В ту же секунду послышался сухой щелчок, и в висок Шарли уперлось дуло револьвера. Знакомый голос произнес:

Инхой ждала вопросов о ее жизни, о том, как очутилась в Шанхае и чем занимается, но он лишь отрешенно смотрел на нее, продлевая неловкую паузу, совсем как в былые годы.

— Время принимать таблетки, мадемуазель Жермон…

– В жизни еще не такое случается, – наконец сказала Инхой, нарушив молчание. – С непорочным зачатием моя история, конечно, не сравнится. А как там поживает твой брат? Лет пять-шесть назад я читала о его свадьбе, роскошной, судя по описанию. Избранницу его я знаю еще со школы, она училась классом старше. А что твои родители, все такие же очаровательные?

– Надеюсь, у них все хорошо.

69

– В газетах писали о вашем семейном бизнесе. Не подумай, я ничего не выискивала, просто случайно увидела статью. Тяжко вам досталось.

Миновав очередной поворот, Тома Миньоль выехал на дорогу, ведущую к расположенному на склоне невысокого холма, обнесенному оградой поместью, и понял, что прибыл куда нужно. Клиника «Надежда» с прилегающей к ней обширной парковой территорией действительно больше напоминала загородную усадьбу, чем наркологический центр. Царящая вокруг тишина придавала ей мрачный, заброшенный вид. Ее словно окружала аура запустения.

Джастин пожал плечами:

Он слегка сбросил скорость и, подъехав ближе, заметил автомобиль, припаркованный под деревом недалеко от входа. Джип «чероки». В точности подходит под описание джипа, о котором говорил накануне месье Боннэ. И джипа, который был замечен раньше неподалеку от дома Тевеннена… Сердце Тома подскочило. Получалось, что он разминулся с Шарли максимум на час! Хотя, скорее всего, даже меньше. Но, во всяком случае, теперь становилось ясно: они здесь.

– Мировой кризис, что ты хочешь? Тяжко всем, хотя ты, похоже, в полном порядке.

Да, кстати, кто — «они»?

Этого он не знал. В этом деле все еще было слишком много неизвестных. Но все указывало на то, что «они» находились внутри клиники. Беспокойство Тома за ребенка росло с каждой минутой.

Девушка, возникшая рядом с ним, обняла его за талию, как бы предлагая ему сделать то же самое, но смотрела не на него, а куда-то за спину Инхой. Зал озарили вспышки фотокамер, снимавших пару. Отступив в сторону, Инхой наблюдала, как эти двое позируют: он – зажато, партнерша его – раскованно и умело. По журналам, которые листала в парикмахерской, Инхой узнала местную актрису на пороге блестящей карьеры. Уж у нее-то нет проблем со стилем. Издали пара была хороша, можно представить, как она будет выглядеть на журнальных страницах – идеальный союз современной китайской красоты и старых заморских китайских денег. С усталого лица кавалера приберут морщины и обвислости, читатели увидят только красивые скулы, отменную выправку и небрежную элегантность, приобретаемую лишь поколениями хорошей породы.

Он остановил машину, которую одолжили ему местные коллеги, и вызвал по рации подкрепление. После этого он несколько минут наблюдал за «чероки», но вскоре ему стало ясно, несмотря на тонированные стекла джипа, что тот пуст. Тома вышел из машины и приблизился к ограде в поисках каких-нибудь следов. Обвел пристальным взглядом улицу, ограду, массивные решетчатые ворота, запертые на висячий замок… Ненадолго его внимание привлек серый автомобиль на другом конце улицы, словно бы вмерзший в обочину. Связан ли он как-то с этим делом?.. Немного поколебавшись, Тома решил, что нет: все-таки стоит слишком далеко.

Глянув на Инхой, он проартикулировал «Извини», она так же беззвучно ответила «Ничего». Слоняясь по залу, Инхой раздумывала, как поступить: уйти по-английски, не прощаясь, или дождаться его, с каждой секундой все сильнее ощущая свою ненужность? Она уже почти выбрала первое, но тут ее вдруг охватило неуемное желание поговорить с ним, рассказать ему. В груди клокотали невысказанные обиды, они душили, подступая к горлу, и неожиданная потребность облечь их в слова ошеломила ее саму. Пусть он молчит, но будет рядом, пока она говорит. Пусть слушает вяло, вполуха, плевать, но ей необходимо ухватиться за него.

Он вернулся к джипу. Изучил цепочку следов, тянущихся от водительской дверцы к ограде клиники. Приведут ли они его к ребенку? Или к Шарли?..

Можно ли позволить себе дожидаться подкрепления? Ведь речь идет о похищении ребенка. Причем похитители, судя по всему, привыкли ни перед чем не останавливаться.

Нелепо, думала она, просто нелепо. Прошло больше пятнадцати лет, разве теперь это важно? Она стала совсем другим человеком. Вспышка абсурдной ненависти к нему потихоньку гасла. Немного старше ее, он уверенно скользил к среднему возрасту, у него свои проблемы. Прочитав в газетах о крахе его семейного бизнеса, она не почувствовала ни малейшего злорадства. Новость оставила ее равнодушной, лишь кольнуло легкое сожаление, какое ощущалось и теперь. Вон он, хороводится с паршивой актриской на полтора десятка лет моложе его. Грустно. Очень. Кроме того, она, Инхой, даже не сразу его узнала.

Тома решил положиться на свой инстинкт. Он пошел по следам, которые привели его к большому дереву, росшему у ограды с наружной стороны. Он оглянулся на джип. Значит, тот, кто вышел оттуда, тайком пробрался вдоль стены, остановился здесь и исчез в никуда. Или… Тома поднял голову и увидел, что несколько веток погнуты и, в отличие от остальных, инея на них нет.

Не позволяй прошлому влиять на твои поступки. Каждый день – новый. Это она сказала в том знаменательном интервью и теперь должна следовать своим проповедям. Инхой собралась уходить, но перед тем, порывшись в театральной сумочке, достала свою визитку. Она истинный профессионал, обстановка деловая. Она подошла к Джастину и подала ему карточку, держа ее обеими руками.

Так, понятно…

– Извини, надо бежать. Рада была повидаться, настоящий сюрприз! Вот моя визитка, если вдруг что-нибудь понадобится.

Он подышал на ладони, затем крепко ухватился за одну из нижних веток.

Он принял карточку, тоже двумя руками. Такая официальность вполне уместна, подумала Инхой, ведь мы друг другу чужие.

70

– Прекрасно. – Джастин спрятал визитку в карман. – Отлично. Я тебе позвоню.

— Думаешь, она приведет нас к Тевеннену?

Но она знала, что это лишь вежливость и он не позвонит.

Орели Дюбар на мгновение обернулась к Коньо, сидящему за рулем. Трудно ответить на этот вопрос, не выдав собственных сомнений, а главное, не выдав Тома. Нет, она совсем не была уверена, что слежка за Катрин Клермон, владелицей книжного магазина «Вертекс», каким-то образом выведет их на Тевеннена. Она не была уверена, что это приведет хоть к чему-нибудь, и окончательно отказалась от попыток понять логику своего коллеги, в данный момент напавшего на какой-то след в Бургундии. Однако после недавнего визита в книжный магазин Орели никак не могла отделаться от собственных подозрений: так или иначе, но Катрин Клермон связана с Джорди Фонте. А уж Фонте точно замешан в этом деле. Оставалось лишь восстановить недостающие детали, чтобы выяснить причастность Катрин Клермон к «делу Тевеннена». А заодно выяснить, в чем именно заключается суть этого дела, хотя Орели уже сейчас могла с уверенностью сказать, что оно не имеет никакого отношения к деятельности ГИС.

Вечером, усевшись в кровати, Инхой позволила себе на минуту вспомнить, какими были Джастин Ч. К. Лим и его семья пятнадцать лет назад, как они себя вели.

С самого утра они с Коньо заняли наблюдательный пост у дома владелицы книжного магазина. Когда последняя, выйдя из дома и сев в машину, направилась к западному выезду из Парижа, вместо того чтобы поехать в Восемнадцатый округ, где находился «Вертекс», у Орели мелькнул проблеск надежды. Сейчас, когда они застряли в пробке и напарник донимал ее вопросами, а она еще не могла прийти в себя после недавнего разговора с Тома, Орели чувствовала, что вот-вот потеряет терпение.

— Ага, так и есть, выезжает из города, — пробормотал Коньо.

Всего на минуту, а потом она их выбросит из головы.

Орели бросила взгляд на придорожный щит с указанием направлений, и тут же в ее душу закралось подозрение.

Инхой проверила накопившуюся за день почту, все напоминания о захватывающих проектах, которыми она займется в предстоящие недели, месяцы и годы.

— Быстрее! — воскликнула она. — Иначе мы ее потеряем!

Коньо прибавил скорость. Постепенно рекламных щитов становилось все меньше, а воздух заметно улучшался. Затем стали появляться аккуратные типовые коттеджи и небольшие особнячки. Дорожки повсюду были расчищены, снег уложен в сугробы одинаковой высоты. Дальше начались более роскошные особняки.

Как управлять временем

— Хм… — произнес Коньо. — Слушай-ка, а это случайно не…

В тринадцать лет меня отправили к родственнице, обитавшей на самом юге Малайзии, то есть на другом конце страны. Не пугайтесь, подобные перемещения были вполне обычны среди обездоленных крестьянских семейств. Незадолго до того умерла моя мать, и отец, не имея возможности заботиться обо мне, попросил мою двоюродную бабушку забрать меня к себе. Сам он тоже уехал из нашей деревни и нашел себе работу в Кота-Бару, где жил в комнатушке над шиномонтажной мастерской. Ему было важно сбыть меня с рук.

Он замолчал, увидев, как «твинго» мадам Клермон, ехавшая в полусотне метров впереди, замедлила ход, потом свернула на подъездную дорожку к одному из владений.

Бабушка владела небольшим ананасовым полем в тридцати милях к северу от Сингапура. Местная торфянистая почва славилась урожаями лучших в стране плодов, однако наши ананасы, мелкие и кислые, были исключением из правил. Не помогало ничто, никакие подкормки буйволиным навозом и даже химическими удобрениями, которые однажды я углядел в грузовике, стоявшем на обочине (вокруг никого не было, и я, рассудив, что одному человеку так много не нужно, поживился парой мешков). Уже в том возрасте невозможность достойно решить проблему меня чрезвычайно расстраивала. Почему наши ананасы не желают быть крупными и сладкими? Каждый день после школы я работал на ферме, что, по словам бабушки, компенсировало расходы на мое содержание и удерживало меня от озорства. Приятных воспоминаний о том времени не осталось, ибо оно ознаменовано неудачей, пока что единственной в моей жизни. По сию пору даже случайная встреча с жестким неспелым ананасом (каким обычно потчуют в самолете) моментально приводит меня в ярость.

— Черт, кажется, начинает пахнуть жареным… — пробормотал Коньо.

Жизнь на юге была не сахар. Пейзаж не отличался душевностью, дикостью и поэзией севера. Удивительно, как детство может быть взбаламучено крохотными душевными переживаниями, полными тревог. В школе меня задирали, насмехаясь над моим выговором, от которого до конца я так и не избавился, – машинальные «ето» вместо «это», проглоченные окончания слов, да еще восклицания типа «ба!» и «эва!». Речь выдавала во мне чужака, и потому ничего странного, что я превратился в тихого молчуна. Почти все время я отсиживался, так сказать, на заднем плане либо наблюдал из-за кулис, не выходя под свет прожекторов. Пребывая в тени, я стал разбираться в человеческой психологии – что людям нужно и как они этого добиваются. Все, чего я достиг в жизни, происходит из того времени, когда подмастерьем я начал постигать искусство выживания.

— Нужно проехать вперед еще немного, — сказала Орели. — Посмотреть, куда именно она свернула.

Усердное изучение суровостей жизни не оставляло времени на тоску по дому. Я ничуть не скучал по северной родине с ее теплым чудны́м наречием и меланхоличными берегами, изрезанными солоноватыми протоками, то полноводными, то обмелевшими в приливы-отливы. Лишь теперь, обладая роскошью времени и отменным благосостоянием, я могу слегка взгрустнуть по деревеньке, в которой вырос. Но это вовсе не означает, что я склонен к ностальгии. Прошлое надо мною не властно, уж точно.

Коньо притормозил у поворота. Высунув голову в окно, Орели заметила, что Катрин Клермон остановилась в самом конце боковой дороги, где располагался большой частный особняк. Теперь Орели обо всем догадалась. Ее напарник, судя по предыдущим замечаниям, тоже.

— Что теперь? — спросил Коньо. — Идем за ней?

Как все другие, подобные нам, мы с бабушкой трудились без продыху, но положение наше было шатким. Бабушка подрабатывала на заводе на окраине Джохор-Бару, производившем видеоплееры на экспорт, но ей было за пятьдесят и вскоре ее сократили. Иных дел, кроме ухода за ананасовой плантацией, у нее не осталось, и нам пришлось проявить смекалку, дабы выжить. Нынешние образованные либералы сочувственно ахают по поводу столь «тяжелого» и даже «отчаянного» существования, но я бы назвал его изобретательным. Мне было всего тринадцать лет, и я надеялся, что, разбогатев, смогу вернуться домой.

— Нет… Посмотрим, что будет дальше.

На дороге к побережью я нашел брошенный прилавок и стал торговать ананасами, рассчитывая одурачить однодневных сингапурских туристов, направлявшихся к пляжам Десару. Помня о кислости наших плодов, я продавал их задешево и в первые дни чуть-чуть заработал. Но сей источник пересох, ибо народ распознал низкое качество моего товара. Тогда я купил на рынке очень сладкий ананас и, разрезав его на дольки, выставил образцом спелости своей продукции. Многие попались на эту удочку, но одна пара, возвращаясь с пляжа, выразила претензию. Я прикинулся дурачком – мол, нельзя гарантировать, что всякий плод окажется сладким. Мне были предъявлены половинки ананаса, в сморщенной блеклой мякоти которого легко узнавался мой товар. В виде компенсации ущерба туристы потребовали пять бесплатных плодов, но им было отказано, и тогда женщина меня обругала, а спутник ее швырнул в меня ананасом. Я отклонился, но все же получил по уху, которое мгновенно распухло, став похожим на шляпку гриба. После этого я оставил работу за прилавком и нанялся официантом в кофейню.

Ждать пришлось недолго. Через пару минут мадам Клермон вышла из ворот особняка и направилась к своей машине. Коньо рванул с места. Женщина удивленно обернулась на звук внезапно подъехавшего автомобиля. В следующий миг из него одновременно выпрыгнули двое полицейских.

Отца я не видел почти четыре года. Иногда от него приходили весточки в письмах, адресованных бабушке. Он писал о разливе реки Келантан в сезон дождей, состязаниях воздушных змеев, покупке подержанного мопеда, продуктах с рынка и прочих неинтересных бытовых мелочах. Однажды он написал, что купил мне большой спиннинг, который ждет моего возвращения, но потом, когда я наконец приехал домой, о подарке больше не поминалось.

— Кажется, вчера вы рассказали мне не все, мадам Клермон, — произнесла Орели.

Он ни разу не обмолвился о работе и деньгах – главной причине, по которой мы покинули родные места. Молчал о том, каким видит наше будущее и понимает ли, что время проходит. Раньше я и сам об этом не задумывался, но теперь, находясь в сотнях миль от дома, я как будто слышал тиканье невидимых часов, отсчитывающих секунды. Я думал, что мое житье у бабушки временно и я вернусь домой, как только отец «обустроится». Так он мне говорил. Через год я уразумел, что мое пребывание на унылых южных равнинах будет не столь мимолетным, как я надеялся. В этаком возрасте учишься быстро. Как все дети, я не сознавал значения времени – передо мной простирались невозможно бескрайние годы, ожидающие, чем их наполнят. И вдруг я ощутил значимость каждого дня. Я вел счет дням, опечаленный тем, что от восхода до заката мог бы столько всего переделать, будь я дома.

— Соблаговолите следовать за нами, мадам, — добавил Коньо.

Катрин Клермон даже не шелохнулась. Но вместо притворно-любезной улыбки, которая не сходила с ее лица во время вчерашней беседы, теперь на ее лице читалась неприкрытая ненависть.

Я надеялся, отец придумает, как нам воссоединиться в родной деревне, но он, не способный понять, что время – его противник, заставлял меня ждать.

— Вы так и не поняли, — холодно произнесла она. — Вы уже ничего не сможете сделать. Арестуете вы меня или нет, это ничего не изменит. Он все равно явится и спасет мир!

Помните: время всегда против вас. Оно не бывает добрым и воодушевляющим, но незримо пожирает все хорошее. Если хотите что-нибудь сделать, даже самое простое, действуйте быстро и решительно, иначе время вас обокрадет.

Четыре года. Они пролетели мгновенно.

Оба полицейских переглянулись. Потом Коньо вежливо взял мадам Клермон под руку и повел к машине. Орели повернулась к фасаду особняка и достала из кармана мобильник. Нужно срочно предупредить Тома.

5

71

改头换面

Преобразуй себя

Его рука переместилась с горла Шарли на грудь. Пистолет по-прежнему упирался в ее висок. Его дыхание щекотало ей затылок. Шарли стояла в «своей» палате, лицом к окну, затянутому пеленой тумана, Кольбер — вплотную у нее за спиной, буквально приклеившись к ней.

Несколько мгновений Шарли не чувствовала ничего, кроме чистого ужаса.

Первое правило успеха – хорошо выглядеть. Никто ее этому не учил, просто путем наблюдений Фиби пришла к выводу, что успешные люди всегда выглядят хорошо. Среди женщин, вышагивающих по Хэнань Лу, спешащих к автобусам или в час пик читающих журнал в вагоне метро, она различала тех, кто пребывает на гребне жизненной волны. Поначалу она даже не подозревала, что внешность и успех взаимосвязаны, это казалось невообразимым. Но потом все чаще стала замечать безукоризненно одетых женщин, в изящных сумочках которых как будто лежали не обычные косметички, но крайне важные вещи. Порой из них появлялись какие-нибудь бумаги или книги, которые их впечатляющей наружности хозяйки читали с чрезвычайно сосредоточенным видом, даже если это был просто любовный роман. Так могли впитывать слова лишь невероятно успешные люди. С железной волей, но элегантные, они вели нескончаемую работу над собой. Глядя на них, Фиби вспоминала свою одноклассницу, которая раньше всех приходила в школу и читала учебники с неподражаемой вдумчивостью. Учителя прочили ей большое будущее, и она их не подвела, став нормировщицей в Куантане. Постепенно Фиби поняла, что женщины красивы благодаря хорошему положению в жизни, ибо одно с другим неразрывно связано. Но пока не знала, что первично – красота или успех.

Фиби начала подмечать, как эти женщины одеваются, какие носят прически, и даже запоминала их походку. После сравнения со своей манерой одеваться и держать себя стало ясно, почему ей не удается найти приличную работу в Шанхае. Глянув на нее, никто не скажет: эта девушка ошеломит мир своими талантами, мы ее берем. Нет, на такую даже в автобусе второй раз не взглянешь, какая уж там работа.

С огромным трудом она подавила рвущийся из горла крик и попыталась отрешиться от этого кошмара, чтобы трезво оценить ситуацию. В других обстоятельствах она вряд ли оказалась бы на это способна. Но сейчас речь шла о жизни ее сына.

— Я долго тебя ждал, Шарли…

Про себя Фиби знала, что она отнюдь не посредственность, но со стороны именно так и выглядит. Вины ее в том нет, виновата среда. Ее окружали заурядные личности, тянувшие на дно своего моря убожества. Когда появилась возможность поселиться в квартале возле реки, Фиби рассчитывала, что дом будет красивым и престижным. У одной ее напарницы, с кем еще в Гуанчжоу она работала на фабрике, выпускавшей клавиатуру мобильных телефонов, была подруга детства, которая уехала в Шанхай и нашла себе хорошую офисную работу. В однокомнатной квартире ее имелись маленький туалет с душем и закуток с плитой, чтоб вскипятить чайник или разогреть еду. Звали эту подругу Яньянь, и она отписала, что Фиби может квартировать бесплатно, покуда не найдет хорошую работу, чего ждать, конечно, недолго. Судя по адресу, жилье располагалось в центре города, в приятном районе с достопримечательностями, излюбленными иностранцами, неподалеку от набережной, о которой слагались любовные песни. Квартира была на десятом этаже, и Фиби предвкушала великолепный вид на огромный мегаполис, вдохновляющий на великие свершения. Просыпаясь по утрам, она будет вдыхать пьянящий воздух успешности.

Не слушать. Не отвечать. Не злить его. Действовать так, как если бы Давид был еще жив — нет, без всяких «если бы», Давид жив! Кольбер ни за что не стал бы подвергать риску жизнь «последнего уцелевшего» — во всяком случае, Шарли изо всех сил старалась себя в этом убедить.

Но, выйдя из метро, Фиби очутилась в дрянном торговом квартале, лавки которого предлагали навалом одежду, грибы, чайники, розовые пластиковые заколки и якобы фирменные кроссовки. На минуту она застыла, пытаясь сообразить, в какую сторону идти. Перед ней тянулся ряд самодельных топчанов, на которых возлежали клиенты татуировщиков. Минуя их, она видела огромную розу, распустившуюся на бицепсе мужской руки, орла на чьей-то шее, комиксного котенка на щиколотке девушки. Десятки мангалов, на которых готовился шашлык из мяса и кальмаров, дочерна закоптили тротуар, усеянный использованными шампурами.

Сосредоточиться. Найти выход… Выиграть время. Да, попытаться выиграть время, как тогда с Сержем…

Спотыкаясь о мусор, Фиби добралась до многоквартирного дома с кособокой будкой на входе, где два вахтера пили чай из пластиковых бутылок. На Фиби они даже не взглянули, им было все равно, кто входит в здание. В вестибюле на сером от пыли полу виднелись темные полосы неизвестного происхождения, а на стенах – цементные заплатки, которыми спешно заделали места с отвалившейся штукатуркой. Некогда зеленые, а теперь почти черные деревянные доски объявлений и железные почтовые ящики с узкими прорезями не менялись полвека как минимум. Дом выглядел неопрятнее иных фабричных общежитий. Дожидаясь лифта, который должен был вознести ее к новой жизни, Фиби ощутила груз тяжело оседлавшего страха. В здании с сотнями квартир был всего один лифт, перед которым уже собралась пихавшаяся толпа. Фиби представляла себе совсем иных соседей. Она видела себя в окружении современных шанхайских модниц, каких показывают по телевизору, а здесь были престарелые пенсионерки в нарядах времен культурной революции – стеганых жакетах и бесформенных брюках под стать их невыразительным, опрокинутым лицам. Ни огонька в бесчувственных взглядах, от встречи с которыми пробегал холодок по спине. Как будто смотришь на брошенный дом, где идут часы, сияет мебель, политы цветы, но ни одной живой души. Даже молодые жильцы, чьи лица были блеклы, как их одежда, выглядели стариками, изнуренными неведомыми заботами.

— …с того самого дня, ты помнишь? Когда сынок Эргонсо трахал тебя, как шлюху…

Лифт приближался к первому этажу, и толпа, работая локтями и плечами, сунулась к его дверям. Фиби смотрела на световое табло, как будто отмечавшее снижение ее жизни: 4, 3, 2, 1. Далее ноль. Когда двери лифта разъехались, явив тесную кабину в клубах табачного дыма, Фиби решила подняться пешком. Она приучилась разъезжать налегке, багаж ее состоял из небольшой сумки. И все равно на крутых маршах, открытые окна которых впускали выхлопные газы и пыль с улиц, она запыхалась. По стенам тянулись местами протекавшие трубы, и пятнистая бурая корка под ними напоминала грибы, пробившиеся сквозь бетонный пол.

Шарли оцепенела. Эргонсо… Имя из прошлой жизни… Летний флирт… И вдруг ее, словно пощечина, хлестнуло воспоминание: их любовная схватка была внезапно прервана появлением какого-то человека, прячущегося в лесу… Так это был Кольбер!

И тут же она воочию увидела все звенья этой кошмарной цепи: от подростка, подглядывающего за ними из-за дерева, до взрослого мужчины, ставшего убийцей Фабиана… Все из-за того, что он хотел ее только для себя! Давид был лишь предлогом этого бесконечного преследования… И — о боже! — Давид мог быть уже мертв!.. Шарли почувствовала, как у нее подкашиваются ноги — такое предположение лишило ее последних сил.

В лестничные окна виднелась большая стройка, обретавшая контуры в непосредственной близости от дома, из котлована торчали огромные стальные колонны. Чуть дальше маячил торговый центр, выкрашенный в кораллово-розовый и голубой цвета. Неоновая вывеска «Шанхайский рынок фасонной легкой одежды» в дневном свете читалась плохо и смахивала на строительные леса. Фасад укрывали золотистые, ярко-зеленые и желтые рекламные щиты, предлагавшие дешевую одежду фирм, о которых Фиби даже не слышала. Кто во что горазд. Улицы темнели людской массой, вытекавшей к автобусным остановкам из торгового центра, в котором, похоже, можно было по дешевке купить что угодно – от электроники до юбок и сухого корма. Даже здесь, на лестнице, были слышны буханье музыки и зазывные вопли из громкоговорителей. Фиби смотрела на извилистую людскую реку, столь плотную и бесцветную, что разглядеть в ней отдельного человека было почти невозможно, и думала: такое увидишь в любом другом месте Китая. Да и во всяком захолустном азиатском городе. Уж она их перевидала, и все выглядели точно так же.

— Вижу, что помнишь… И знаешь, что я тогда подумал?

Но, может, вид из квартиры окажется лучше? Вдруг вместо безликого квартала откроется обзор реки и всякое утро ее будет приветствовать панорама Шанхая?

С этими словами он сжал ее грудь так сильно, что Шарли едва не закричала от боли. И от отвращения.

Фиби поднялась на последний этаж. Длинный темный коридор казался бесконечным. По обеим сторонам двери квартир. Фиби шла по коридору, отыскивая нужный номер.

— Знаешь, что я тогда подумал? — настойчиво повторил Кольбер.

Чего ты вечно дрейфишь, Фиби Чэнь Айпин? Не позволяй детским страхам тобою овладеть.


— Что ты меня хочешь больше всего на свете, — ответила Шарли, сама удивляясь тому, насколько спокойно прозвучал ее голос.

Перед дверями всех квартир были железные решетки. Просунув руку между прутьями, Фиби постучала. Никакого ответа. Она постучала еще раз. Может, Яньянь срочно вызвали на важное совещание, несмотря на выходной день? Такое часто бывает с теми, кто занимает ответственные посты, от них требуются гибкость и мгновенный отклик на непредвиденные события. Потому-то они и добились успеха, что справились со сложной ситуацией, проявив свои навыки и способности. Из квартиры напротив высунулась старуха и оглядела Фиби с головы до пят. Интересно, кем я выгляжу в ее глазах, подумала Фиби, приличной девушкой, навещающей подругу, или темной личностью с уголовными наклонностями? Она достала телефон и набрала номер Яньянь. В квартире послышались звонки, потом заскрежетали ключи в личинах и дверь, запертая на три замка, отворилась.

Кольбер застыл в неподвижности.

– Ты бы подала голос, а то я думала, ко мне опять рвутся со счетом за газ, – пробурчала Яньянь.

— Что тебя нужно прикончить, Шарли… — прошептал он. — Как бродячую собаку. Тебя и всех остальных. Потому что только этого вы и заслуживаете — чтобы кто-то помог вам сдохнуть…

Вид у нее был заспанный и всклокоченный, словно она только что встала с постели, хотя уже близился полдень. Впустив гостью, Яньянь уселась на кровать. Наверное, измоталась на важной работе, подумала Фиби, разглядывая ее пушистые тапочки в виде ухмыляющихся собачек и пижаму с аппликацией улыбчивых цветочков. В комнате была лишь одна кровать и маленький стул под ворохом одежды.

Ненависть, с которой были произнесены эти слова, вырвала Шарли из оцепенения.

– Устала я ужасно. – Яньянь сбросила тапочки и привалилась к стене, обхватив руками колени. Она и впрямь выглядела изможденной.

— Это ты и сделал с Брижитт? — спросила она.

– Наверное, много работаешь, да? – Не решаясь присесть на кровать, Фиби так и стояла, оглядывая крохотную комнату.

— А… с той уродиной?..

И вдруг Кольбер резко развернул ее и с силой прижал спиной к стене. Одна его рука вцепилась ей в горло, другая прижала к щеке дуло пистолета.

Слева от двери уместилась плита, справа был туалетный закуток, столь тесный, что протиснуться к душу между унитазом и стеной казалось проблематичным. Обстановки, по сути, не было никакой, лишь на этажерке приютился маленький телевизор, соседствуя с кастрюльками и банкой, наполненной тыквенными семечками. На стене висел календарь, какой в конце года бесплатно получишь в кафе быстрого питания, если повезет оказаться там в нужное время. Он был открыт на странице июня, хотя уже шел октябрь.

Яньянь помотала головой и усмехнулась:

— Шарли, ты за кого меня принимаешь, а? Думаешь, я сплю с жирными уродинами? Ну, отвечай, грязная шлюха! Ты ведь так думаешь? Что человек вроде меня заслуживает только вот таких баб, как эта гора сала?

– Меня уволили. Потому-то мне и нужна квартирантка, чтоб разделить плату за жилье.

Вид за окном не отличался от того, что открывался с лестницы: огромный котлован, широкий проспект, перечеркнутый бетонными эстакадами, разноцветный торговый центр, людская масса, нагруженная черными мешками с дешевыми товарами, – безликая картина, какую встретишь где угодно.

Его лицо вплотную приблизилось к лицу Шарли — бледное, осунувшееся, с выступившими от переизбытка эмоций красными пятнами. Сузившиеся глаза сверкали, как два стальных лезвия, редкие светлые волосы прилипли к влажному от пота лбу. Шарли почувствовала, как его пальцы еще сильнее сжали ее горло — длинные, бледные и влажные пальцы… скорее женские, чем мужские.

– Конечно, тут тесновато, но если отодвинуть стул с этажеркой, выйдет еще одно спальное место. – Из-под кровати Яньянь вытащила скатку тощего матраса.

Ей не хватало воздуха, но она знала, что не должна проявлять ни малейшей слабости. В этом она уже достаточно напрактиковалась за годы жизни с Тевенненом. Там, где большинство женщин попросту сдались бы, она знала, как нужно действовать. Это не всегда помогало избежать худшего, но, по крайней мере, не ускоряло его приближения.

– Ладно, это не к спеху. – Фиби прикинула, что расстеленный матрас окажется почти вплотную к кровати. Интересно, давно ли хозяйка потеряла работу, спит до полудня и ходит с засаленными волосами, но сейчас, пожалуй, не время для подобных вопросов.

— Я… я никогда не считала Брижитт жирной уродиной… — с трудом произнесла она. Это было первое, что пришло ей на ум. Кроме того, это было абсолютной правдой. Все меньше воздуха… На глазах Шарли выступили слезы. — И я… понятия не имею… что ты за человек.

Вообрази свою новую прекрасную жизнь, и вскоре мечта станет явью!


Она едва могла вздохнуть. Перед глазами заплясали черные точки. Не сдаваться. Не терять сознания. Ради Давида… ради Давида…

Распрощаться было бы совсем несложно. Можно сказать: извини, у меня назначена встреча, спасибо, что показала комнату, я, как надумаю, тебе позвоню. Но Фиби так и стояла с сумкой в руках. Идти ей было некуда.

— Так, значит, для того… чтобы меня убить… ты меня сюда привел?

– Ты, может, голодная? Наверное, пора обедать. – Яньянь пошарила взглядом по стене, словно отыскивая часы, которых там не было.

Кольбер растерянно моргнул. Видимо, он ждал какой-то другой реакции — страха, мольбы о пощаде…

Фиби покачала головой:

Он ослабил хватку, по крайней мере настолько, что Шарли смогла свободно дышать, но по-прежнему крепко прижимал ее к стене.

– Пожалуйста, не хлопочи, я не хочу доставлять беспокойство.

Шарли с жадностью сделала глубокий вдох, потом еще один… Черные точки перед глазами исчезли, зрение прояснилось. Несколько секунд они с Кольбером пристально смотрели друг на друга — Шарли пыталась уловить в его глазах хотя бы намек на то, что он собирается сделать, но взгляд Кольбера был непроницаемым.

– Не, я оголодала, надо перекусить. – Яньянь шагнула к кухонному закутку.

В полной тишине ей вдруг показалось, что она расслышала какой-то шум снизу, с первого этажа. Совсем слабый… Вот опять!..

«Любопытно, чем меня будут потчевать?» – подумала Фиби. Нынче она не завтракала, и при мысли о еде в животе со страшной силой засосало. Что-то напевая себе под нос, Яньянь возилась у плиты, и Фиби, прислушиваясь к шуму струи, ударившей в дно чайника, звяканью кастрюли и стуку хаси, вдруг ощутила невероятную усталость. Она постаралась вспомнить, сколько раз в Китае для нее кто-то готовил, сколько раз ее приглашали отобедать, и не отыскала в памяти ни единого случая. Фиби присела на кровать, ощутив жесткость тонкого матраса. В открытое окно лился уличный шум – нескончаемое бибиканье мотороллеров и рык автобусов. От прохладного ветерка в комнате было свежо. Фиби смотрела на Яньянь, которую еще не разглядела толком, – высокая худая девушка, такую многие назвали бы тощей, сильно сутулилась, что ее портило, превращая в молодую горбунью. С ее ростом она могла бы выглядеть эффектной красавицей, а так смотрелась очень невыразительно. Пожалуй, осанке и уходу за волосами ей стоило бы поучиться у Фиби. Грязные спутанные пряди падали на лицо, придавая ей вид ребенка, только что пробудившегося от страшного сна.

Она ощутила новый прилив надежды. Джорди?.. Может быть, ему пришла в голову та же мысль, что и ей, когда он узнал о похищении Давида?..

Шарли нашла в себе силы, по-прежнему не отрываясь, смотреть в глаза Кольбера, чтобы не выдать своего волнения. Одновременно боковым зрением она старалась отыскать хоть что-нибудь, что могло бы послужить оружием или средством защиты. Пистолет Кольбер у нее отобрал, и она не успела разглядеть, куда он его дел. Сунул за пояс?..

– Давай, ешь. – Яньянь села на кровать и подала Фиби пластиковую тарелку с лапшой быстрого приготовления, сдобренной морепродуктами. К полоскам теста прилипли кусочки неаккуратно снятой бумажной упаковки. – Во, гляди! – Яньянь показала дешевенькую игрушку – синий брелок в виде кошки; потянешь за леску – и зверек, вскинув палочки-хаси к усатой мордочке, жадно поедает пластиковую лапшу. – Бесплатный сувенир, лежал в пакете. Держи, это будет твой шанхайский талисман, он поможет тебе получить лучшую на свете работу.

— Твоего сына тебе ужасно не хватает, правда?

Чтобы не обижать хозяйку, Фиби спрятала никчемный брелок в сумку и потыкала палочками в лапшу, в которой медленно распускались кусочки сушеных овощей, неотличимых друг от друга. Со стройки донеслись тяжелые удары сваебойного копёра, отдававшиеся во всем теле.

Это был удар прямо в сердце.

В дневнике она записала:

— Где он? С ним… все в порядке? — Шарли готова была проклинать себя за этот жалобный, умоляющий тон, но последний вопрос жег ей губы с того самого момента, как она сюда попала. Теперь у Кольбера было очевидное преимущество перед ней, и она сама дала ему в руки лишний козырь.

Неистовствуют дождь и ветер, меня трясет и мотает, но я должна выдержать и подняться.


* * *

— Понятия не имею… Меня это не интересует. Я к нему даже не заходил. Ты ведь и сама знаешь, на что он способен, не так ли?

И Кольбер засмеялся странным смехом, похожим на визг. Шарли ощутила во рту горький привкус желчи. В этот момент она испытывала к своему врагу чистую, беспримесную ненависть. Не за то, что он сделал с ней, а за то, что он сделал с Фабианом, с Брижитт и вот теперь — с Давидом. Именно этот человек был причиной всех ее бед. Пусть даже и не имел никакого отношения к ее «лечению» с помощью допамнезина.

— Ты хочешь знать, жив он или мертв, да? В конце концов, кто поручится, что я не прикончил его сразу же?

Фиби пошла на рынок поддельных товаров в научно-технологическом парке Чжуншань, хотя слышала, что фальшивки дешевле покупать в интернете. Но она знала и другое: нужно своими глазами увидеть стильную вещь, чтобы понять, подойдет ли эта роскошь тебе. Фиби заходила в лавку, изображала заинтересованность каким-нибудь товаром, а затем направлялась к выходу, ни секунды не сомневаясь, что хозяин кинется следом и сбавит цену, поскольку его соседи-конкуренты предлагали точно такой же ассортимент. Сперва она выбрала кошелек из блестящей красной кожи, снабженный золотистой застежкой и даже уложенный в коробку с надписью золотыми буквами «Изготовлено в Италии». Торгуясь с продавцом, Фиби сказала: «Вам хватает наглости утверждать, будто изделие итальянское, хотя это явная подделка?» «Помилуйте, сударыня, вещь настоящая! – обиделся торговец. – Или вы не знаете, что в Италии полно фабрик, которыми владеют китайцы, и на этих фабриках полно китайских рабочих, производящих уйму роскошных товаров?» Фиби не очень-то ему поверила, было трудно представить, что именно китайские работяги, заполонившие итальянские города, шьют одежду и сумки, а собственно итальянцы не имеют к ним никакого отношения. Хотя кто его знает, может, и впрямь ей досталась подлинная вещица зарубежного производства. Потом внимание ее привлекли клетчатый шарф и большой платок из стопроцентного кашемира, и, поскольку зима была на подходе, даже возникла мысль о покупке модного яркого пуховика, в котором она будет выглядеть энергичной и спортивной, словно только что вернулась с дорогого заснеженного курорта где-нибудь на Хоккайдо.

И снова этот жуткий визгливый смех…

Шарли почувствовала, как мир вокруг нее зашатался, вот-вот готовый рухнуть.

Напоследок она занялась выбором сумки – главного атрибута, по которому все о ней будут судить. Еще издали разглядев эту деталь, люди сделают вывод о наличии или отсутствии стиля у ее хозяйки. Фиби знала точно, какую сумку хочет – самую модную и «оригинальную» из всех подделок. Отдельные продавцы подозревали в ней шпионку, засланную торговым управлением, и лишь после допроса с пристрастием допускали ее к своим запасам. Преграды на пути к заветной сумке только усиливали волнение, словно речь шла о покупке редкой эксклюзивной вещи, пусть и поддельной. Наконец один лавочник отодвинул фальшивую стену с полками, за которой открылось потайное помещение, полное обычных сумок, и вход в каморку, где хранилась вожделенная мечта. Две покупательницы в деловых костюмах внимательно осматривали стильные сумки отменного качества. Оказавшись в тайнике вместе с эффектными дамами с умелым макияжем, Фиби почувствовала себя с ними на равных. Здесь были сумки только одной фирмы, «Луи Виттон», но самых разных моделей, и от знаменитой яркой монограммы, смотревшей со всех полок, просто кружилась голова. Хоть и подделки, стоили они дорого, и Фиби долго выбирала, прежде чем остановилась на самом скромном варианте. «И все равно она прекрасна», – думала Фиби, покидая магазин с висевшей на плече новой сумкой, в которую переложила содержимое старой, выбросив в урну всякую ненужную дрянь: тюбик с засохшей помадой, треснувшее зеркальце, пропуск со старой работы в Гуанчжоу. И зачем столько времени таскала с собою эту мертвечину?

«Джорди, где ты? Как я могла настолько обезуметь, чтобы посчитать себя способной в одиночку…»

— Впрочем, это можно выяснить, — продолжал Кольбер. — Я ведь знаю, где он сейчас.

Она зашла в интернет-кафе и создала себе новые профили в двух мессенджерах ради общения онлайн вообще и с мужчинами в частности. Порывшись в галерее телефона, Фиби нашла свое самое удачное фото, сделанное в Гуанчжоу в парке Юэсю на фоне деревьев и прудов. Глядя на этот снимок, никто в жизни не подумает о фабричной работнице-иммигрантке. Тот день помнился хорошо. Она ушла с одной работы и готовилась приступить к другой, но пока у нее были два выходных и немного денег. Надев красивые джинсы и цветастую майку, на метро она поехала в парк, словно собиралась провести день с друзьями, которых у нее не было. Купила себе патбинсу[14] и гуляла возле прудов, где художники акварелью рисовали золотых рыбок и холмистые пейзажи, а маслом – портреты голливудских кинозвезд. Повсюду были парочки и семейные компании, и она, несмотря на свое одиночество, среди них себя чувствовала своей, личностью с прошлым и будущим, у которой, как у всех вокруг, жизнь с каждым днем будет только лучше. Возле пруда с лодочным причалом она села в тени бамбуковой рощицы. Ничего, что одна, все хорошо, она счастлива. Она достала телефон и, чуть приподняв подбородок, чтобы подчеркнуть свою изящную шею, сделала селфи. Кадр вышел неудачным – от солнца она щурилась. Второй дубль ей тоже не понравился. Старик, продававший билеты на гребные лодки, предложил ей свою помощь. «Не бойтесь, – сказал он, – за услугу я не стану набиваться вам в мужья».

Он играет с ней? Хочет предложить ей сделку?..

Лодочник долго разглядывал телефон – он, похоже, не знал, как включить камеру, но потом вдруг заявил: «Старье. Три года назад такой был у моего внука, он еще учился в школе». Она рассмеялась, и вышло прекрасное естественное фото, на котором она прямо-таки лучилась грядущим счастьем.

И вдруг она все поняла. Ему нужна была не только она, а еще и… Ну да, ведь теперь он тоже знал про лотерейный билет!

Для профиля в мессенджере такая фотография, сделанная во время прогулки с подругой, а то и с кавалером, в самый раз. На снимке она выглядит желанной, это вам не размытое селфи, на котором объект, запрокинув голову, смотрит в глазок камеры, как бы извещая зрителей: у меня никого нет. В сведениях о себе Фиби написала: «Заинтересована в профессиональном и карьерном росте, имеется опыт поездок и работы за рубежом». Указала свой истинный возраст и поведала о желании встречаться с респектабельным успешным мужчиной.

— Пойдем проверим, Шарли. Вместе. Так уж и быть, я разрешу тебе заглянуть в палату и лично выяснить, как обстоят дела. Это не будет тебе ничего стоить. Ну почти ничего. Всего каких-то тридцать четыре лимона.

Едва она опубликовала свой профиль, как посыпались предложения от мужчин, хотевших познакомиться ближе. Фиби оторопела, она и представить не могла, что окажется столь популярна. Внезапно Шанхай наполнился уймой друзей и потенциальных партнеров. Фиби принялась отвечать наиболее подходящим кандидатам, пытаясь одновременно вести несколько диалогов, но это было трудно, и она, не привыкшая так много печатать, понимала, что ляпает ошибки. «Извините, что задержалась с ответом», – писала она корреспондентам, уже проявлявшим нетерпение. Общение с незнакомыми, по сути, мужчинами, которые могли оказаться богатыми, красивыми и успешными, очень будоражило.

Снизу опять донесся шум. Неужели Кольбер и правда ничего не слышит?..

Однако вскоре выяснилось, что бо́льшая часть откликов исходит от школьников и студентов, решивших, по их собственному признанию, слегка позабавиться с симпатичной девушкой и вовсе не помышлявших о встрече. Злая на сорванцов, заставивших потратить время впустую, Фиби всех их заблокировала. Ее интересовали состоявшиеся мужчины, а не прыщавые юнцы. Некоторые кандидаты сперва выглядели вполне прилично, но в переписке проявлялось, что они – совсем не то:

Но, судя по всему, так и было — он слишком упивался своим триумфом.

По правде, я женат и просто ищу развлечений.
Вообще-то мне не 29, а 61, но я еще в хорошей форме.
Клянусь, я езжу на «феррари» и обитаю в роскошном пентхаусе, но ко мне нельзя, потому что я живу с бабушкой и она не разрешает водить девушек. Только не подумай, что я какой-нибудь работяга.
Я веду успешный сетевой бизнес, однако сейчас у меня нехватка наличности. Не могла бы ты одолжить мне 2000 юаней? Верну на первом же свидании.
Мне плевать, какое мороженое ты любишь. Вот прям сейчас я представляю, как задираю твою юбку, беру тебя за ляжку и поднимаюсь выше до самой…


Нужно торговаться. У нее был главный козырь в рукаве — лотерейный билет.

— А что потом? — спокойно спросила она. — Где гарантия, что ты дашь моему сыну спокойно уйти?

Некоторые мужчины, не получив немедленный ответ, становились наглы и писали гадости. Но как тут ответишь всем сразу, вдобавок еще и пальцы не попадают по кнопкам? Вскоре в общей массе Фиби уже отличала образованных мужчин, которые печатали очень быстро, но они-то и выделялись откровенной похабщиной. Были и такие, кто вначале казался милым, а потом выяснялось, что готовится какой-то обман. Какой именно, не понять, но что-то нехорошее уж точно. Фиби слышала кучу историй о прохиндеях и вовсе не хотела пасть их жертвой.

Он холодно взглянул на нее и сильнее стиснул пальцы на ее горле — словно для того, чтобы напомнить, кто контролирует эту игру.

И тут внизу раздался звонок мобильного телефона.

Одного за другим она удаляла новообретенных «друзей», пока в списке контактов не осталось всего два человека, которые, написав «Привет, как дела?», еще не успели выставить себя жуликами с грязными помыслами. Продолжали поступать сообщения, авторы которых, даже не поздоровавшись, бысстыдно предлагали физическую близость. Скорее всего, это были старшеклассники, но, возможно, и озабоченные отцы семейства в возрасте. Ясное дело, они клевали на миловидное лицо на фото, и, наверное, лучше бы заменить его нейтральной картинкой, каким-нибудь мультяшным персонажем вроде накачанного супермена, который отвадит всякого с нечистыми намерениями. Надо уподобиться прочим обитателям киберпространства, что прячутся за чужим изображением. Фиби мешкала, глядя на свое фото, где глаза ее сияли весельем и надеждой, а буйная зелень, служившая фоном, напоминала о родине. Рука не поднималась удалить этот снимок. Нет, пусть весь Шанхай видит не какую-то блеклую тень, а именно ее, Фиби Чэнь Айпин.

72

Она посмотрела на часы, фальшивую «Омегу» последней модели. Без пяти семь вечера. Неужели в интернет-кафе она просидела почти четыре часа? На случай, если подделка врет, Фиби сверилась с часами в компьютере. Нет, все верно, 18:55. Напоследок она кинула взгляд на свою фотографию, и тут на экране выскочило новое сообщение. Привет, крошка. Мне глянулась твоя фотка. Поболтаем? Я думаю, мы состыкуемся. Фиби закрыла страницу и вышла из Сети.

Тома буквально подпрыгнул, услышав этот звук, и торопливо достал из внутреннего кармана мобильник, чтобы отключить. Но перед этим он все же проверил, кто звонил. Орели.

В квартире было темно, Яньянь спала, укутавшись в тонкое одеяло. В открытое окно сочилась зябкая прохлада. Внизу мигали красные и бледно-золотистые огоньки машин. На уличных прилавках горели фонари, с жаровен поднимались султанчики дыма, уплывая в вечерний воздух.

Затем снова схватил пистолет и продолжал путь в полумраке центрального холла.

Ему было не по себе. Да что там, чертовски страшно.

– Где тебя так долго носило? – тихо спросила Яньянь.

Страх охватил его, едва лишь Тома переступил порог. Белые чехлы на мебели, в темноте похожие на привидения, слабый свет, сочившийся через отверстия в ставнях, в лучах которого кружилась многолетняя пыль, гнетущая атмосфера, пронизанная отчаянием и трагедиями прошлых лет, — все это создавало ощущение угрозы, неясной, но вполне реальной.

– Искала работу. Чего ты рано улеглась? Еще и восьми нет.

– Сегодня я вообще не вставала.

Тома шел, держа пистолет наготове, стараясь ступать как можно бесшумнее. Он слишком хорошо знал правила и не мог не отдавать себе отчет, что нарушил их: единственным оправданием незаконного вторжения могла служить лишь интуитивная догадка о том, что похищенный ребенок находится здесь, хотя и в этом случае его могли обвинить в том, что он не дождался подкрепления. И это не говоря уже о его принадлежности к ГИС и об отсутствии опыта — и то и другое могло дорого ему обойтись. Подумать только: парень из ГИС, вместо того чтобы протирать штаны в своем кабинете на набережной Орсей, с оружием в руках незаконно проникает в частные владения, где могут находиться преступники, да еще при этом оказывается таким идиотом, что забывает отключить мобильник!

– Ой, не начинай. – Фиби подсела на кровать. – Что будем делать?

И вот теперь он чувствовал страх. Настоящий. Тот самый, которого никогда не испытывают киношные полицейские, но от которого у полицейских реальных встают дыбом волосы на затылке, а яйца сжимаются до размера виноградин. Потому что следы привели его к трупу пожилого мужчины с перерезанным горлом. А сейчас он услышал голоса, донесшиеся со второго этажа. Кажется, один был мужской, другой — женский. Значит, звонок его мобильника тоже кто-то услышал.

В темноте огромный котлован внизу казался черной бездной, готовой поглотить подъемные краны и бульдозеры. А может, и весь этот дом со всеми его обитателями.

Тома нырнул в темный боковой коридор. Подождал несколько минут. Затем вернулся в холл. Здесь было по-прежнему пусто. С верхних этажей не доносилось ни звука. Во всей клинике «Надежда» стояла пугающая тишина. Несмотря на холод, почти такой же, как на улице, Тома чувствовал, как по спине стекают капли пота.

– Поднимайся, я приготовлю ужин, – сказала Фиби и включила потолочный неоновый светильник, заливший комнату неприятным мертвенным светом. Яньянь села в кровати и, подтянув колени к груди, прикрыла глаза козырьком руки. – Извини, опять лапша быстрого приготовления, ничего другого нет.

Надо было подниматься. Отступать он уже не мог.

– Все лучше, чем пировать в одиночестве.

Пытаясь придать себе храбрости, Тома быстро заскользил вдоль стены к центральной лестнице. Когда он уже поставил ногу на нижнюю ступеньку, металлический клацающий звук, донесшийся откуда-то сбоку, заставил его вздрогнуть. Он повернул голову. Прямо перед ним высился массивный темный силуэт, возникший словно из ниоткуда.

После ужина, когда Яньянь опять свернулась в постели, Фиби открыла «Журнал тайного “Я”». Уже несколько дней она ничего не записывала. Ровное, почти неслышное дыхание соседки говорило, что она еще не спит. Чтобы повериться дневнику, требовалось полное одиночество, Фиби привыкла оставаться наедине со своими страхами. Без свидетелей она могла позволить себе быть какой угодно слабой и робкой. Выключив свет, Фиби ждала в темноте. Наконец раздалось сопение, известившее, что соседка уснула, и тогда она, подсвечивая себе фонариком телефона, в призрачном голубоватом свете начеркала несколько строк.

Время летит, Фиби Чэнь Айпин, ты терпишь поражение. В Шанхае ты другой человек и должна отважиться на то, чего прежде не делала. Забудь, кем ты была, забудь, кто ты есть. Стань иной.


73

Услышав звонок мобильника, Кольбер окаменел.

6

Так же как Шарли, он прислушался. Тишина. Пять секунд… десять… двадцать… Он немного ослабил хватку на ее горле. Шарли воспользовалась этим, чтобы едва заметно повернуть голову в поисках подходящего предмета, который мог бы стать оружием.

胜任愉快

Она заметила маленький ночник у изголовья кровати. До него было около трех метров. Казалось бы, пустяк. Но в данной ситуации они казались пропастью.

Всякую свою обязанность исполняй радостно

С первого этажа донесся топот ног, и сразу вслед за ним — крик боли, эхом разнесшийся по коридорам.

С приближением Праздника весны резко похолодало. По утрам Джастин разглядывал обледенелые перила балкона и водостоки, украшенные причудливыми наростами, похожими на сверкающую грибковую плесень. Листья растений в кадках, покрытые блестящей ледяной коркой, напоминали елочные игрушки. В солнечные дни сосульки слегка подтаивали, и Джастин подолгу стоял у окна, глядя на неспешную капель, порождавшую лужицы на цементном полу балкона. Однако чаще незыблемые льдины просто чуть-чуть посверкивали наперекор бледной, укутанной в снега пасмурности.

— Что за…

Поразительно — но в этот момент убийца отпустил ее и сделал шаг в сторону. Сейчас или никогда!

Уже пять дней Джастин не выходил из дома даже в магазин в конце улицы, чтобы прикупить воды и лапши быстрого приготовления. Не хотелось обменивать ласковое тепло квартиры на уличную холодрыгу. Поняв, что он вообще не покидает жилище, обеспокоенная айи теперь приходила через день, приносила воду и продукты, тем самым избавив его от необходимости вылазок и любого общения, что Джастина вполне устраивало. Из гостиной заслышав, как отпирается первая из тяжелых двойных дверей, он отступал в безопасность своей спальни, зная, что уборщица не войдет в его логово. Улегшись в кровать, он по звукам определял ее перемещения: вот она ахнула, ступив в духоту квартиры; теперь прошла на кухню и пустила воду в мойке; издала ошеломленный и даже слегка гадливый возглас, увидев столешницу, заваленную объедками; вот в гостиной сдвигает стулья, ножки которых скребут по половицам, и беззвучно протирает журнальный столик. Но вот наконец-то уходит, с третьей попытки закрыв дверь, вечно цепляющуюся за коврик на входе. И снова он один.

За семь лет жизни с Тевенненом она научилась уклоняться от ударов или терпеть их лучше, чем кто бы то ни был. Семь лет почти непрерывных побоев научили ее, какие точки на человеческом теле самые уязвимые, какие удары самые болезненные. Часто, строя в мечтах планы мести, Шарли представляла себя наносящей эти удары, а не получающей их. Сколько раз ей хотелось врезать Тевеннену, и она с трудом удерживалась в последнюю секунду!..

Иногда на кухонном столе лежала записка с вопросом, не надо ли чего-нибудь, и он, ответив «Спасибо, все прекрасно», рядышком оставлял деньги. Джастин был признателен за заботу, но мысль об общении с кем бы то ни было, даже с ненавязчивой пожилой уборщицей в очках, казалась невыносимой.

Когда внизу раздались два выстрела, она поняла, что момент настал. Одним прыжком она оказалась у кровати и схватила лампу.

Под воздействием адреналина ее движения оказались еще более быстрыми и скоординированными, чем она ожидала. Крепко обхватив ножку лампы, она размахнулась и нанесла Кольберу удар, который пришелся между ухом и виском. Он оказался таким сильным, что боль пронзила ее руку от запястья до плеча.

Судя по шуму в доме – топоту детских ног на лестнице, взрывам оживленных разговоров в коридорах и грохоту сумок на колесиках, груженных продуктами, – народ готовился к встрече Нового года. Иногда доносилось пение караоке или хоровое, когда старческие скрипучие голоса сплетались с мультяшно радостными детскими, либо слышался одинокий женский голос, удивительно чистый и печальный, порою осекавшийся. Джастин ненавидел этот голос, который лез ему в уши и проникал в самое его нутро, как будто стараясь овладеть его личностью. Голос разнился с иными звуками, безликими и далекими, тем, что был интимен и настырен, но, к счастью, никогда не звучал слишком долго. Определить местоположение шумов было невозможно, их отголоски слышались за любой стеной и во всех трубах.

Хлопок взорвавшейся лампочки, брызги крови, звон осколков разбитого абажура…

Кольбер зашатался, инстинктивно схватившись за пораженное место. Револьвер выпал из его руки.

Джастин думал о том, чем сейчас заняты его родные, у которых встреча Нового года была хорошо поставленным ритуалом, отрадным в своей предсказуемости. В особняк доставляли нечеловеческие объемы провизии, поставщики готовили застолье на открытом воздухе, которое проходило в первые праздничные дни следом за семейным ужином в канун Нового года. Мать изображала неимоверную усталость от организационных хлопот, хотя при ее нелюбви к физическому труду отягощалась лишь телефонными звонками флористам и кондитерам, предоставляя слугам заниматься приемкой продуктов, а также расстановкой столов и стульев. Вообще-то в последние годы праздничный семейный ужин проходил в ресторане – мать говорила, что испытанная прислуга состарилась, а молодым индонезийкам и филиппинкам, о которых рассказывали всякие ужасы (кражи фамильных драгоценностей, сумасшедшие счета за звонки в Манилу, убийства хозяев в их собственном доме), веры нету. В китайском ресторане фешенебельного отеля, где был заказан кабинет, двенадцать человек в полном молчании усаживались за большой стол, уставленный блюдами, добрая половина которых к концу вечера оставалась нетронутой. «Нам невероятно повезло иметь такую семью, как наша», – по завершении трапезы произносил отец. На памяти Джастина он говорил это каждый год. Наверное, экстравагантные пиршества, на которых подавались птичьи гнезда, суп из акульих плавников, поросята целиком, свежайшие новозеландские морские ушки и странные, неузнаваемые океанические твари, после краха семейного бизнеса канули в прошлое. Видимо, застолье стало гораздо скромнее, если имело место вообще. Представлялись злобные упреки: в потере состояния и старшего сына мать винит отца, брат винит мать, бабушка винит дядю.

Шарли бросилась на пол, пытаясь дотянуться до оружия, и в следующий миг Кольбер рухнул прямо на нее. Она успела лишь обхватить дуло револьвера и, собрав последние силы, ударила своего противника рукояткой по голове. Второй удар лишил его сознания. Шарли ощутила, как под рукояткой что-то хрустнуло.

Однако не стоило себя обманывать. В своих несчастьях родные винят не друг друга, но его. Он скрылся, он их подвел, он не откликнулся на призывы о помощи, он эгоист, ввергший их в беду. Эта цепь рассуждений была так знакома, что порой Джастин и сам ее принимал. Во всем виноват он один.

Тело Кольбера придавило ее к полу мертвым грузом. Шарли с трудом освободилась от него, поднялась на ноги и несколько раз глубоко вдохнула воздух. Взглянув на неподвижное тело, распростертое у ее ног, она почувствовала, как в ней вновь поднимается волна ярости. Она уже навела револьвер на голову своего врага, как вдруг раздался крик:

— Ма-а-а-ма-а-ааа!..

Глядя в окно на контуры странно застывшего города – заиндевелые деревья, поземка на улицах, – Джастин вспомнил семейную встречу Нового года, которая однажды прошла в Саппоро. Ему почти сравнялось тринадцать, он был достаточно взрослый, чтобы ощутить туман беспокойства, окутавший родителей, и понять, что путешествие их больше похоже на бегство. Решение о поездке в Японию было принято незадолго до Нового года, когда подготовка к традиционному празднованию уже шла полным ходом. Никто не объяснил причину спешной перемены планов, породившую лихорадочный поиск шерстяных свитеров и пуховиков, которым руководила охваченная тревогой экономка – вдруг с прошлогодней поездки в Канаду дети из них выросли? Мать только и сказала: «Давно хотелось встретить Новый год в снегах». Джастин прекрасно понял это заявление, сделанное на семейном эзоповом языке, полном завуалированных намеков: что-то не так, причем не так настолько, что в праздник приходится уезжать из дома.

Давид!

Давид звал ее! Он был жив!

Снег, уютно укрывший длинные прямые проспекты Саппоро и окружающий горный пейзаж, казался непреходящим. Морозный воздух щипал ноздри и, обжигая гортань, проникал в легкие, трескались губы, ныли пальцы – жидкая тропическая кровь не справлялась со стужей. Однако Джастин не роптал, ибо вездесущий снег как будто всех в семье успокоил, уняв невысказанные тревоги. А вот маленький брат переносил холод плохо, он хныкал и куксился, отказываясь покидать гостиничный номер. Джастин подметил, что родители избегают друг друга: мать с особым вниманием пестовала младшего сына, отец не расставался с бумагами даже за завтраком и, поглощая рисовую кашу, просматривал неразборчивые счета, не удостоив взглядом домочадцев.

Она выбежала в коридор и помчалась на звук голоса, не обращая внимания на боль во всем теле — в плече, в колене, ушибленном при падении на пол, в горле, которое горело как в огне…

— Ма-а-м-а-а-ааа!

Она бежала на этот голос, забыв обо всем — о Кольбере, о звонке чьего-то мобильника внизу, о криках и выстрелах… Бежала, не разбирая дороги, иногда поднимая тучи пыли от случайно задетой шторы или мебельного чехла…

«Вечером я поведу вашу маму на ужин в ресторане», – как-то раз, не отрываясь от бумаг, сказал отец, и Джастин распознал в этих словах нечто вроде извинения, на какое только был способен его родитель. Шестилетний братец закатил истерику, не желая доедать яйца, а потом начал шумно скоблить подгоревший гренок, сыпля темные крошки на кремовую скатерть. «Нет, не получится, – ответила мать, – я вся изведусь, если оставлю малыша без присмотра». Джастин попытался отыскать в ее тоне следы благодарности или огорчения, но уловил одно лишь тревожное безмолвие, всегда сопутствовавшее родительским ссорам. За окном безоблачное небо источало тусклый зимний свет. Хорошо, что мы в чужих краях, думал Джастин. Казалось, семейные неурядицы легче пережить вдали от дома, в незнакомом месте, погребенном в снегах.

Третий этаж!.. Он был в одной из палат третьего этажа!..

— Давид! Я иду, радость моя!.. Давид!..

Мать неотрывно возилась с младшим сыном, отец все глубже погрязал в работе, и потому Джастин познавал диковины Саппоро вместе с Шестым дядюшкой, который нередко сопровождал их в поездках, помогая управиться с детьми, но, главное, беря на себя все дорожные хлопоты – заказ билетов, выбор лучших номеров в отелях, посадку в самолет, минуя очереди, поиск отменных ресторанов. Похоже, у него везде были знакомые – деловые партнеры и друзья друзей, готовые провести экскурсию по городу или одолжить машину с шофером. Он, общительный, настойчивый, дерзкий в шутках на грани приличия, но неизменно добродушный толстяк, «хорошо ладил с людьми». Дядюшка, который флиртовал с гостиничными администраторшами и улещивал начальников авиакомпаний, всегда получал желаемое. Самый молодой из дядьев, всего на двенадцать лет старше племянника, он, однако, был из мира взрослых, и Джастин это понимал, несмотря на детские дразнилки, которыми обменивался с дядюшкой.

Она нашла его в одной из палат восточного крыла — и когда наконец распахнула дверь…

— Мама!..

На Снежный фестиваль[15] они отправились вдвоем, оставив в гостинице слабака братца и неповоротливых стариков-родителей. На кусачем морозе одолевать сугробы, чувствуя, как снег набивается в ботинки, было настоящим приключением.

…почувствовала, как под ее ногами буквально разверзлась бездна отчаяния и вины.

– Ох и получу же я за то, что увел тебя! – смеялся Шестой дядя, разглядывая фантастические ледяные скульптуры. – Твоя матушка оторвет мне голову, увидев свое до костей промерзшее чадо!.. Смотри-ка, ты ее помнишь?

Они его привязали!.. Давид, чье бледное личико, залитое слезами, было едва различимо среди окружающей белизны абсолютно голых больничных стен, был привязан к кровати, словно буйнопомешанный!.. Ее малыш!.. Такой хрупкий!.. Да как они посмели!..

Он показал на возведенную из снега падающую Пизанскую башню, которую они видели в прошлую отпускную поездку. А еще здесь были пирамиды в натуральную величину, точная копия храма Кинкаку-дзи в Киото, устрашающие великаны-людоеды и мохнатые белые медведи, стадо длинношеих динозавров, гора Рашмор с четырьмя нераспознаваемыми головами, эскимосы и пингвины, тропический пейзаж с пальмами и загорающими на пляже курортниками – все из снега и льда, отливающего бледно-голубым светом. Как все непривычные к снегу люди, Джастин с дядей играли в снежки и ныряли в снежное море, изумляясь его хрусткой рассыпчатости. Распухшие на морозе пальцы немели, но Джастин уже не замечал холода, в нем будто прибавлялось сил, когда он мчался по идеально ровному снежному каналу, уводившему к голландской ветряной мельнице.

Она бросилась к нему и принялась лихорадочно развязывать путы. Освободив сына, она крепко прижала его к груди:

– Экий ты, черт возьми, живчик! – выговорил запыхавшийся дядя, еле догнав его. – Твоя бабушка все зудит, что мне надо похудеть, но вот жирок и пригодился – защищает от холодрыги.

— Все позади, мой хороший, все позади… Тебе больно?.. У тебя где-нибудь болит? Что они с тобой сделали?

На неприметной улочке они отыскали неярко освещенный ресторан, рекомендованный дядиным местным знакомцем как заведение с лучшей кухней в округе. С мороза маленький теплый зал, в котором вкусно пахло деревом, показался восхитительным. По семейному обычаю они заказали массу всякой еды, а дядюшка велел подать еще бутылку саке, для одного, пожалуй, слишком большую.

Вместо ответа Давид разрыдался. Слезы и страх копились в нем так долго, что больше он не мог их сдерживать.

– Отличная вышла поездка. – В очередной раз наполняя маленькую чашку, дядя не рассчитал ее размер и пролил саке на гладкую лакированную столешницу. – Слава богу, ты здесь, поскольку твои предки чертовски занудливы.

— Ты можешь идти, радость моя? Скажи маме… Если нет, мама тебя понесет…

Джастин улыбнулся. Только Шестой дядя позволял себе так непочтительно отзываться о его родителях, скрывая свое уважение к ним, если оно имелось, под толстым слоем грубых шуток.

Шарли сама не замечала, что начинает говорить с сыном так, словно ему не больше двух-трех лет.

— Да… — наконец с трудом произнес он. — Они… они ничего не сделали. Я не знаю, что они хотели потом сделать… но они не успели.

– Ума не приложу, как они сумели взрастить такого веселого и крепкого парня вроде тебя. Будь ты чуть постарше, я бы налил тебе выпить, пока никто не видит. Ну что, плеснуть тебе в чай? Нет-нет, ни в коем случае! Даже я не поступлю так с любимым племянником. Хотя ты всегда был старше своих лет, и мне плевать, если б ты вдруг напился. Я опасаюсь одного – ядовитого жала твоей мамаши. Кстати, о выпивке, сам-то я, кажись, уже здорово навалтузился.

Шарли с трудом отогнала кошмарные видения — над ее сыном собирались проводить какие-то ужасные опыты, как над лабораторным мышонком…

Джастин возился с куском баранины на ломте поджаренного хлеба, что, шипя, остывали на стоявшей перед ним сковородке в виде шлема. Шестой дядя сказал, что блюдо называется «Чингисхан», поскольку сковорода в точности повторяет форму боевого шлема древнего монгольского полководца, но Джастин ему не поверил – дядюшка был кладезем невероятных, завиральных историй. Иногда казалось, что они помогают ему пережить гнетущую атмосферу семейной трапезы, за столом только он говорил что-нибудь смешное, и шуткам его смеялся только Джастин, который с недавних пор начал понимать, что дядюшкины байки адресованы именно ему. Крепло убеждение, что родственник осторожно тянется к нему, но он не постигал – зачем. Общество весельчака радовало, однако неясность тревожила. Несмотря на личину комика, Шестой дядя тоже изъяснялся на семейном языке недомолвок, предполагавшем угадывание того, что не произносится вслух.

Больше никогда! Ни-ког-да!

– Знаешь, чем я займусь на пенсии? – продолжил дядя. – Куплю офигенно большую ферму на Тасмании[16] и уеду с концами. Говорят, земля там стоит сущие гроши. Вот и буду жить-поживать себе на огромном ранчо с овцами и коровами.

Она осторожно стерла слезы с его щек:

– Ты же ничего не знаешь о домашней скотине.

— Пойдем, Давид. Возьми маму за руку. Уйдем отсюда поскорее!

Давид с трудом встал с кровати, слегка пошатываясь, — наверняка от снотворного и от общей слабости, подумала Шарли. Эти мерзавцы даже не подумали о том, чтобы дать ему поесть!

– А что тут сложного? – Дядюшка опять перелил саке через край чашки и посмотрел на прозрачную лужицу, растекшуюся по столу. – Это, поди, проще сделок с недвижимостью.

Несмотря на то что мать в ней одержала верх над воительницей, та все же не теряла бдительности. В коридор Шарли вышла, левой рукой держа за руку сына, а в правой сжимая револьвер.

Повисло молчание, и Джастин слегка встревожился. Он уже знал, что подобная пауза предвещает некое важное заявление. На семейном языке недоговоренностей это была подготовка к известию, которое станет вехой жизненных перемен, пусть относительно небольших, но тем не менее сдвигов.

Следуя вплотную вдоль стен, они бесшумно спустились на второй этаж. Здесь Шарли остановилась и прислушалась. Она не прикончила Кольбера. В каком состоянии он был сейчас? Каких подвохов можно было ожидать с его стороны? Она не знала, но не хотела допустить ни малейшего риска.

– Тебе известно мое прозвище в деловых кругах? «Умелец». Кое-кто именует Решалой, но Умелец мне нравится больше. Порой даже родственники так меня величают.

На втором этаже стояла полная тишина. Никакого движения в коридоре. Никаких признаков жизни.

Джастин кивнул. Он слышал похвальные отзывы родителя о дядиной хватке и способности распутать щекотливую ситуацию.

Решив наконец, что путь свободен, она повернулась к Давиду и, слегка кивнув, сделала ему знак рукой в направлении первого этажа.

– Каждое поколение нашей семьи нуждается в своем Умельце. До меня им был мой Третий дядя, которого ты не застал. Если б не он, семейный бизнес десять раз рухнул бы, поскольку дед твой был умен, но непрактичен. Чтобы семья имела всякую гламурную фигню, ей требовался рациональный человек. Важны даже мелкие детали, говорил мне Третий дядя. Всему я научился у него. После меня настанет твой черед.

Он кивнул в ответ и начал спускаться по лестнице следом за ней.

В окошко рядом с их столиком виднелись узкий проулок и фонари, загоревшиеся над входом в ресторан. Хоть небо не просматривалось, Джастин сообразил, что стемнело из-за начавшегося снегопада. На флаге, трепетавшем у входных дверей, среди японских иероглифов он разглядел китайское название Хоккайдо – «Остров северного моря», затерянный в холоде край.

По мере того как они приближались к выходу, Шарли чувствовала, как в ней растет нетерпение: бежать! Скорее вырваться на вольный воздух!

– Твой отец считает, что старшему сыну такая работа негожа. Он хочет, чтобы ты, по его примеру, сидел в красивом офисе или считал деньги в Сингапуре. Вот уж работка не бей лежачего! Но какой у нас выбор? Братец твой милый малыш, однако уже сейчас видно, что он напрочь избалованный слабак, который не справится с жизненными трудностями. Ты другой и в его возрасте был гораздо взрослее. Вспомни, что случилось несколько лет назад. Ты подвернул ногу и пару дней хромал. Отец твой взбеленился, решив, что ты притворяешься. И тогда усилием воли ты заставил себя не хромать, никто ни о чем не догадывался, пока врач не обнаружил трещину в лодыжке. Да уж, парень силен! – подумал я. Все промолчали, но всех впечатлило твое мужество. По-моему, дело, скажем прямо, в твоей закваске.

Но нужно было сохранять осторожность: ведь оттуда недавно донеслись два выстрела. Кто там был и что именно произошло? Куда, кстати, подевался неандерталец, который был с Кольбером в доме у озера?..

Джастин опять кивнул. Некоторые уличные вывески были выполнены традиционными китайскими иероглифами[17], и он пытался прочесть названия. «Горная деревня Белая береза». «Чайная Блестящая слива».

На последний вопрос она получила ответ почти сразу: гигант лежал у подножия лестницы, широко раскрыв невидящие глаза, в которых отражался слабый дневной свет. Шарли отвела взгляд от огромного алого пятна, расползшегося у него на груди, и загородила собой Давида, чтобы он не увидел этого зрелища.

— Не смотри туда, радость моя… — прошептала она.

– Понимаешь, ты всегда был на положении старшего сына, шел, так сказать, первым номером, так что чьих ты кровей, не так уж и важно. Мы не настолько старомодны, чтобы придавать значение таким вещам. Однако это объясняет, почему ты, как я уже сказал, отличаешься от брата. В лучшую, честно говоря, сторону. Да, это надо признать! Он станет юристом или бухгалтером, ему, возможно, доверят небольшую часть бизнеса вроде чайных или каучуковых плантаций. А может, будет, как ваш отец, сидеть в конторе – наблюдать за поступлением денег и перебирать счета, прежде чем отправиться в гольф-клуб. Работа для слюнтяев. Ты другой. Ты сильный. Оттого на тебе большая ответственность.

Последние ступеньки… Три… две… одна… Шарли подхватила Давида на руки…

— Закрой глаза!..

Инаковость Джастина и его положение старшего сына были бесспорны. Иногда он задумывался, может ли неродной член семьи пользоваться ее благами, а теперь еще и отвечать за нее, но ни родители, ни сам он никогда не поднимали этот вопрос. С самого начала все было ясно, ему не лгали, пытаясь уберечь от правды: младенцем его приняли в семью, забрав у дальней родственницы, неимущей провинциалки, которую бросил муж и которая не могла одна поднять ребенка. Седьмая вода на киселе, она была в очень дальнем родстве, но, по старой китайской традиции, ее величали кузиной; переезд малыша в новый дом сейчас, на нынешний современный манер, назвали бы не «приемом в семью», но «усыновлением». Родная мать эмигрировала в Канаду, и Джастин мог запросто узнать о ней или даже попросить о встрече. Однако он не чувствовал никакого любопытства, никакой сыновней тяги. В семье к нему относились не просто как к своему ребенку, но он занимал высшее положение первенца, старшего сына, и статус его не изменился даже с появлением на свет младшего брата. Невзирая на происхождение, его место в семье всегда было неоспоримо, и он, бесконечно благодарный за это, желал подчиняться семейным правилам, сражаться за родных и ни в коем случае их не подводить. Напоминаний Шестого дяди отнюдь не требовалось.

…и перенесла через труп.

Оставалось лишь дойти до двери. Они уже были на полпути, как вдруг…

– Держись меня, и я кое-чему тебя научу. Отец хочет, чтобы ты потихоньку приобщался к делам. Что касаемо недвижимости, начинать надо с азов. Вон, видишь, повар так потрошит рыбу, словно создает, мать его за ногу, произведение искусства? А начинал он кухонным уборщиком, который уносил объедки на корм помоечным крысам. И у нас такая же работа. Хочешь застроить жилыми домами весь Ванкувер или Мельбурн? Хочешь заполучить чуток гонконгской гавани, чтобы возвести там офисную башню? Тогда сперва научись разгребать дерьмо, с которым я имею дело. Целые кучи дерьма.