— Да, — с сумрачным видом кивнул Типьер. — Но я бы его не вспомнил, если бы… (он покосился на мать) если бы не эта ночь… А так — у меня как будто что-то сконнектилось…
— При каких обстоятельствах ты его видел в первый раз?
— Это было в прошлую субботу, вечером. У Блоно…
Бертеги вопросительно взглянул на мадам Мансар.
— Это семья наших друзей, — объяснила она. — Иногда по субботам мальчики там остаются на вечер и ночь…
— И что ты видел? — спросил Бертеги, снова поворачиваясь к Типьеру.
— Ну, почти то же самое… Высокого типа в черном. Оттуда, где я был, не было видно лица, но все равно он мне показался… каким-то странным.
— Как это произошло?
— Ну… я пошел на кухню выпить кока-колы… а холодильник у них стоит у окна. Они живут на последнем этаже, а напротив — небольшой такой садик и только один дом, больше никаких по соседству…
Сердце Бертеги учащенно забилось.
— А где живут эти люди? — спросил он у мадам Мансар.
— Квартал Бракеолль.
— Но где именно?
— Рю де Карм, дом тридцать четыре, кажется… тридцать четыре или тридцать два? — спросила она у сына.
Но Бертеги уже не слушал.
Черная тень в окрестностях фермы, где убили быка… Черная тень в парке… И черная тень возле дома Одиль Ле Гаррек!
В мозгу Бертеги пульсировала одни и та же фраза, словно далекое эхо той, которую много лет назад постоянно повторял другой полицейский:
Все сходится! Все сходится!
— И что он делал, тот тип в черном?
— Он уходил… То есть шел от дома через двор, очень быстро. Так быстро, что почти скользил… И его пальто развевалось, как вампирский плащ… Но я не очень хорошо его разглядел. В том дворе всегда темно.
Бертеги кивнул. Он вспомнил удушливый сумрак подвала Одиль Ле Гаррек и темноту, которая сгустилась на улице, когда он выбрался оттуда в компании ее сына.
— Значит, лица ты не разглядел?
— Н-нет…
В голосе мальчика все же слышалась некоторая нерешительность.
— Ты уверен? — настойчиво спросил Бертеги.
Типьер кивнул.
— Ты ничего от меня не скрываешь, Типьер? Можешь сказать все, что знаешь, никто тебя не будет ругать…
Вздох.
— Он вдруг ни с того ни с сего остановился. И тогда я попятился от окна. А когда снова подошел, на улице уже никого не было. Но это все заняло… ну, не знаю… секунд пять.
— А почему ты попятился?
— Ну…
Теперь его черты и манера поведения наконец выглядели детскими. Он даже втянул голову в плечи от смущения.
— Я не хотел увидеть его лицо, — пробормотал мальчик.
Бертеги промолчал, ожидая продолжения.
— Не хотел, потому что не был уверен, что это человек. Я даже не уверен, что на самом деле его видел. Но я чувствовал, что что-то не так.
— То есть? — спросил комиссар.
Типьер снова посмотрел на мать, потом нехотя сказал:
— Когда я его увидел, мне вдруг стало холодно. И этот холод был какой-то… не совсем обычный.
Он вздохнул.
— Поэтому, наверно, я и постарался его забыть и не вспоминал до прошлой ночи. Потому что этот тип, эта тень… он не был похож на живого человека. Он был как будто уже мертвый. Поэтому от него и шел холод… могильный холод.
* * *
Бертеги сел в машину, все еще взволнованный тем, что услышал от младшего сына мадам Мансар, и одновременно довольный, что ему удалось установить связь между тремя разными делами.
Он уже направлялся к выезду из города, когда позвонил Клеман.
— Есть кое-что новенькое, — объявил Бертеги своему медлительному помощнику.
Он вкратце рассказал о своих встречах за сегодняшнее утро, хотя и опустил всю мистику из рассказа маленького свидетеля.
— Я хочу, чтобы ты поторопил экспертов, которые работали в парке, где нашли скейтборд. Пусть еще раз осмотрят там все, прочешут мелким гребнем. Если тот тип действительно был там, он не мог вообще не оставить следов. Должно быть хоть что-то — следы обуви, ворсинки с одежды, что угодно. Если найдут, отправляй их на ферму Моризо.
— Это может занять несколько дней, — сказал Клеман. — К тому же вокруг загона ничего не нашли… Это же ферма…
— Пусть все же попытаются. Мне нужна какая-то деталь, пусть одна-единственная, но такая, чтобы она могла стать связующим звеном… И то же самое — в доме Ле Гаррек. Особенно там! Если мальчишка действительно видел того типа в субботу вечером — надо будет еще уточнить у Блоно, — это будет ключевой элемент для начала официального расследования. Подростки-хулиганы, перерезавшие телефонные провода, это, конечно, неприятно, но это не убийство, даже в самом крайнем случае — непредумышленное… Но вот тип, перерезавший провода в доме, где чуть позже находят труп, и он же — прогуливающийся в окрестностях фермы, где находят убитого быка, а потом — в парке, где подростка насаживают на прутья ограды, как на вертел, — этого более чем достаточно, чтобы искать виновного сразу в трех преступлениях…
— То есть вы думаете, что между тремя этими делами есть связь?
— Да. И ты тоже так думаешь.
Бертеги уже хотел закончить разговор, но спохватился.
— Да, еще одно. Считай, что это моя личная просьба.
Трубка хранила настороженное молчание.
— Я уверен, ты знаешь кого-нибудь, кто разбирается в тех… обрядах, которые здесь совершались. Я хочу, чтобы ты меня просветил на этот счет.
— Обрядах?..
— Думаю, ты меня понял. Клеман. Я знаю факты: «дело Талько», человеческие жертвоприношения… Но мне не хватает деталей. Как именно происходят все эти жертвоприношения, черные мессы и все такое? Каковы… ритуалы? — уточнил Бертеги, пытаясь избавиться от ощущения, что каким-то образом попал на съемочную площадку фильма «Экзорцист» в самый разгар съемок.
— Могу я узнать, зачем вам это нужно?
— Я хочу понять, почему у быка вырезали сердце. Что это означает. Может быть, это какое-то… предупреждение?
Глава 31
Звонок прозвенел в четыре часа, и Бастиан облегченно вздохнул. Во время последнего урока он ничего не слышал и не записывал, словно отделенный от всего остального мира невидимой стеной, — лишь в памяти одна за другой проносились фразы: «Однажды случится ужасное… Лавилль-Сен-Жур хочет тебя… Мы спросим об этом у моего брата…» Целый день он ждал этого момента: когда можно будет выбежать во двор, надеть ролики, вставить в уши наушники, включить айпод и заскользить по аллеям парка до самого дома. Уехать… Забыть.
Он направлялся к выходу из класса, когда Опаль нагнала его и быстро прошептала:
— Иди за мной, только не сразу… чтобы никто не заметил. И избавься от прилипалы…
С самого утра он не переставал удивляться: сразу после разговора на «их» скамейке Опаль убежала, не объяснив ему ни своих загадочных последних слов, ни своего поведения, а на остальных переменах не подходила к нему, лихорадочно набирая эсэмэски на мобильнике. Сезар Мандель, напротив, не отходил от него ни на шаг — под изумленными взглядами других учеников, особенно своей свиты — и донимал разговорами: «Какая у тебя сейчас магическая колода? А какая твоя самая любимая? У тебя приставка Xbox 360? Мне больше нравится PS2. А Top Spin — это действительно что-то! Почти как настоящий теннис!» Словом, всячески набивался в друзья.
Так что, говоря о «прилипале», Опаль, конечно же, имела в виду его, и это слово рассмешило Бастиана, несмотря на то что он был весь в напряжении. Он с трудом подавил желание расхохотаться, понимая, что, если это произойдет, ученики сочтут его вовсе ненормальным.
Но, должно быть, когда он вышел во двор, лицо у него было все-таки странное, потому что близнецы Пероно — два абсолютно одинаковых типа в очках, напоминающих донышки бутылок, и с мощными, словно у щелкунчиков, зубами — с удивлением покосились на него и расступились, давая ему пройти; один из близнецов при этом с хрустом разгрыз лимонный леденец, а другой проглотил свой, апельсиновый, даже не разгрызая (в классе близнецы были знамениты тем, что жить не могли без сладостей, отчего их зубам приходилось работать почти непрерывно).
Бастиан оставил их рыться в рюкзаках в поисках новых леденцов и смешался с толпой учеников, направлявшихся к выходу. Он заметил, как фигурка Опаль скользнула к колоннаде, по другую сторону которой находился еще один, совсем небольшой внутренний дворик, — в «Сент-Экзюпери» было много таких уголков, которые он еще не успел исследовать, — и обернулся: Манделя не было видно. Путь был свободен.
Он проследовал тем же путем, что и Опаль незадолго до него. Теперь желание смеяться полностью исчезло, сменившись любопытством вследствие такого загадочного поведения подружки.
Следом за подругой Бастиан вышел во внутренний дворик — по обе стороны типичного французского сада с фигурно подстриженными деревьями и идеальными клумбами геометрических форм тянулись здания, в которых располагались химические лаборатории, компьютерные и лингафонные классы, — и поискал ее глазами. В этот момент рыжеволосая голова показалась из-за каменной арки.
— Сюда, — почти прошептала Опаль.
Бастиан направился к арке, но Опаль почти тут же исчезла, устремившись вверх по ступенькам. У входа была табличка с обозначением туалетов. Что, туда?!
Безмерно удивленный, он вошел под арку и, поднявшись по ступенькам, вошел в небольшой открытый вестибюль. Действительно, Опаль ждала его там. Возле туалетов. По он предположил, что она хочет подняться на второй этаж по лестнице в глубине вестибюля.
— Зачем ты меня сюда привела?
— Ты все узнаешь через пару минут, — ответила девочка.
Затем, порывшись в рюкзаке, достала два заржавленных ключа на веревочке. Больше не обращая на Бастиана никакого внимания, Опаль с заговорщицким видом приблизилась к двери, на которую он раньше не обратил внимания, — она была похожа на дверь подсобки, где хранятся ведра, тряпки и все в таком роде.
— Давай быстрей, надо успеть, пока нас не заметили.
— Что успеть?
Вместо ответа она дважды повернула ключ в скважине. Дверь открылась, но не в подсобку, а на узкую спиральную лестницу, уходящую вверх.
Из туалета донесся шум спускаемой воды.
— Быстрей! — повторила Опаль.
Ее зеленые глаза никогда не казались Бастиану такими огромными. Не раздумывая, он устремился за подругой. Она мгновенно закрыла за ним дверь.
Затем, прижав палец к губам, наклонилась к замочной скважине и какое-то время прислушивалась.
— Хорошо, — наконец сказала она.
И пошла вверх по лестнице.
Они поднялись на два этажа по неровным ступенькам, освещенным лишь слабым дневным светом, проникавшим снаружи через узкие прорези в стенах, и оказались перед другой дверью. Новый поворот ключа. Затем Опаль толкнула дверь.
Стоя на пороге, Бастиан огляделся. Было слишком темно, чтобы определить истинные размеры помещения, в котором они оказались. Во всяком случае, оно было просторным, но в то же время каким-то приплюснутым — такое ощущение создавалось из-за гигантских балок, пролегавших под потолком, какие можно увидеть на чердаке.
— Что это? — спросил он.
Опаль пожала плечами.
— Не знаю. Говорят, что раньше это было что-то вроде монастырской тюрьмы — монахинь отправляли сюда в наказание. Потом одно время здесь был театральный кружок, но с тех пор, как все перестроили, никто больше сюда не ходит. — Девочка помолчала и добавила: — Кроме нас.
— Кого нас?
— Заходи уже!
Он следом за ней вошел внутрь, слегка обеспокоенный, но в то же время восхищенный тем, что Опаль поделилась с ним своей тайной.
— Ничего не видно…
— Не беспокойся. Я знаю дорогу.
Она повела его мимо нагроможденных в беспорядке предметов: пыльной мебели, рулонов ткани, картонных коробок, вешалок, на которых кое-где висели маскарадные костюмы или пустые плечики, еще какого-то хлама…
Наконец в глубине помещения он увидел два продавленных кресла, между которыми стояла большая коробка, служившая столом. Ту часть помещения, где были кресла и коробка, отгораживала высокая перегородка — кажется, ширма из реквизита кукольного театра.
— Мой персональный уголок, — с гордостью сказала Опаль. И действительно, начала действовать так уверено, словно была у себя дома: зажгла свечу, вставленную в стакан, очистила «стол» — собрала в стопку картонные квадратики с буквами, разложенные вокруг стакана, отбросила в угол пустую бутылку из-под кока-колы…
— Но как ты достала ключи? — спросил Бастиан, слегка досадуя на себя за этот постоянный тон маленького мальчика, который ничего на свете не знает.
Опаль повернулась к нему — на ее лице была немного печальная улыбка.
— Ключи были у моего брата… Он часто сюда приходил. И другие…
— А у него они откуда?
— О, это долгая история… Ну, что стоишь — садись.
Бастиан осторожно сел в низкое продавленное кресло и тут же почувствовал, как в зад впилась пружина.
— Ты часто здесь бываешь? — спросил он, посмотрев на Опаль.
— Каждый раз, когда хочу с ним поговорить.
— С кем?
Пламя свечи, слегка колеблемое потоком воздуха, проникавшим внутрь помещения из разбитого окна, на мгновение взметнулось вверх и осветило лицо девочки. Указывая на квадратики с буквами, Опаль ответила:
— С братом.
Бастиан совсем не знал, что сказать.
— Они скоро придут, — добавила Опаль.
После чего в ее руке неожиданно появилась сигарета. Затем Опаль зажала сигарету в губах и наклонилась к пламени свечи. Затянулась. По какой-то непонятной причине Бастиан ощутил глубокую печаль. Он понимал, что это глупо, но ничего не мог с собой поделать: невыносимо было сознавать, что Опаль принадлежит к числу тех девушек, которые могут, что называется, плохо кончить.
Она закашлялась. Потом протянула другую сигарету.
— Будешь?
Он кивнул, неловко сжал сигарету в пальцах, потом поднес ко рту. Заколебался.
— Ну, втягивай воздух! Как будто тянешь сок через соломинку.
Его рот наполнился горячим и горьким дымом, но Бастиан так его и не вдохнул. Пару секунд подержал его во рту, затем резко выдохнул, почти выплюнул, и перед глазами возникло серое облачко. Хорошо хоть не закашлялся… Но все же он вернул сигарету Опаль с горделивым ощущением того, что мгновенно перескочил несколько лет и почти преодолел дистанцию, отделяющую его от подруги.
Он ничего не сказал, а Опаль ничего не стала спрашивать. Но Бастиан понял, что прошел некое испытание.
— Зачем ты меня сюда привела?
Опаль снова выпустила клуб дыма — он догадался, что ей доставляет удовольствие изображать взрослую женщину. В то же время ее жесты были еще неуверенными: она походила на маленьких девочек, впервые надевших материнские туфли на каблуках и осторожно делающих первые шаги.
— Опаль, так ты мне объяснишь?..
Шум, донесшийся от входной двери, заставил его вздрогнуть и резко вскочить с места.
— Без паники! Это они.
— Они?..
— Да. Showder Society.
Минутой позже «они» появились: кудрявая девушка чуть старше Опаль и молодой человек, худощавый и темноволосый.
— Бастиан, позволь тебе представить двух самых близких друзей моего брата… Анн-Сесиль и Жан-Робен.
Бастиан внимательно разглядывал их. Он вспомнил, что Жан-Робена уже видел в лицее. Впрочем, его было трудно не заметить: одетый в полудендистском, полуготтском стиле, он словно вышел из какого-то клипа Милен Фармер. Своими черными кругами вокруг глаз и андрогинными чертами лица он так же выделялся на фоне остальных учеников, как Клеманс Дюпаль — своими мини-юбками и фигурой секс-бомбы. Анн-Сесиль, напротив, вполне соответствовала местным стандартам: стильные джинсы с не слишком заниженной талией, синий пуловер, круглые очки в металлической оправе. Она в точности походила на большинство остальных учениц второго или первого класса
[11] — зеркальные копии своих матерей, готовящиеся повторить их судьбу после выпуска.
— Привет! — сказал молодой человек, бросая свой рюкзак в угол. — Жан-Робен — это я. Уточняю на всякий случай, если вдруг у тебя возникли сомнения…
Он небрежно протянул Бастиану руку, и тот пожал ее — сначала слабо, потом сильнее, когда молодой человек добавил:
— Жан-Робен дю Мерселак.
Никогда прежде Бастиан не встречал ученика, представлявшегося по фамилии, да еще и с частицей «дю».
— Жан-Робен сейчас во втором классе, — объяснила Опаль, пока молодой человек старался как можно удобнее устроиться на продавленной кушетке. — Если бы мой брат не… в общем, они сейчас были бы в одном классе. Анн-Сесиль самая старшая из нас — она сейчас в первом. И она очень сильная волшебница.
Бастиану показалось, что он ослышался.
— Да, она потомственная чародейка из очень старинного рода, — подтвердил Жан-Робен. — Ее семья состоит в родстве с семьей Талько… это местная аристократическая верхушка. Анн-Сесиль очень способная. И особенно в плане разговоров с умершими. Ведь так, Анн-Сесиль?
Но девушка его не слушала. Она пристально смотрела на Бастиана, не говоря ни слова.
Потом она сняла очки, и Бастиан был удивлен пронзительностью ее взгляда, которую словно еще усиливали отблески пламени в ее темно-ореховых глазах. Анн-Сесиль медленно приблизилась к нему, и Бастиан догадался по почтительному молчанию Опаль и Жан-Робена, что именно Анн-Сесиль — душа их заговорщицкого клана.
Она остановилась рядом с ним — ростом она была лишь немного выше него — и еще раз пристально на него посмотрела. И у Бастиана появилось неприятное ощущение — будто зрачки ее глаз испускают какие-то невидимые лучи, вроде рентгеновских, которыми она просвечивает его насквозь.
Наконец Анн-Сесиль снова надела очки и объявила двум своим друзьям:
— У него есть сила. О да, есть. Просто невероятная…
Глава 32
У хозяина «Геранды» была типично бандитская физиономия — судя по всему, он занимался отмыванием денег в своем заведении, представлявшем собой нечто среднее между кафе и табачной лавкой. Он уже много раз бросал на Бертеги подозрительные взгляды с тех нор, как тот расположился за одним из столиков с чашкой кофе-эспрессо (пятой за этот день).
Бертеги приехал сюда, чтобы встретиться с кузеном Сони, официантки из кафе при лицее «Сент-Экзюпери», предварительно запросив у Клемана криминологическое досье на этого самого кузена, где была и фотография. Хозяин заведения с некоторой настороженностью взглянул на посетителя — грузного человека, чьи жесткие и очень короткие волосы напоминали кабанью щетину, одетого в шикарный костюм и плащ от Хуго Босс. Когда Бертеги представился, угрюмое лицо хозяина приобрело враждебное и одновременно замкнутое выражение.
Комиссар решил не скрывать своих намерений.
— Я знаю, к тебе часто заходит Пьер Джионелли. Нет, у него пока никаких неприятностей. У тебя тоже. Меня направила сюда его двоюродная сестра. Из Лавилль-Сен-Жур. Мне нужно задать ему пару вопросов о делах, которые напрямую его не касаются. Можно сказать, речь идет об услуге.
— Вряд ли он захочет ее оказать, — ответил хозяин, яростно полируя бокал, как будто боролся с желанием расколотить его о стойку. — Он с легавыми не особо разговорчивый.
— Но, может быть, он захочет помочь своей сестре?
Хозяин кафе нехотя произнес:
— Он обычно заходит между четырьмя и пятью вечера. Не каждый день, но часто.
Действительно, без четверти пять Джионелли появился на пороге. Он был похож на парня с фотографии, но бледно-желтый цвет лица и общая истощенность свидетельствовали о том, что с того момента, когда был сделан снимок, Пьер Джионелли провел много бессонных ночей. Теперь это был нервный человечек, как будто насквозь пропитанный никотином. Бертеги знал, что профессиональные игроки с годами становятся тощими и высохшими, нервно-суетливыми людьми или превращаются в толстяков-сангвиников, страдающих одышкой.
Несколько посетителей сказали: «Здорово, Пьеро!» — пока Джионелли шел мимо столиков к бару. Он перебросился несколькими словами с хозяином, потом тот коротким движением головы указал ему на Бертеги.
Держа в руке рюмку анисового ликера, человечек направился прямо к комиссару.
— Интересно, какая муха укусила Соню, что она направляет ко мне легавого? — сказал он вместо приветствия и окинул Бертеги быстрым взглядом, который выражал одновременно осуждение и веселое удивление.
«Легавые» вместо «мусора»… Анисовый ликер… Очевидно, Джионелли, как и хозяин заведения, принадлежал к вымирающему поколению воровской аристократии, а не к нынешнему сброду, — иными словами, предпочитал игру и девочек дракам и наркотикам.
— Она предупредила, что ты будешь обращаться ко мне на «ты»…
— Так ты сам первый и начал. Мне-то все равно. Ну, давай на «ты». Как там тебя…
— Бертеги.
— Лейтенант? Комиссар?
— Комиссар.
— Вон как! Тогда это серьезно… Хотя, конечно, комиссар в Лавилле — это даже не лейтенант на Орфевр, тридцать шесть…
Бертеги проигнорировал сарказм и произнес всего два слова:
— Анри Вильбуа.
Джионелли на мгновение замер. Потом отодвинул стул от столика и сел.
— Да, теперь начинаю понимать, с какого боку тут Соня, — проговорил он словно бы сам для себя. — Значит, ты ищешь Вильбуа? Но тут я тебе ничем не помогу, я в последний раз его видел… — он несколько секунд подумал, — лет двадцать назад. И потом, с чего вдруг я должен…
— Твоя кузина сказала примерно следующее: в Лавилле творятся странные дела, и надо, чтобы это когда-нибудь прекратилось…
Джионелли кивнул.
— Да, понимаю…
Он вздохнул, отпил немого ликера, прищелкнул языком.
— Ну, валяй, комиссар, я тебя слушаю.
— Мне нужна информация о Вильбуа. Он был игрок, так?
— Да.
— Насколько я понимаю, это была его основная деятельность?
— Не совсем так. Но какое-то время да. Деньги так и липли к его рукам. Я никогда такого не видел, ни до, ни после. Дэвид Копперфилд рядом с ним выглядел бы неуклюжим, как Винни-Пух. Если ты садился с ним играть, надо было быть готовым к тому, что он в любой момент предъявит тебе четыре туза… Р-раз! — и вот они! — Джионелли пошевелил пальцами, словно разворачивал карты веером.
— Значит, ты хорошо его знал? Если даже с ним вместе играл?
— Мы познакомились лет тридцать назад. Я тогда был еще совсем зеленый, да и он тоже… По сколько нам было? Лет по двадцать — двадцать пять… Ну да, мы с ним корешились, некоторое время мотались вместе по игорным домам — и здесь, и в Панаме… куда нас только черти не носили! Мы туда ездили за рабочим инструментом.
Бертеги кивнул: он знал, что многие профессиональные игроки покупают специальное оборудование в магазинах для престидижитаторов, — он даже был в таком магазине, известном на всю Францию, на Кардиналь-Лемуан, в Пятом округе Парижа.
— И что потом?
Джионелли немного поколебался, вертя в пальцах рюмку. У него были длинные гибкие пальцы пианиста, которыми следовало бы касаться клавиш рояля, а не щербатой рюмки.
— Потом он постепенно начал завязывать с игрой. Меня это не слишком устраивало — мы хорошо зарабатывали с ним в паре… Хотя он весь свой выигрыш спускал в казино на следующий же день… Я не мог понять, в чем дело. И вот однажды мы с ним слегка выпили, и я спросил, почему он отошел от игры и как ему, несмотря на это, удается по-прежнему покупать рубашки от Диора и костюмы от Ренома. Тогда он на меня посмотрел… очень долгим взглядом, который я помню до сих пор, потому что у Вильбуа были самые холодные глаза, какие я только видел в жизни… И сказал: «Думаешь, Пьеро, своими руками всего можно добиться? Одного таланта мало. Он помогает, конечно, но его одного недостаточно. Вот и приходится служить тому, кто… сдает карты. Сечешь? Кому-то могущественному… Гораздо более могущественному, чем ты или я…»
Я мало что понял, но мне стало чертовски не по себе. Вообще, с Вильбуа я никогда не чувствовал себя спокойно. Он был одним из тех типов, что могут воткнуть тебе в спину нож и при этом будут улыбаться в лицо.
Потом он сказал: «Ты ведь слышал про Фауста? Вот и я как Фауст… мне надо вернуть должок. Я играл, я выигрывал… теперь я должен служить ЕМУ постоянно…»
— Ему? — переспросил Бертеги. — Кому ему?
Джионелли пожал плечами.
— Прочти «Фауста», комиссар…
Бертеги проигнорировал совет и спросил:
— Вильбуа проходил по нашумевшему делу семь лет назад?
— Ты про «дело Талько»?
— Да.
— Ну… он к тому времени здесь уже не жил. Но ты наверняка это знаешь. Ведь у вас в участке на него собрано нехилое досье…
Бертеги не стал говорить, что это не так: почти все следы существования Анри Вильбуа исчезли из полицейских архивов.
— Ну, скажем так, он мог по нему проходить, — продолжал Джионелли. — Он был подручным у Талько… понимаешь, о чем речь?
— Подручным?
— Да. «Дело Талько» ведь не заглохло само собой. И многие материалы исчезли не просто так. Об этом позаботились. Эта семья контролирует весь регион. Настоящая местная мафия. Жертвоприношения детей — это, можно сказать, просто мелкая прихоть богатых извращенцев. Как называл это Вильбуа, «служба ЕМУ»… Но эта семья занималась и другими делами, в том числе далеко за пределами Бургундии. Думаешь, почему лавилльские дельцы такие богатые? Только из-за своего вина? Будь это так, все бургундские виноделы давно имели бы приличные счета в швейцарских банках… А вот в Лавилле — не знаю, ты в курсе или нет, — никого особо не беспокоит конкуренция с калифорнийскими или австралийскими винами… кризис, не кризис — тамошние ребята всегда при деньгах…
А насчет Вильбуа… ну, сам, небось, знаешь, как это бывает… Нужен человек, который делает грязную работу. В том числе крадет детей, чтобы продавать… даже привозит их из-за границы. На органы или…
Бертеги с трудом сдержал гримасу отвращения.
— Значит, такова была роль Вильбуа?
— Не знаю. Не знаю точно, что он для них делал. Даже не знаю, забавлялся ли он сам с этими детьми, как все остальные… но скажу как на духу: я в это верю. Из-за тех слов, которые он тогда произнес: «Я должен служить ЕМУ постоянно…» Он увяз во всем этом с головой.
Мафия сатанистов, подумал Бертеги. Да, о таком он еще не слышал…
— А ты знал его тогдашнюю подружку?
— А, вот кто тебя интересует! Ну-ну, не делай такую физиономию! Я разменял шестой десяток и каждый день читаю газетные некрологи, чтобы узнать, кто из ровесников уже склеил ласты… И некролог той бабенки я тоже прочел пару дней назад. Да, я ее знал. Не слишком близко, правда, но был с ней знаком. Иногда мы с Вильбуа у нее играли, просто чтобы скоротать вечер, а когда и ночь… и по утрам я видел, как она спускается на кухню, уже одетая, накрашенная, при полном параде. И ее мальчишку тоже. Несколько раз я видел, как она готовит ему завтрак, и он ел за тем же столом, где мы всю ночь играли. Странный он был — никогда слова не скажет, даже не посмотрит на нас… Выпьет свой шоколад — и был таков… да и то, в столовой мы, бывало, за ночь так надымим, хоть топор вешай…
Она и сама была малость странная… Я иногда думал: а не она его втравила во все эти дела?.. Хотя, может, и наоборот — не знаю… Во всяком случае, они не очень-то ладили, и он постоянно на нее орал. Он вообще был скор на расправу… За игрой — другое дело, тут он и бровью не поведет, выдержка у него была железная… а в жизни лучше было с ним не связываться… Но все-таки он от нее не уходил. Иногда устраивал загулы, но никем серьезно не увлекался… хотя мог снять любую. Я не очень любил ходить в гости в тот дом, все время себя чувствовал не в своей тарелке. Какая-то грязная атмосфера там была…
Бертеги промолчал: он думал о мальчике, который встает по утрам, чтобы идти в школу, и застает в семейной столовой импровизированный игорный притон, весь в клубах табачного дыма, пропитанный запахами сигарет и виски… А что еще приходилось наблюдать Николя Ле Гарреку?.. Могли он вернуться, чтобы отомстить? Отомстить матери, которая лишила его нормального детства? Какие следы оставило в нем пережитое? И достаточно ли ему было писать книги, чтобы лечить свои травмы? «Сублимироваться в творчестве», как выражалась Мэрил?
— Когда ты потерял его из виду?
— Ну, это случилось не сразу, а мало-помалу. Скажем так — когда он стал все чаще одеваться в черное, если ты понимаешь, о чем я. Время от времени я с ним встречался, потому что у нас все еще оставались… кое-какие общие дела.
— И что с ним стало в конце концов?
Джионелли усмехнулся.
— Да я б тебе сам заплатил, если бы ты мне сказал! Кое-кто говорил, что его запалили… в обоих смыслах.
— Это как?
— Ну, сам подумай, комиссар. Когда имеешь дело с людьми вроде Талько, они от тебя избавятся, как только запахнет паленым… В каждой семье свои правила, так? Когда не слишком хорошо сделаешь свою работу… немножко бензина — и привет. Отправишься прямо в ад, самой короткой дорогой — через огонь.
Другие говорили, что он лег на дно, — когда легавые начали разнюхивать подробности по «делу Талько», он отрыл свою кубышку и смылся куда подальше…
— Но ты, я смотрю, в это не очень-то веришь.
— Нет. Потому что, когда он исчез, легавые еще закрывали глаза на все дела Талько… не задаром, конечно…
— Ну, а ты сам что думаешь?
— Точно я ничего не знаю, но… Однажды, где-то год спустя после тех событий, я его встретил в «Эмбасси»… может, знаешь, это дижонский кабак, где кого только не встретишь: и богачей, и шлюх, и сутенеров, и дорогих докторов… ну, короче, я у него спросил, как жизнь, и все такое… Мы были одни у барной стойки, и Вильбуа мне говорит: «ОН меня оставил, Пьеро… Да, ОН от меня отвернулся…» «Кто?» — спрашиваю. А он говорит, как будто не слышал: «Никогда не связывайся с бабой, у которой уже есть щенок, не от тебя. Потому что однажды этот щенок станет взрослым». И вот я смотрю на его лицо — а вокруг свет, музыка, шум, — и мне вдруг чудится, что рядом со мной покойник сидит. Лицо у него вдруг стало такое… как маска. Маска мертвеца.
Джионелли замолчал. «Так, ну и что все это значит?» — подумал Бертеги.
— А после этого ты с ним виделся? — спросил он.
— Нет, это был последний раз. И слава Богу, потому что… — Джионелли поморщился, — тот раз я не скоро забыл… Да вот и снова вспомнил, хотя уже двадцать лет прошло… Иногда до меня доходили какие-то слухи про Вильбуа, да и то из вторых, если не из десятых рук: встретишь иногда какого-то типа, который недавно встречал еще одного типа, а тот — еще одного, и так далее, и вот последний тип совсем недавно видел Вильбуа — во Франции, или на Балеарских островах, или на Луне… в общем, балаболят кто во что горазд…
— А когда ты в последний раз слышал что-то в этом роде?
— Не помню… с полгода назад.
— От кого?
Джионелли пожал худыми плечами.
— Тоже не помню. Да и потом, никто из моих… знакомых не будет в восторге, если я направлю тебя к ним. Ты просто потеряешь время.
— Это почему же?
— Потому что в любом случае Вильбуа уже поздно ловить. Я думаю, что сегодня он гораздо больше похож на собственную тень — таким я его видел последний раз в «Эмбасси», — чем на того типа, которого я знал раньше… с этими его роскошными костюмами… если ты понимаешь, о чем я.
Нет, Бертеги не слишком хорошо понимал… не желал понимать. Он испытывал какую-то смутную тревогу, какое-то иррациональное беспокойство, не свойственное его реалистической натуре полицейского и противоречащее картезианским убеждениям, которых он придерживался всю жизнь. Внезапно комиссар заметил, что он и Джионелли остались единственными посетителями в кафе и вокруг стоит тишина, нарушаемая лишь негромким шумом кофейного автомата.
— И последнее, — сказал он. — Соня была на похоронах Одиль Ле Гаррек…
— Ничего удивительного, — почти прошептал Джионелли. — Соня… потеряла сестру, еще в детстве. Сестру-близняшку. Она исчезла во время школьного пикника за городом. Ее так и не нашли… Это случилось осенью, примерно в то же время, что сейчас, в октябре — ноябре… В тот день был густой туман. И никто ничего не заметил, потому что обе сестры были очень похожи и одинаково одеты. Тогда была эта дурацкая мода — одевать близнецов одинаково… В общем, так и не узнали, что с ней случилось… Но, конечно, ходили всякие слухи… Соня так и не оправилась после того случая. Она не вышла замуж, не устроила свою жизнь… не хотела иметь детей. «С детьми столько волнений, Пьеро, — так она мне говорила. — Все время боишься, что с ними что-нибудь случится…» Но самое странное то, что она так и не уехала из города. Как будто этот туман ее… в общем, даже не знаю.
— Но какая связь с Одиль Ле Гаррек?
Джионелли грустно улыбнулся.
— Ну, если Соня пришла на похороны, то уж, конечно, не затем, чтобы положить цветы на могилу… скорее уж плюнуть. И еще, она хотела убедиться, что та действительно умерла, — после всех этих лет, проведенных у НЕГО на службе… Но тебе, конечно, она не стала об этом говорить.
Глава 33
Они сидели вокруг картонной коробки. Небольшое облачко дыма начало понемногу собираться над их головами, под низкими потолочными балками. Снаружи день уже клонился к вечеру.
— Chowder Society существует очень давно, — говорил Жан-Робен, иногда затягиваясь сигаретой и выпуская клуб дыма. — По крайней мере, с тех пор, как существует сам лицей «Сент-Экзюпери». Это… что-то наподобие братства. В него входит около тридцати человек, и минимальный возраст должен быть четырнадцать лет, но иногда делаются исключения. Вот, например, сейчас, после смерти Кристофа… Но по правилам ты не можешь вступить в общество, разве что за тебя поручатся несколько его членов. К тому же ты должен быть уроженцем Лавилля — недостаточно просто учиться в «Сент-Экзюпери». И… принадлежать к одной из семей. Ну, и еще некоторые условия…
«К одной из семей? — удивленно повторил про себя Бастиан. — Но что это значит?» Однако это были детали. С тех пор как он оказался здесь, на чердаке, они уже не имели значения. Или с тех пор, как он приехал в Лавилль?..
— Но… для чего оно было создано? Что именно вы делаете?
Ответом было молчание — немного презрительное, как ему показалось. Очевидно, они были удивлены его полным невежеством относительно местных (лицейских и городских) обычаев.
— Что ты вообще знаешь о Лавилль-Сен-Жур? — внезапно спросила Анн-Сесиль. Она сидела на некотором отдалении от остальных, словно президент их маленького собрания.
— Не слишком много… Я даже не понимаю, о чем ты спрашиваешь…
Но это была ложь. Он догадывался об ответе, которого от него ждали. К тому же он начал понимать смысл некоторых отдельных слов и фраз, которые до этого от него ускользали. Например, когда Опаль сказала: «В „аське“ я Clarabelle6… Одна шестерка, а не три…»
— Я только знаю, что здесь происходят странные вещи. Вот уже несколько лет…
— Нет, не так, — прервала его Анн-Сесиль с интонацией придирчивого педагога. — Не «несколько лет», а всегда. С самого начала. Лавилль-Сен-Жур — это особое место, — продолжала она, — поэтому здесь всегда такой густой туман. Потому что некоторые вещи должны оставаться в тайне…
Ее голос изменился — словно подернулся вуалью таинственности, отчего стал звучать немного неестественно.
— Да, это особое место… Весь город, но особенно — «Сент-Экзюпери». Этот лицей — портал… дверь между мирами. Миром, который ты знаешь… нашим миром… И другим… Миром магии, чародейства, миром мертвых… и других существ.
Мало-помалу она воодушевлялась, и отсветы пламени свечи на ее раскрасневшемся лице придавали ей сходство с какой-то зловещей ожившей куклой.
— Вот что делает Chowder Society. Оно открывает портал… понимаешь?
Бастиан понимал, хотя его и не оставляло ощущение, что он оказался среди детей, которые «играют в больших». Разве что взрослые обитатели Лавилля проводили свой досуг… несколько иначе, чем взрослые в других местах.
— А директор школы? А учителя? Они знают, что вы… здесь? То есть что вы существуете и чем занимаетесь?
— Рошфор? — Жан-Робен фыркнул. — Само собой, он знает, что мы существуем. Хотя, скорее всего, не знает, кто именно входит в общество, но, в сущности, ему на это плевать. Он когда-то и сам в него входил. Лет двадцать назад.
Бастиан ничего не сказал — уже никакая новость не могла заставить его удивиться еще сильнее. Он был готов пусть не поверить, но по крайней мере услышать все что угодно: что местные вампиры по ночам танцуют хип-хоп на кладбищах или что оборотни в полнолуние собираются на площади у собора Сен-Мишель и воют на луну…
— Вы сказали, что вас около тридцати? А где все остальные?
— Мы не успели их предупредить, — с некоторым смущением ответил Жан-Робен. — И потом, это место не для больших собраний, а только для быстрого обмена информацией…
«Обмена информацией»… Бастиан невольно подумал, что он сам вряд ли стал бы употреблять такие официальные выражения… даже если бы ему уже было восемнадцать.
— Мы друзья Кристофа… значит, и Опаль. Она нас позвала, чтобы мы тебе помогли.
— Твой брат связался с тобой по Интернету? — прямо спросила Анн-Сесиль.
Бастиан резко повернулся к Опаль, одновременно ощутив укол в сердце: предательство! Значит, вот кому она сегодня каждую перемену отправляла эсэмэски… Рассказывала им его историю.
— Я не думаю, что это был мой брат, — проговорил он.
— Но в этих посланиях он говорил о важных вещах, Бастиан! — сказала Опаль, привстав с кресла.
Он промолчал.
— Это действительно может быть он, — кивнула Анн-Сесиль. — Мертвые здесь повсюду. Они часто являются живым — тем или иным образом… Они могут воспользоваться любым… средством связи. Если ты получил это послание, значит, у тебя есть сила… Иначе оно бы до тебя не дошло.
— Но это ведь может быть и кто-то другой. Совсем не мой брат! — настаивал Бастиан.
— А хочешь точно узнать, он это или нет? — спросила Анн-Сесиль, и Бастиану показалось, что он слышит медоточивый голос «толкача», предлагающего ему «конфетку».
Он заколебался и вопросительно посмотрел на Опаль. В ее взгляде читалось восхищение — «Да, у него есть сила!» — а он чего только ни сделал бы, чтобы ее покорить!
Наконец он решился задать подруге вопрос, который не давал ему покоя все это время.
— Ты мне сказала, что не знаешь, из-за чего твой брат… это сделал. Но я так понял, что ты с ним… общаешься? Здесь, в этом месте?
— Они говорят нам, чего хотят, — ответила вместо нее Анн-Сесиль. — Иногда они отвечают на вопросы, иногда сами что-либо сообщают… Иногда они даже не знают, что умерли. Точнее, как раз чаще всего они этого не знают… Иногда тебе отвечают не те, кого ты вызываешь, а другие… Ну так что, мы устроим сеанс? — спросила она уже с ноткой раздраженного нетерпения в голосе: она явно не ожидала, что новичок будет колебаться, несмотря на оказанную ему честь.
Бастиан в последний раз взглянул на Опаль — ее лицо сияло какой-то непонятной надеждой.
— Хорошо, — кивнул он.
* * *
Они сели в круг на полу, на маленькие подушечки, сложив ноги по-турецки. Вместо картонной коробки между ними был скрытый до этого под ней деревянный круг с нарисованными на нем черными знаками, слегка стершимися — должно быть, им был уже не один год. Центр круга занимала пентаграмма — звезда с пятью острыми лучами. Бастиан точно не знал, что она означает, но она показалась ему знакомой. Где он такой знак видел? Может быть, в каком-то фильме?..
Вдоль границы круга были аккуратно разложены буквы — весь алфавит. В центре стоял большущий хрустальный бокал на ножке, по сторонам которого лежали еще два квадратика, один с надписью ДА, другой с надписью НЕТ.
Каждый из четверых сообщников прижимал кончики пальцев к ободку бокала. «Ты не должен ничего делать и ни о чем думать, — приказала Бастиану Анн-Сесиль. — Предоставь нам тебя вести».
Они просидели в молчании несколько минут. Бастиан с трудом подавлял желание нервно рассмеяться и в то же время ощущал странное недомогание. Смеяться хотелось, потому что все происходящее казалось ему смешным. Причиной недомогания было то, что он уже некогда слышал чужие голоса, звучавшие в собственной голове — то есть один голос, — видел кровавый штрих, перечеркнувший небо в момент смерти его брата, а позже разговаривал с умершим по ICQ. Иными словами, дверь в потусторонний мир уже была для него слегка приоткрыта. Но до сих пор общение с этим миром еще не приносило ему ничего хорошего.