, этот дар. Сострадание.

Он шевельнулся, стараясь найти положение, в котором бы не так болела голова.

— Почему? — спросила я. — Почему ты помогаешь ему?

— Вы здесь, чтобы вчинить мне иск… поговорить со мной?

Ноющий пульс, как пульсация старой раны.

— Нет… Я тут тоже пленник

— Потому что мы так быстро теряем прошлое. Мы должны держаться за тех, кто сделал нас такими, какие мы есть. И потому что, если бы тот, кого я считаю своим братом, был жив, я бы хотел, чтобы кто-то сделал то же самое для него.

— А…

Брат.

Я немного подождал, потом спросил:

Я подумала о теле на снегу у ног разъяренной богини, о волне горя и о пустоте, которую уже никогда не заполнить.

— Что, может помочь?

Многие вещи, связанные с Атриусом, имели почти полный смысл. Почти. Как будто мне не хватало какого-то важного кусочка головоломки.

— Помочь?

Я прошептала, прежде чем смогла остановить себя:

— Да, прямо сейчас… что вам надо?

— Почему ты хочешь завоевать Глаэю?

— Выпить.

Пауза. Затем:

— Ладно.

— Потому что я злой, жаждущий власти монстр.

Он сказал это так резко, как будто это был реальный ответ. Еще недавно я считала это правдой и сказала бы ему то же самое.

Я показал товарищу по камере бутылку. У него челюсть отвисла от изумления.

Но теперь…

— Это шутка?

— Нет, это «Падди».

Атриус мог быть чудовищем, возможно. Но он не был Тарканом. Он не был Аавесом. И уж точно не Королем Пифора.

Его тело сотрясла крупная дрожь. Я нашел пустую чашку, налил туда немного виски и сказал:

— Держите обеими руками.

Теперь настала моя очередь разоблачить его, заставить увидеть то, что он предпочел бы скрыть. Я коснулась его подбородка и наклонила его к себе. Когда его глаза переместились на меня, они так и остались там, словно он мог видеть прямо сквозь мою повязку, к разбитым глазам под ней.

Сокамерник послушался. Умудрился выпить, но едва не забился в конвульсиях, когда жидкость достигла желудка.

— Подождите, вас может вырвать. Иногда с первым глотком так бывает, зато второй уже задерживается.

Я прошептала:

Он кивнул. По лицу бедолаги ручьями стекал пот. По прошествии нескольких минут он пришел в себя. Я воочию наблюдал изменения его физического состояния, по мере того как его тело цеплялось за эту предательскую помощь. Мужчина протянул чашку. Рука лишь слегка дрожала.

— Я не верю тебе. Я хочу знать правду.

— Можно еще?

Именно за этим меня сюда и отправили. За правдой.

— Не спешите: нам это на всю ночь.

Я говорила себе все это, находясь далеко на задворках сознания, как будто какая-то часть меня не желала узнать его правду по более сложным причинам.

Я налил ему немного и предложил:

Он вздрогнул, на его лице дрогнул слабый мускул.

— Сигарету?

— Я не могу тебе этого дать.

Он в изумлении тряхнул головой и проговорил:

— Потому что твоему народу нужен новый дом.

— Господи, да кто вы такой?

Болезненный намек на улыбку.

— Никто… никто в глубокой жопе.

— Если бы все было так просто.

— Как и я.

Моя ладонь все еще была прижата к его груди, к свободной хлопковой ткани его рубашки. Медленно я провела рукой вверх, внутрь его рубашки, нащупывая голую кожу.



Он напрягся, но не остановил меня. Он также не двигался. Едва дышал.


МОНАСТЫРЬ СВЯТОЙ МАГДАЛИНЫ

Во время бесконечных молитв с четками в дни перед закрытием монастыря все девушки думали только об одном: о дне, когда они смогут свободно дышать и связывать перебираемые четки с чем-то, кроме наказания. Когда они наконец покинули прачечную, настоящего освобождения не наступило, потому что для них до конца жизни четки олицетворяли мучения.


Глубоко внутри него горело и болело проклятие.



— Прошлое пожирает тебя.

У моего товарища по камере был дублинский акцент. Я достаточно долго служил в столице республики, чтобы распознать его. Я спросил:

Он почти рассмеялся.

— С юга?

— Как смело с твоей стороны говорить со мной в таком тоне. — Грубые, покрытые шрамами кончики пальцев коснулись моего лица, и контраст между его кожей и прикосновением был настолько разительным, что у меня заколотилось сердце. Его взгляд опустился и задержался на моем рте.

— Да… а вы дублинец?

— Неужели ты думаешь, что я не вижу, — сказал он низким голосом, — что прошлое пожирает и тебя?

— Нет.

Я знала, что израненная душа жаждет, чтобы кто-то отразил ее.

Мужчина вытер пот со лба и заметил:

— Я в Голуэе впервые.

Так оно и было.

— Ну и как, нравится?

Но моя душа тоже была ранена. И, возможно, я тоже жаждала кого-то, кто бы это понял.

Он улыбнулся, но лишь потому, что ему стало немного легче, и сказал:

Я не убрала руку с обнаженной груди Атриуса. И не шелохнулась, когда его рука медленно прижалась к моей щеке, запутавшись в волосах и обнимая лицо.

— Я Дэнни Флин.

— Так что вы совершили, Дэнни?

И когда он подошел ближе, ближе, пока его дыхание не смешалось с моим, я позволила ему.

— Не знаю. Я приехал на мальчишник… на Ки-стрит… вы такую улицу знаете?

Даже когда пространство между нами полностью исчезло.

— Знаю.

— Господи, мне сорок шесть, я уже стар для мальчишников… зачем приперся?

Его рот был мягким. Поначалу почти застенчивым. А когда мои губы разошлись, вырвавшись наружу, он воспользовался возможностью углубить поцелуй, и его язык, мягкий и влажный, заскользил по моим, выпуская свой собственный дрожащий выдох.

Я достал бутерброды:

— Пожевать не хотите?

Боги.

— Что там у вас… магазин? Нет, спасибо. Я несколько дней не ел. Помню, зашел в бар «У Фрини». Имя помню, а дальше… полный провал. У меня такие потери памяти и раньше бывали. Вы знаете, что это такое?

— Увы. Со мной тоже случалось.

Он был живым, и сломанным, и знакомым, и загадочным, и опасным, и безопасным. И на один ужасный миг я захотела так сильно, что забыла обо всем остальном. Моя рука скользнула по рельефу мышц на его обнаженной груди, спустилась по животу и легла на бок. Он крепко вцепился в мои волосы, потянул за собой, и, боже, я позволила ему — позволила ему притянуть меня ближе, позволила его языку проникнуть глубже в мой рот, позволила себе открыться для него. Другая рука нашла его щеку, волосы, провела по гладким прядям, сопротивляясь непреодолимому желанию схватить их и притянуть его ближе.

— Чего я не делал, чтобы завязать. Не пью, не пью, потом раз, и все. — Дэнни добавил: — Теперь бы я не отказался от сигареты.

Я дал ему сигарету, зажигалку, зевнул и сказал:

Он прервал поцелуй, но я продолжила его, наклонив голову в поисках другого угла. Каждый раз, когда мы снова сходились, поцелуй был более яростным, словно волны, бьющиеся во время шторма. Наши тела переплелись, моя грудь прижалась к его груди.

— Хочу попробовать несколько часов поспать. Почему бы и вам не попытаться?

Я протянул ему бутылку и попросил:

И я больше не могла притворяться, что этот поцелуй принадлежит только ему.

— Пейте помедленнее — может, и заснете.

— Спасибо, Джек.

Потому что, Ткачиха, я хотела большего. Хотела принять темные, запретные стороны того желания, которое пробуждалось в нем каждую ночь, когда я спала рядом с ним. Того желания, которое мне разрешалось исследовать только в одиночку, ночью, зажав руки между ног, или изредка с другим Арахессеном, готовым нарушить правила, вплоть до того места, где, по нашему мнению, проходила граница наших клятв.

Я лег на спину, ощущая смертельную усталость. Только задремал, как услышал:

— Джек?

Он хотел меня. Я знала это сейчас, по его твердой длине, проступающей сквозь штаны. Я знала это уже несколько недель, каждый раз, когда мы ложились вместе и просыпались в объятиях.

— Да.

Моя ладонь, прижатая к его обнаженной коже, продолжала двигаться, скользя по мышцам его торса. Когда кончик моего мизинца коснулся пояса его брюк, он резко отстранился.

— Это может показаться странным.

Этого оказалось достаточно, чтобы я снова осознала происходящее.

— Я привык к странностям.

Дэнни коротко рассмеялся:

Мое лицо было горячим. Сердце бешено колотилось. На мгновение мы с Атриусом просто уставились друг на друга, его глаза расширились.

— Не уверен, что смогу правильно изложить.

— Просто выкладывайте. Здесь никто очки не присуждает.

Что я только что натворила?

— Ладно, значит, так Я чувствую себя в безопасности. Разве не глупо? Я в тюрьме с незнакомцем, влип один Бог ведает в какие неприятности, но не испытываю привычного для себя отчаяния.

— Наверное, виски помогло.

Осознание того, что я чуть было не сделала — чего еще хотела — обрушилось на меня, как ведро холодной воды.