— Хорошая мысль.
Я дотянулась до ноутбука Джулиана, раскрыла его, нажала кнопку запуска.
Они пошли обратно. Она снова затаила дыхание. Князь Атритау как будто смотрел прямо на нее.
Для меня это было то, что надо: сейчас необходимо было хоть что-то делать. Я прекрасно знала, что любое занятие — лучший способ удержаться от паники. Хоть какое-то мелкое дело, на котором можно полностью сосредоточиться.
Однако если он и увидел ее, то не подал виду. Вскоре оба снова присоединились к кругу пирующих у костра.
Сердце у нее колотилось, голова шла кругом от чувства собственной вины. Она пробралась вдоль дальней стенки шатра к удобному месту, где можно было не опасаться, что ее обнаружат те, кто отошел помочиться. Она привалилась к какому-то пеньку, склонила голову на плечо и прикрыла глаза, предоставив голосам, доносившимся от костра, унести ее далеко-далеко отсюда.
– Ну ты и напугал меня, скюльвенд! Я уж подумал: ну все…
Макбук запустился в какие-то четыре секунды и тут же запросил у меня пароль. Я знала, где Джулиан хранит памятку с паролями — когда-то он показывал ее мне на случай, если вдруг мне что понадобится, поверяя мне все со странной, педантичной скрупулезностью. Подойдя к книжной полке, я отыскала старый зачитанный экземпляр «Анализа безопасности» Грэхема с Доддом и открыла заднюю крышку переплета. Там был вклеен листок с паролями, по одному на каждый месяц.
– Серве, да? Ну, я так и думал, такое красивое имя…
Все они казались очень добрыми, милыми людьми – Эсменет подумала, что Акке, разумеется, приятно иметь таких друзей. Среди этих людей было… свободное пространство. Возможность ошибиться. Возможность задеть – но не обидеть.
Когда я ввела нужный пароль, макбук удовлетворенно пропел и развернул передо мной рабочий стол. Джулиан был крайне аккуратен в хранении информации, не допуская разбросанных в беспорядке файлов. Я кликнула ярлычок электронной почты и без малейшего укора совести ввела в поисковик NetJets. Бинго! То ли сам Джулиан, то ли «Аллегра» накануне вечером забронировали рейс — передо мной тут же высветилось подтверждение заказа с номером счета, кодом рейса и прочими сопутствующими данными.
Сидя одна в темноте, Эсменет внезапно почувствовала себя в полной безопасности, как с Сарцеллом. Это были друзья Ахкеймиона, и, хотя они не подозревали о ее существовании, каким-то образом они охраняли ее. Ее охватило блаженное сонное чувство. Голоса звенели и рокотали, искрясь неподдельным, искренним весельем. «Я только вздремну…» – подумала она. И тут кто-то упомянул имя Ахкеймиона.
– И что, за Ахкеймионом приехал Конфас? Сам Конфас?
Отправление из аэропорта Тетерборо. Ожидаемое время вылета 22.00.
Я посмотрела на часы: десять пятнадцать. Где же мой телефон?
– Ну, не сказать, чтобы это было ему по душе. Льстивый ублюдок!
– Но для чего императору мог понадобиться Ахкеймион?
— Вот черт! — с досадой бросила я и повернулась к Холландеру: — Не знаете, кто-нибудь прихватил из ресторана мою сумочку?
– А ты что, в самом деле о нем тревожишься?
— Вашу сумочку? — с таким удивлением переспросил тот, словно впервые слышал это слово.
– О ком именно? Об императоре или об Ахкеймионе? Однако этот обрывок разговора потонул в сумятице других голосов. Эсменет почувствовала, что засыпает.
— Конечно, откуда вам знать, — махнула я рукой. — Пойду спрошу Эрика.
И приснилось ей, что пенек, у которого она прикорнула, – на самом деле дерево, только засохшее дерево, лишенное листьев, коры и ветвей, так что его ствол уподобился фаллическому столпу с распростертыми сучьями. Ей снилось, что она не может проснуться, что дерево каким-то образом прирастило ее к душащей земле…
«Эсми…»
Поднявшись, я быстро вышла из библиотеки, миновала гостиную, однако, не успев дойти до двери, увидела свою черную атласную сумочку, подвешенную за цепочку на нижнюю стойку лестничных перил. Хоть что-то, по крайней мере, нашлось.
Она шевельнулась. Что-то пощекотало ей щеку.
– Эсми.
Вытянув из нее на ходу «Блэкберри», я перебежала в библиотеку и набрала номер NetJets.
Дружеский голос. Знакомый голос.
– Эсми, что ты делаешь?
Она открыла глаза. И на миг пришла в такой ужас, что даже закричать не могла.
— Здравствуйте, — сказала я ровным профессиональным тоном секретарши и назвала номер заказа. — Вам звонят из офиса мистера Лоуренса. Я хотела бы удостовериться, что его рейс вылетел в назначенное время.
А потом он зажал ей рот ладонью.
– Тсс! – предупредил Сарцелл. – А то придется объясняться.
И он кивнул в сторону Ксинемова костра.
— Минуточку, пожалуйста, — ответил приветливый женский голос из службы работы с клиентами, умело балансирующий между любезностью и дружеским очарованием — голос человека, прекрасно знающего, какие деньги платят клиенты его компании за перелеты.
Точнее, того, что от него осталось. В кострище трепетали последние слабые языки пламени. Все пирующие разошлись, лишь чья-то одинокая фигура свернулась клубком на циновке у огня. От костра вдаль тянулся дым, такой же холодный, как ночное небо.
Эсменет втянула воздух через нос. Сарцелл отнял руку от ее рта, поднял ее на ноги и увел за шатер. Тут было темно.
– Ты меня выследил? – спросила она, отнимая у него руку. Спросонья она даже рассердиться как следует не могла.
В ожидании ответа я нервно забарабанила пальцами по столу, глядя на Холландера. Он тоже уставился на меня немигающим тревожным взглядом из-подо лба, глубоко изборожденного морщинами. Я через силу улыбнулась. Чувствовала я себя уже немного лучше: сейчас я хоть чем-то занималась — я искала мужа.
– Я проснулся, а тебя нет. Я понял, что ты здесь. Эсменет сглотнула. Руки казались слишком легкими, как будто готовились сами собой закрыть лицо.
Я не вернусь к тебе, Сарцелл.
Наконец в трубке вновь возник женский голос:
В глазах его вспыхнуло и промелькнуло нечто, чего Эсменет распознать не смогла. Торжество?! Потом он пожал плечами. Беспечность этого жеста привела ее в ужас.
– Оно и к лучшему, – сказал он отсутствующим тоном. – Я тобой сыт по горло, Эсми.
Она уставилась на него. Из глаз покатились слезы, оставляя на щеках горячие дорожки. Отчего же она плачет? Она ведь не любит его! Или все-таки любит?
— Благодарю вас за ожидание. Да, у меня есть подтверждение вылета для этого рейса. Он покинул Тетерборо в двадцать один пятьдесят восемь.
Но ведь он-то ее любил! Она была в этом уверена… Или нет?
Он кивнул в сторону затихшего лагеря.
– Ступай к нему. Мне теперь все равно.
Услышав это, я выдохнула с облегчением. Или, наоборот, с новой тревогой? Я сразу даже не поняла, хорошая это для меня новость или плохая. Но по крайней мере теперь я знала, что они не убили его сразу на месте, а куда-то повезли.
У нее сдавило горло от отчаяния. Что же случилось? Быть может, Готиан наконец приказал ему ее выставить. Сарцелл как-то раз сказал ей, что рыцарям-командорам обычно прощаются такие слабости, как она. Но, разумеется, о том, что Сарцелл держит шлюху посреди Священного воинства, болтали все кому не лень. Ей доводилось встречать немало сальных взглядов и слышать грубых смешков. Все его подчиненные и товарищи знали, кто она такая. А уж если она что-то знала о мире знатных каст, так это то, что знатный человек высокого ранга может позволить себе очень многое, но не все, далеко не все.
Должно быть, все дело в этом. Или нет?
— Спасибо. Ах да, еще один вопрос! Мистер Лоуренс меня предупредил, что в последний момент может изменить место назначения. Вы не могли бы мне подтвердить: его рейс действительно отправился, — я быстро глянула на экран, — в Марракеш? — На последнем слове у меня заметно дрогнул голос: вариант Марокко мне бы самой и в голову не пришел.
Она подумала о том незнакомце на Кампозейской агоре. Ей вспомнился переулок, жаркие объятия…
«Что же я наделала?»
Она подумала о холодном прикосновении шелка к ее коже, о жареном мясе с дорогими приправами, о бархатистом вине… Ей вспомнилась та зима в Сумне, четыре года назад, после летней засухи, когда она не могла позволить себе даже муки, смешанной пополам с мелом. Она тогда так отощала, что с ней никто не хотел переспать. Она была близка к краю. Очень близка.
— Минуточку, пожалуйста. — В телефоне снова зазвучала приятная мелодия. В ожидании я яростно кусала губы, стараясь не предаться воображению, в котором мы с Джулианом сейчас летели над Атлантикой на частном самолете. По счастью, голос девушки вернулся быстрее, чем моя воля дала сбой. — Благодарю вас за ожидание. Нет, согласно окончательному плану полета, место назначения изменено на аэропорт Манчестера в Англии.
Внутренний голос чрезвычайно разумно запричитал: «Проси прощения! Не будь дурой! Проси… Проси!»
Но она могла только смотреть. Сарцелл казался видением, недоступным ни мольбам, ни прощению. Вещью в себе. Видя, что Эсменет молчит, он раздраженно фыркнул, развернулся и зашагал прочь. Она смотрела ему вслед, пока его высокая фигура не растаяла во мраке.
— Манчестер, Англия. Я так и думала. Большое вам спасибо! — Я повесила трубку и посмотрела на Холландера. — Итак? Они двинули в Манчестер?
«Сарцелл!»
Она почти выкрикнула это вслух, но что-то остановило ее – что-то жестокое.
— В Саутфилд, — уточнил он, напряженно глядя в пол. — Они направляются в Саутфилд.
«Ты этого хотела!» – проскрежетал голос, не совсем ее голос.
На востоке, за далеким силуэтом Андиаминских Высот, начинало светлеть небо. «Скоро и император проснется», – подумала она, непонятно к чему. Посмотрела на одинокого человека, спящего у костра. Тот не шевелился. Она рассеянно побрела к костру по утоптанной земле, думая о том, где она видела скюльвенда и где сидел князь Атритау. Налила себе вина в липкий кубок, отпила немного. Подняла оброненный кусок, пожевала. Она чувствовала себя то ли ребенком, проснувшимся задолго до своих родителей, то ли мышкой, выбравшейся из норки, пока не встали шумные, опасные люди. Эсменет немного постояла над спящим. Это оказался Ксинем. Эсменет улыбнулась, вспомнив его вчерашнюю шутку, когда он ходил помочиться с норсирайским князем. Угли костра переливались и трескались, их ядовито-оранжевое свечение тускнело по мере того, как восток становился серым.
На какой-то миг это название сбило меня с толку: ведь фирма Джулиана размещалась всего в нескольких кварталах отсюда, в широком, облицованном известняковой плиткой особняке на Шестьдесят третьей улице с неброской медной табличкой справа от входа, на которой было выгравировано «Саутфилд ассошиейтс», один вид которой, возможно, внушал Холландеру отвращение. И тут меня вдруг озарило:
«Акка, где же ты?»
Она принялась отступать назад, как будто искала нечто слишком большое, что нельзя увидеть, стоя вплотную.
И тут послышались шаги. Она вздрогнула и обернулась.
— Саутфилд? Вы имеете в виду родовое имение Джулиана?
И увидела идущего в ее сторону Ахкеймиона.
Она не видела его лица, но знала, что это он. Сколько раз она издалека узнавала его полную фигуру, сидя на своем окне в Сумне? Узнавала и улыбалась.
Он поднял на меня взгляд и беспомощно пожал плечами:
Он подошел ближе – она увидела его бороду с пятью седыми прядями, потом смутные очертания его лица, в полутьме походившего на череп. Она устремилась ему навстречу, улыбаясь и плача, протягивая руки…
«Это я!»
А он посмотрел на нее невидящим взглядом, словно ее тут и не было, и пошел дальше.
— Ничего другого и быть не может.
Поначалу она просто застыла, точно соляной столп. До сих пор она даже не сознавала, как долго ждала, и боялась этого момента. Теперь казалось, будто это тянулось много-много дней. Как он взглянет? Что он скажет? Похвалит ли ее за то, что ей удалось выяснить? Заплачет ли, когда она скажет ему про Инрау? Рассердится ли, когда она расскажет про незнакомца? Простит ли он ее за то, что так долго не шла? Что пряталась от него в постели Сарцелла?
— Но почему именно в Саутфилд? Как это вообще связано с Флоренс Гамильтон?
Многого она боялась. На многое надеялась. Она ждала чего угодно – но не этого!
Что же случилось?
«Он сделал вид, будто не увидел меня! Как будто… как будто…»
Профессор пересел на краешек стола и скрестил на груди руки:
Она задрожала. Зажала рот ладонью.
И бросилась бежать, словно тень среди теней, сквозь влажный предутренний воздух, через уснувшие стоянки. Она споткнулась о растяжку, упала…
— Если вы читали мою книгу, — заговорил он сухим менторским тоном, — то должны знать, что, в соответствии с последней волей мисс Гамильтон, она просила оказать ей честь быть погребенной на Саутфилдском кладбище. Долгие годы она поддерживала дружеские отношения с наследниками поместья, так что они не стали против этого возражать. Никто бы не стал отказывать Флоренс Гамильтон, даже после ее кончины.
Задыхаясь, поднялась на колени. Стряхнула с ладоней пыль и принялась рвать на себе волосы. Она содрогалась от рыданий. И от ярости.
– Почему, Акка? Почему-у? Я… я тебя спасти пришла, сказать, что… что…
— Экое нахальство! Представляю, как разъярился, узнав об этом, Джулиан.
«А он тебя ненавидит! Ты для него – всего лишь грязная шлюха! Пятно на штанах!»
– Нет! Он меня любит! Он – ед-динственный, кто любил меня п-по-настоящему!
«Никто тебя не любит и никогда не любил. Никто. Никогда».
— Да, для меня это тоже явилось немалым сюрпризом — выяснить истинную историю мисс Гамильтон. Она, знаете ли, проделала колоссальную работу, дабы выстроить и укрепить свою легенду.
– Д-дочка! Доченька меня любила!
«Лучше бы ненавидела! Ненавидела, но осталась жива!»
— Ну ладно, пускай. Но зачем Артур с Джеффом потащили туда Джулиана? Вы же не думаете… — Тут мое сердце кольнуло мертвенным холодом. — Не думаете же вы, что они намерены его там убить и похоронить с ней рядом?
– Заткнись! Заткнись!
Мучитель сделался жертвой, и она свернулась клубком, не в силах ни думать, ни дышать, ни плакать – ей было слишком плохо. Она уткнулась лицом в землю, и долгий, жалобный вой задрожал в ночном воздухе…
Расширив глаза, Холландер соскочил с места:
Потом она судорожно закашлялась, корчась в пыли. Еле отплевалась.
Довольно долго лежала неподвижно.
— Нет, разумеется, нет! Может, Артур и сбрендил, но Джефф-то все же дружит с головой!
Слезы высохли, и их жгучие следы принялись чесаться. Все лицо ныло, как будто ее избили.
«Акка…»
— Ну да, только он ненавидит меня, — покачала я головой.
В голову полезли разные мысли. Все они текли как-то совершенно независимо от гула в ушах. Вспомнила она Пирашу, старую шлюху, с которой дружила и которую потеряла из виду много лет назад. Пираша говаривала, что между тиранией многих мужчин и тиранией одного они, шлюхи, выбирают многих.
– Вот почему мы – нечто большее, – говорила она. – Больше чем наложницы, больше чем жрицы, больше чем жены, и даже побольше иных королев. Может, нас и угнетают, Эсми, но запомни, девонька, навсегда запомни: нами никто не владеет!
— Но он вовсе не ненавидит Джулиана.
Ее тусклые глаза вспыхивали дикой страстью, которая казалась чересчур сильной для старческого тела.
– Мы выплевываем их семя обратно им в лицо! Мы никогда, никогда не взваливаем на себя их ноши!
— А ему нравилась Флоренс?
Эсменет перекатилась на спину, провела запястьем по глазам. Уголки глаз по-прежнему жгли слезы.
«Мною никто не владеет! Ни Сарцелл. Ни Ахкеймион».
Она медленно встала с земли, словно пробуждаясь от забытья. Тело окоченело.
— Возможно. У меня не получилось это с полной уверенностью установить. В одном из сохранившихся писем есть какой-то намек на это, намек на увлечение, даже флирт, но в целом у меня сложилось впечатление…
«Стареешь, Эсми!»
Для шлюхи это очень плохо.
Она побрела прочь.
— Впрочем, неважно, — отмахнулась я. — Мы должны туда лететь. Нам надо это остановить, что бы они там ни планировали сделать. Потому что в любом случае ничем хорошим это не закончится.
— Остановить их? Как вы себе это представляете?
ГЛАВА 19
— Ну, вызвать полицию, например! Самим вмешаться! Что угодно, лишь бы остановить!
MОMЕМН
«Несмотря на то что несколько шпионов-оборотней были разоблачены в самом начале Священной войны, большинство винили в этом не Консульт, а кишаурим. В том-то и беда со всеми великими откровениями: люди по большей части недооценивают их значения. И только потом мы все понимаем, только потом. Даже не тогда, когда уже слишком поздно, а именно оттого, что уже слишком поздно».
Друз Ахкеймион, «Компендиум Первой Священной войны»
Холландер отшатнулся назад, схватившись за лоб:
Конец весны, 4111 год Бивня, Момемн
— Нет-нет! Никакой полиции! Вы подумайте, что тогда будет! Только представьте!
Скюльвенд истерзал ее своей алчной похотью. Лицо его было яростным и голодным. Серве ощутила содрогание самца, точно сквозь камень. Она тупо наблюдала, как он, удовлетворив свое желание, слез с нее и откатился в сторону, в темноту шатра.
Она повернулась к нему спиной, к дальнему углу похожего на пещеру шатра, который дал им Пройас. Келлхус в простом сером халате сидел, скрестив ноги, рядом со свечой, склонившись над толстым томом – его им тоже дал Пройас.
— Послушайте, — резко ответила я, — все, что я сейчас понимаю, — это что моего мужа, человека, которого я люблю, повезли на чью-то там могилу двое людей с пистолетами, чтобы там пристрелить. И будь я проклята, если не попытаюсь их остановить!
«Ну почему ты позволяешь ему так мною пользоваться? Ведь я же твоя!»
Ей отчаянно хотелось выкрикнуть это вслух, но она не могла. Она чувствовала, как скюльвенд смотрит ей в спину, и была уверена, что если обернется, увидит, что глаза его горят, точно глаза волка в свете факела.
— Но как?! Для начала нам надо хотя бы вовремя туда попасть. В Манчестер не так-то много рейсов, и на все мы уже опоздали. К тому времени как мы приедем, все будет уже кончено.
За прошедшие две недели Серве быстро пришла в себя. Непрерывный звон в ушах утих, синяки из багровых сделались желтовато-зелеными. Глубоко дышать было по-прежнему больно, и ходила она прихрамывая, но это было скорее неудобство, чем серьезная травма.
И она по-прежнему носила его ребенка… ребенка Келлхуса. Вот что было главное.
Врач Пройаса, разукрашенный татуировками жрец Аккеагни подивился этому и дал ей небольшой молитвенный колокольчик, чтобы его звоном благодарить Бога.
— Нет! — вскричала я, стукнув кулаком по столу. — Я не могу это допустить! Не могу вот так сидеть тут и надеяться, что они поехали просто поболтать! Я не могу даже надеяться, что Джулиан сам сумеет спастись. Господи, их же там двое на одного!
– Чтобы показать, как ты благодарна за силу твоего чрева, – сказал он.
Но Серве знала, что ей не нужны колокольчики, чтобы быть услышанной Вовне. То, Что Вовне само вошло в мир и сделало ее, Серве, своей возлюбленной.
«Не паникуй! Не паникуй. Пораскинь мозгами», — урезонила я себя.
Накануне она почувствовала себя достаточно здоровой, чтобы сходить к реке постирать. Она поставила на голову корзину с бельем, как делала еще в те времена, когда жила в доме отца, и похромала через лагерь, пока не встретила человека, который явно направлялся в нужную ей сторону. Где бы она ни проходила, Люди Бивня нагло пялились на нее. Хотя Серве привыкла к подобным взглядам, они возбуждали, сердили и пугали ее одновременно. Так много воинственных мужчин! Некоторые даже решались окликнуть ее, зачастую на языках, которых она не понимала, и всегда очень грубо, отчего их приятели разражались заливистым ржанием: «Эй, телка, хромай сюда, мы тебя живо вылечим!» Когда ей хватало духу взглянуть им в глаза, она думала: «Я – сосуд, принадлежащий другому, куда более могущественному и святому, чем вы!» По большей части этот яростный взгляд отпугивал наглецов, как будто они ощущали справедливость ее мыслей, но некоторые продолжали пялиться в ответ, пока она не отводила глаза. Брошенный ею вызов только распалял их похоть – как у скюльвенда. Однако прикоснуться к ней ни один не решился. Серве поняла, что она слишком хороша, чтобы не принадлежать кому-нибудь высокопоставленному. Если бы они только знали!
Размеры лагеря поразили ее с самого начала, но лишь влившись в массу народа, собравшегося вдоль каменистых берегов реки Фай, она полностью осознала, сколь огромно Священное воинство. В обе стороны, насколько хватал глаз, теснились по берегу женщины и рабы – и все они полоскали, терли, колотили мокрыми тряпками о камни. Пузатые бабы заходили в бурую воду по пояс, наклонялись, зачерпывали воду, мыли себя под мышками. Небольшие группки мужчин и женщин болтали, хохотали или распевали простенькие гимны. В толпе носились голые ребятишки, вопя:
– Ты! Нет, ты!
— Если б мы могли полететь частным рейсом, — пробормотал Холландер. — Но нам это никогда не светит. Теперь все пропало! И все по моей вине…
«И я – тоже часть всего этого», – думала она.
А теперь вот они завтра утром выступают в земли фаним. Серве, дочь нимбриканского вождя, платившего дань империи, отправляется на Священную войну с кианцами!
— Перестаньте. Не надо говорить мне, что чего-то не сделать. Скажите лучше, как это можно сделать.
Для Серве кианцы всегда были одним из множества загадочных, грозных имен – примерно тем же, чем и скюльвенды. В бытность наложницей ей случалось слышать, как сыновья Гаунов говорили о них между собой. В их тоне звучало пренебрежение, но временами проскальзывало и восхищение. Они обсуждали неудачные посольства, которые падираджа отправлял в Ненсифон, дипломатические ухищрения, мелкие успехи и серьезные провалы. Жаловались на бестолковую политику, которую проводил император в отношении язычников. Все люди и края, о которых они упоминали, казались ей какими-то ненастоящими, как жутковатое и чересчур суровое продолжение какой-нибудь сказки. Вот болтовня с рабами и прочими наложницами – это было настоящее. Что старую Гриасу высекли накануне за то, что она пролила лимонный соус на колени Патридому. Что Эппальтр, красавец-конюх, пробрался в спальню наложниц и трахнул Аэльсу, но на него кто-то донес – неизвестно кто, – и конюха казнили.
Однако этот мир исчез навеки. Пантерут и его мунуаты развеяли его без следа. И в тесный кружок ее жизни водопадом хлынули ненастоящие народы и края. И вот теперь она вместе с людьми, которые запросто беседуют с принцами, императорами – даже с богами! Еще немного – и она увидит великолепных кианских вельмож, выстроившихся перед битвой, увидит, как несутся над полем брани развевающиеся знамена Бивня… Она как наяву видела Келлхуса в гуще сражения, великолепного, непобедимого, сражающего неведомого ей падираджу.
«Доверься мне. Отправляйся домой и жди меня там».
Келлхус будет главным героем этой еще ненаписанной саги! Она это знала. Она знала это с неизъяснимой уверенностью.
Но теперь, сидя при свете свечи над древним текстом, он выглядел таким мирным…
С отчаянно бьющимся сердцем она подползла к нему, закутавшись в одеяло и спрятав под ним свои груди.
Но я же не могу просто сидеть и ждать! Ждать, пока его убьют? Пока будет разбита моя жизнь?
– Что ты читаешь? – хрипло спросила она. И заплакала – слишком свежо еще было воспоминание о скюльвенде между ее ног.
«Я слишком слаба! Слишком слаба, чтобы терпеть его…» Доброе лицо Келлхуса поднялось от манускрипта. В этом свете оно выглядело каким-то холодным.
– Ты извини, что я тебе помешала, – выдавила она сквозь слезы. Ее лицо было искажено ребяческой мукой, покорностью, ужасной и непонимающей.
Я прижала руку к животу, чувствуя новый прилив энергии.
«Куда мне идти?»
Но Келлхус сказал:
Частный самолет? Без проблем. Разве я теперь не миллиардерша? Интересно, а я могу воспользоваться аккаунтом Джулиана в NetJets? Примут ли они другой заказ, если сам Джулиан предположительно уже в полете? Как все это у них работает? Позволят ли они его жене по тому же аккаунту воспользоваться другим самолетом?
– Не убегай, Серве.
Он говорил с ней на нимбриканском, языке ее отца. Это была часть темного убежища, которое они выстроили для себя двоих, – места, где гневный взор скюльвенда не мог настигнуть их. Но услышав родной язык, она разразилась рыданиями.
Так, минуточку… Мне ведь это вовсе и не требуется.
– Когда мир отвергает нас снова и снова, – сказал он, гладя ее по щеке и втирая ее слезы ей в волосы, – когда он наказывает нас так, как он наказывает тебя, Серве, очень часто становится трудно понять смысл происходящего. Все наши мольбы остаются без ответа. Все, на что мы полагаемся, предает нас. Все наши надежды терпят крах. Нам кажется, будто мы ничего не значим для мира. А когда мы думаем, будто ничего не значим, нам начинает казаться, будто мы – ничто.
У нее вырвался тихий стон. Ей хотелось упасть ничком и свернуться как можно плотнее, так, чтобы от нее ничего не осталось…
«Но я этого не вижу».
— Подождите, — бросила я Холландеру, выскочила из библиотеки и быстро одолела два пролета лестницы к маленькому кабинету на третьем этаже.
– Отсутствие понимания, – ответил Келлхус, – не то же самое, что отсутствие. Ты что-то да значишь, Серве. Ты – нечто важное. Весь этот мир исполнен смысла. Все, даже твои страдания, имеет тайный, священный смысл. Даже твоим страданиям предназначено сыграть ключевую роль.
Она дотронулась обессилевшими пальцами до своей шеи. Ее лицо сморщилось. «Так я что-то значу?»
Мои вещи, доставленные с квартиры, еще две недели назад перекочевали сюда и с самого переезда так и лежали по аккуратным белым коробкам, надписанным черным маркером: «Одежда», «Обувь», «Постельное белье», «Полотенца», «Фотографии», «Папки с документами».
– Больше, чем ты можешь себе представить! – прошептал он.
Она упала ему на грудь, и он обнимал ее, пока она содрогалась в немом крике. Она выплакивала свое горе, ревела, как, бывало, ревела ребенком. А он укачивал ее в объятиях, прижимаясь щекой к ее волосам.
Через некоторое время он отодвинул ее от себя, и она потупилась, не зная, куда девать глаза от стыда. Такая слабая! Такая жалкая!
Я рывком раскрыла коробку с документами. Где же оно? Если не ошибаюсь, я положила конверт в папку с разнородными бумагами, пока толком не придумав, что мне с ним делать. На самом деле я и не предполагала когда-то им воспользоваться.
Он мягкими прикосновениями смахнул слезы с её глаз и долго-долго смотрел на нее. Она не успокоилась окончательно, пока не увидела, как у него самого текут слезы.
«Он плачет из-за меня… из-за меня…»
Я отыскала красную папку, помеченную как «Разное», вытащила ее из бокса и раскрыла. Конверт я увидела сразу — тот самый, что преподнес мне Джулиан в тот наш первый вечер, когда состоялся благотворительный аукцион в МоМА.
– Ты принадлежишь ему, – сказал он наконец. – Ты – его добыча.
– Нет! – с вызовом возразила она. – Его добыча – мое тело. А сердце мое принадлежит тебе!
Конверт с клубной картой Marquis.
Как же так получилось? Как вышло, что она оказалась разорванной надвое? Она столько перенесла. Зачем же теперь эти муки? Теперь, когда она наконец-то полюбила? Однако на миг она почти ощутила себя единым целым – сейчас, когда они говорили на своем тайном языке, обмениваясь ласковыми словами…
«Я что-то значу!»
Ее слезы стекали на его подстриженную бородку. Они мало-помалу собрались в большую каплю и упали на раскрытую книгу, запятнав древние чернила.
– Твоя книга! – ахнула она, найдя облегчение в чувстве вины за вещь, которая была ему небезразлична. Она выпростала из одеяла обнаженную руку, желтовато-белую в свете свечи, и провела пальцами по странице. – Я ее сильно испортила?
– Над этим текстом плакали многие, – мягко ответил Келлхус.
Амьен
Расстояние между их лицами было таким небольшим и влажным – и внезапно в нем возникло напряжение. |
Она схватила его руку и притянула его к своим точеным грудям.
– Келлхус, – прошептала она трепетным голосом, – я хочу, чтобы ты кончил… кончил в меня!
И он наконец-то сдался.
Стеная и задыхаясь под ним, она смотрела в темный угол, где лежал скюльвенд, зная, что он видит экстаз на ее лице… на их лицах.
После этого мы очень долго просто лежали в молчании. Я бы даже решила, что Джулиан уснул, если бы кончики его пальцев все так же нежно не скользили по моей руке до плеча и обратно, отчего по коже разбегались легкие волны наслаждения. И меня поражало, что этот «более ранний» Джулиан делает те же жесты, нежит меня теми же ласками, что и тот, которого я знала. Эти два совершенно различных образа начали потихоньку размываться границами в моем сознании, сливаясь воедино.
Кончая, она вскрикнула – и это был крик ненависти.
Найюр лежал неподвижно, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. На фоне света, отражающегося от полотняного ската над головой, висел образ ее безупречного лица, обращенного к нему в мучительном экстазе.
— Джулиан, — произнесла я наконец. — Какая же я была дурочка, правда?
Серве хихикала, как девчонка, а Келлхус что-то нашептывал ей на этом ее проклятом наречии. Полотно и шерсть зашуршали по гладкой коже, потом задули свечу, и шатер погрузился в непроглядную тьму. Они привалились к занавеске, загораживающей вход, и в шатер потянуло свежим воздухом.
– Йируши дан клепет за гесауба дана, – сказала она голосом, еле слышным на открытом воздухе и вдобавок заглушённым холстиной.
Его пальцы замерли у моего локтя.
Треск углей – кто-то подкинул дров в костер.
– Эйирушина? Баусса кальве, – ответил Келлхус.
— Кейт, я что… — упавшим голосом произнес он. — Господи, надеюсь…
Серве снова рассмеялась, однако на этот раз хрипловатым, странно взрослым смехом, какого он от нее прежде не слышал.
«Эта сука скрывает от меня что-то еще…»
Он пошарил в темноте. Его пальцы нащупали кожаную рукоять меча. Она была одновременно прохладной и теплой, как кожа живого человека на прохладном ночном ветерке.
— Нет! Что ты, нет! Я не об этом. Это было замечательно, просто чудесно! — Я выпустила радостный смешок. — Джулиан, милый, как вообще я могла бы сожалеть об этом! Нет, я говорю сейчас о своей здешней миссии в целом. Ведь все это время я пыталась убедить тебя не ходить в тот роковой разведрейд. И не попадать в мое время. Хотя это же для тебя самое безопасное место, разве не так?
Он еще немного полежал неподвижно, прислушиваясь к их приглушенным голосам, пробивающимся сквозь треск и гудение разгорающегося пламени. Теперь он видел свет костра – бледное оранжевое пятно на фоне черного холста. Через пятно проплыл изящный, гибкий силуэт. Серве…
Он вытянул палаш из ножен. Сталь тускло блеснула оранжевым в свете костра.
Одетый в одну набедренную повязку, Найюр выполз из-под одеяла и прошлепал по циновкам к выходу из шатра. Он судорожно вздохнул.
— Но ведь меня там убьют. Ты сама мне это сказала.
В памяти всплыли воспоминания о вчерашнем дне: как дунианин неотрывно изучал знатных айнрити.
— А здесь тебя убьют с гораздо большей вероятностью, причем намного скорее. И поэтому что я действительно обязана была сделать, с чего я должна была начать, если бы хорошенько обо всем подумала… и если б не была такой эгоисткой, пытаясь удержать тебя рядом, — это просто отпустить тебя, все тебе рассказав. — Я перекатилась на него, положив руки ему на грудь. — Предупредить тебя, что надо делать, чтобы не дать им тебя убить.
Мысль о том, что он поведет в битву Людей Бивня, пробудила что-то внутри него – гордость, наверное. Однако Найюр не обманывался относительно своего истинного положения. Для всех этих людей он язычник, даже для Нерсея Пройаса. И со временем этот факт до них дойдет. Не быть ему их военачальником. Советником относительно обычаев и повадок коварных кианцев – еще может быть, но не более того.
— Нет! Ни в коем случае, Кейт.
Священная война! Мысль о ней по-прежнему заставляла его презрительно фыркать. Как будто любая война не священна!
— Нет? Но ведь это так просто, Джулиан. Я не могу тебе с точностью сказать, как действует этот перенос во времени, так что ты узнаешь…
Но теперь он понимал, что дело не в том, чем будет он сам, – дело в том, чем будет дунианин. Какому ужасу предаст он этих заморских принцев?
— Тшш, родная. Я не собираюсь никуда переноситься. Я не могу оставить свою роту. Свою семью и дом. Тебя, наконец.
«Что он сделает с этой Священной войной?»
Превратит ли он ее в свою шлюху? Как Серве?
— Ой, я тебя умоляю! Ну скажи, какой будет от тебя прок, если тебя в ближайшие месяцы однажды разорвет снарядом?
Но ведь в этом и состоял их план.
«Тридцать лет, – сказал Келлхус вскоре после того, как они пришли сюда. – Моэнгхус тридцать лет прожил среди этих людей. Он должен обладать великой силой – такой, какую ни один из нас не может надеяться превозмочь. Мне нужно не просто колдовство, Найюр. Мне нужен народ. Целый народ». Они так или иначе воспользуются обстоятельствами, накинут узду на Священное воинство и используют его, чтобы уничтожить Анасуримбора Моэнгхуса. Как может он бояться за этих айнрити, раскаиваться в том, что привел на их головы дунианина, когда именно в этом и состоял их план?
— А кем я, по-твоему, буду, если сбегу от всего этого? Если предам своих подчиненных, своих друзей-офицеров ради какого-то благополучного будущего? Если оставлю тебя влачить здесь бедственное существование, совершенно одинокую в этом мире?
Но был ли это план? Или была просто очередная дунианская ложь, еще один способ заговаривать зубы, обманывать, порабощать?
А что, если Келлхус – вовсе не ассасин, отправленный убить своего отца, как он утверждает, а шпион, посланный по приказу своего отца? Случайное ли совпадение то, что Келлхус отправился в Шайме именно тогда, когда Священное воинство собралось его завоевывать?
Я с чувством вцепилась в него пальцами:
Найюр был не дурак. Если Моэнгхус – кишаурим, он должен бояться Священного воинства и искать способы его уничтожить. Быть может, он затем и призвал своего сына? Темное происхождение Келлхуса должно было помочь ему внедриться в Священное воинство – и он уже сделал это, – в то время как его воспитание, или обучение, или колдовская хитрость, или как оно там называется, должно было помочь ему захватить это войско, перевернуть его вверх дном, быть может, даже обратить его против его собственного создателя. Против Майтанета.
Но если Келлхус служит своему отцу, а не преследует его, зачем он пощадил его, Найюра, тогда, в горах? Найюр до сих пор ощущал на своем горле немыслимую стальную руку, а под ногами – разверзшуюся бездну.
— Прошу тебя, пожалуйста, послушай! Я ведь могу спасти тебя!
«Но я сказал правду, Найюр. Ты мне нужен».
Мог ли он заранее, уже тогда, знать о споре Пройаса с императором? Или это случайно так получилось, что айнрити понадобился скюльвенд?
По меньшей мере маловероятно. Но тогда откуда Келлхус мог это знать?
— Кейт, дивная моя голубка, доверься мне хоть немного. — Он накрыл ладонями мои кисти, прижав к себе, и улыбнулся ясной уверенной улыбкой. — Ты правильно сделала, что явилась предупредить меня. Я поведу отряд совершенно другим маршрутом. Мы выдвинемся в совсем иное время, и я избегу этого твоего волшебного временного окна. Я не оставлю тебя здесь.
Найюр сглотнул, ощутил на губах вкус Серве.
Может ли быть такое, что Моэнгхус и сейчас общается с ним?
Я снова вгляделась в его лицо. Голова Джулиана опиралась на матово поблескивавшую металлическую решетку кровати, взъерошенные волосы беспорядочно разметались по лбу.
От этой мысли у него перехватило дыхание. Он представил себе Ксуннурита, слепого, прикованного под пятой императора…
— Ты настолько уверен в себе, да? Неуязвимый Джулиан, совершенно не способный совершать ошибки! Абсолютно убежденный, что делаешь все правильно, что можешь добиться всего, чего захочешь.
«Неужели я такой же?»
Келлхус еще немного посмешил Серве, продолжая говорить все на том же проклятом наречии. Найюр понял, что он шутит, по смеху Серве, звонкому, как шум воды, струящейся по гладеньким, как камни, словам дунианина.
— В данном случае — да, Кейт. Это я знаю точно. — Нежно улыбнувшись, он погладил меня по щеке. — Разве я могу оставить тебя здесь одну? А потом долгие годы ждать, когда увижу тебя снова? Я ни за что на это не пойду.
Найюр в темноте вытянул меч, уперся острием в занавеску, отвел ее в сторону и стал смотреть, затаив дыхание.
Их лица освещены оранжевым пламенем костра, их спины в тени. Они сидели бок о бок на ошкуренном стволе оливы, на том же, что и всегда. Как любовники. Найюр смотрел на их размытое отражение в отполированном клинке своего меча.
«Клянусь Мертвым богом, она прекрасна! Так похожа на…»
— Джулиан, ты… Ну, просто как ребенок с новой игрушкой! Ведь все очень серьезно.
Дунианин обернулся и посмотрел на него блестящими глазами. Найюр моргнул.
Он ощутил, как его губы невольно растягиваются в оскале. Сердце забилось чаще, в ушах зашумело.
— Так и я вполне серьезно настроен. Это ты колеблешься в нерешительности: то ты хочешь, чтобы я остался здесь, то — чтобы перенесся.
«Она моя добыча!» – беззвучно вскричал он.
— Я просто пытаюсь для себя понять, как лучше. Может, есть еще какой-то выход. — Я сокрушенно помолчала. — Послушай, давай я хотя бы скажу тебе — на случай, если ты вдруг передумаешь…
Он прижал мне палец к губам:
Келлхус отвернулся и стал смотреть в огонь. Он услышал. Неизвестно как, но услышал.
— Я не передумаю. Доверься мне, Кейт.
Найюр отпустил занавеску, золотой свет исчез, сменившись тьмой. Непроглядной тьмой. «Моя добыча…»
Позднее Ахкеймион так и не вспомнил, о чем он думал по пути из Дворцового района в лагерь Священного воинства. Он просто внезапно очнулся и обнаружил, что сидит в пыли посреди остатков пиршества. Он увидел свою палатку, маленькую и одинокую, покрытую множеством пятен, истерзанную множеством дождей и дорог, прячущуюся в тени Ксинемова шатра. А за ней простиралось Священное воинство: огромный палаточный город, уходящий вдаль беспорядочной россыпью шатров, растяжек, знамен, значков и навесов.
— Ох, Джулиан, какой же ты упрямец… — Я поцеловала его в грудь, вдохнула его запах — все тот же знакомый его запах. Правда, сейчас к нему примешивался какой-то посторонний аромат — возможно, другого мыла. Его грудь, еще такая гладкая, почти безволосая, но уже рельефно очерченная за счет налитых мускулов, которые мне всегда так нравились, с безупречным совершенством переходила в красивые мужественные плечи. — В первую очередь именно потому, что я доверилась, с нами все так и получилось.
Он увидел Ксинема, дрыхнущего у потухшего костра, свернувшись в клубок, чтобы защититься от ночного холода. Маршал, видимо, нервничал из-за того, что Ахкеймиона ни с того, ни с сего вызвали к императору на ночь глядя, и всю ночь ждал у костра – ждал, когда Ахкеймион вернется домой.
«Домой!»
Но он лишь рассмеялся:
При мысли об этом на глаза у него навернулись слезы. У него никогда не было дома, места, которое он мог бы назвать своим. У такого человека, как он, убежища нет и быть не может. Только друзья, разбросанные там и сям, которые почему-то – неизвестно почему – любят его и тревожатся о нем.
Он оставил Ксинема отсыпаться – день предстоит тяжелый. Огромный лагерь Священного воинства будет сворачиваться. Будут снимать палатки и шатры и туго наматывать их на шесты, подгонять телеги и грузить на них вещи и припасы, а потом начнется утомительный, однако исполненный торжества поход на юг, к землям язычников, навстречу отчаянию и кровопролитию – и, быть может, даже навстречу истине.