— Бастиан, — снова прошептал он. — Бастиан, просыпайся. Все хорошо, это был просто кошмар. Просто ко…

Моя книжонка была небольшая, размером пять на шесть дюймов, с заглавием: «Херкимеров справочник необходимых познаний». Может быть, я ошибаюсь, но, по-моему, — это величайшая из всех написанных книг. Она сохранилась у меня до сих пор, и, пользуясь ее сведениями, я кого хочешь могу обыграть пятьдесят раз в пять минут. Куда до нее Соломону или «Нью-Йорк трибюн»! Херкимер обоих заткнет за пояс. Этот малый, должно быть, потратил пятьдесят лет и пропутешествовал миллион миль, чтобы набраться такой премудрости. Тут тебе и статистика населения всех городов, и способ, как узнать возраст девушки, и сведения о количестве зубов у верблюда. Тут можно узнать, какой самый длинный в мире туннель, сколько звезд на небе, через сколько дней высыпает ветряная оспа, каких размеров должна быть женская шея, какие права «вето» у губернаторов, даты постройки римских акведуков, сколько фунтов риса можно купить, если не выпивать три кружки пива в день, среднюю ежегодную температуру города Огасты, штат Мэн, сколько нужно семян моркови, чтобы засеять один акр рядовой сеялкой, какие бывают противоядия, количество волос на голове блондинки, как сохранять яйца, высоту всех гор в мире, даты всех войн и сражений, и как приводить в чувство утопленников и очумевших от солнечного удара, и сколько гвоздей идет на фунт, и как делать динамит, поливать цветы и стлать постель, и что предпринять до прихода доктора — и еще пропасть всяких сведений. Может, Херкимер и не знает чего-нибудь, но по книжке я этого не заметил.

Бастиан открыл глаза и судорожно вдохнул воздух. Несколько секунд он невидящим взором смотрел на Николя, потом обвел растерянным взглядом комнату: легкая экзотичная мебель, светлые занавески, колышимые теплым ветром, плетеные бамбуковые циновки на полу… Снаружи слышался спокойный размеренный шум океана, насыщающего влагой тропический воздух, и этот шум окончательно вернул Бастиана к реальности.

Я сидел и читал эту книгу четыре часа. В ней были спрессованы все чудеса просвещения. Я забыл про снег и про наш разлад с Айдахо. Он тихо сидел на табуретке, и какое-то нежное и загадочное выражение просвечивало сквозь его рыже-бурую бороду.

Мужчина и мальчик обменялись взглядом. Николя улыбнулся. Это он взял Бастиана за руку, чтобы вывести из подземного коридора, заполненного туманом. Он нес мальчика на руках, когда тот потерял сознание, а потом успокаивал его, потому что, едва они вышли наверх, с Бастианом случился нервный припадок: он кричал и раздирал себе ногтями лицо, оставляя глубокие царапины… И тогда же Николя твердо пообещал себе, что никогда — никогда! — его не оставит. Ни полицейским, ни врачам, ни журналистам, ни Лавилль-Сен-Жур… ни, конечно же, Пьеру Андреми. И он держал слово. Он будет держать слово до самого конца.

— Айдахо, — говорю я, — тебе какая книга досталась?

— Все в порядке, — наконец проговорил Бастиан.

Айдахо, очевидно, тоже забыл старые счеты, потому что ответил умеренным тоном, без всякой брани и злости.

Некоторое время назад его голос начал ломаться — теперь это был уже не ребенок, а подросток, все больше напоминающий Николя его самого: ему точно так же снились кошмары, ему точно так же пришлось пройти через тяжелые испытания. У него были те же впалые щеки, нетипичные для этого возраста, те же круги под глазами… Где бы они ни появлялись — на пляжах, в рыбацких бухтах, на островах, — везде их принимали за отца и сына. Это радовало обоих, хотя в первые месяцы после бегства они жили в постоянном напряжении — фальшивые документы, страх при посадках в самолеты…

— Ты закончил? — спросил мальчик.

— Мне-то? — говорит он. — По всей видимости, это Омар Ха-Эм.[10]

Николя даже не спросил, о чем речь. Он и так знал: о новом романе…

— Осталось совсем чуть-чуть… Последние фразы… эпилог.

— Это хорошо, — сказал Бастиан. — Теперь у тебя будет время поиграть со мной в бадминтон.

— Омар X. М., а дальше? — спросил я.

Он произнес это шутливым тоном, но на глазах Николя выступили слезы. Возвращение к нормальной жизни было ежедневным преодолением. Даже на солнце, на морском берегу, занимаясь обычными повседневными делами и наслаждаясь простыми радостями жизни, Николя никогда не забывал Лавилль-Сен-Жур и Одри. Но Бастиан был прав: теперь у них будет время и поиграть на пляже в бадминтон, и сходить за ракушками, и порыбачить в бухте — иными словами, в полной мере насладиться слегка искусственным курортным счастьем… в глубине которого вызревала надежда продолжать борьбу. Они вдвоем недостаточно сильны для этого, но где-то существуют и другие силы…

— Да, теперь у меня будет полно времени.

— Дальше ничего, Омар Ха-Эм, и точка, — говорит он.

В сумерках Бастиан не замечал слез в его глазах, и это было к лучшему.

— Ты хочешь, чтобы она приехала? — спросил мальчик через какое-то время.

— Врешь, — говорю я, немного задетый тем, что Айдахо хочет втереть мне очки. — Какой дурак станет подписывать книжку инициалами? Если это Омар X. М. Спупендайк, или Омар X. М. Мак-Суини, или Омар X. М. Джонс, так и скажи по-человечески, а не жуй конец фразы, как теленок подол рубахи, вывешенной на просушку.

Николя улыбнулся. Они почти никогда не говорили о том, что случилось. Конечно, обоих преследовали видения из прошлого, но по отдельности, и, возможно, это были разные видения, поскольку мужчина и подросток вспоминали не одно и то же: даже если Николя сознавал, что феномен, спасший их от Андреми, был сверхъестественным или, во всяком случае, необъяснимым, сам он не различал никаких призраков в тумане, не слышал грохота и стонов — словом, не наблюдал ничего из того, о чем рассказывал Бастиан. Что же в самом деле произошло в подземной утробе Лавилль-Сен-Жур? Николя этого не знал, но в конце концов пришел к заключению, что там, возле самых врат ада, возможно все.

Впрочем, разве это имело значение? Им слишком многое пришлось пережить — смерть родителей Бастиана, страшную гибель Опаль… для Николя к этому добавлялось еще и состояние Одри, которая чудом выжила, но оставалась в заключении у своего бывшего мужа, — слишком многое пришлось восстановить и преодолеть слишком много опасностей, чтобы пытаться облечь всю невозможность случившегося в слова и теории…

— Я сказал тебе все как есть, Санди, — говорит Айдахо спокойно. — Это стихотворная книга, автор — Омар Ха-Эм. Сначала я не мог понять, в чем тут соль, но покопался и вижу, что жила есть. Я не променял бы эту книгу даже на пару красных одеял.

— Ты ведь для этого написал книгу, так? — настаивал Бастиан. — Во всяком случае, ты ведь ее писал не только для издателя?

Николя почувствовал восхищение: буквально каждый день Бастиан удивлял его своей зрелостью, своей проницательностью. И своей силой… Как он в таком возрасте мог догадаться, что эта книга для Николя была не только средством заработать им обоим на жизнь в течение какого-то времени?! Это прежде всего была его собственная версия изложения недавних событий, будораживших прессу и телевидение на протяжении месяцев, вызывавших захватывающий интерес публики; но кроме того, долгие часы лихорадочной работы и в самом деле служили и некоторым другим целям.

— Ну и читай ее себе на здоровье, — говорю я. — Лично я предпочитаю беспристрастное изложение фактов, чтобы было над чем поработать мозгам, и, кажется, такого сорта книжонка мне и досталась.

— Да, ты прав, — сказал он. — Для этого тоже. В большой степени для этого… И я думаю, мне это удастся — вызвать ее сюда. И она тоже будет играть в бадминтон — мы ее научим…

— И в волейбол тоже, — улыбнулся Бастиан. — Девчонки любят волейбол…

— Тебе, — говорит Айдахо, — досталась статистика — самая низкопробная из всех существующих наук. Она отравит твой мозг. Нет, мне приятней система намеков старикашки Ха-Эм. Он, похоже, что-то вроде агента по продаже вин. Его дежурный тост: «Все трын-трава». По-видимому, он страдает избытком желчи, но в таких дозах разбавляет ее спиртом, что самая беспардонная его брань звучит как приглашение раздавить бутылочку. Да, это поэзия, — говорит Айдахо, — и я презираю твою кредитную лавочку, где мудрость меряют на футы и дюймы. А если понадобится объяснить философическую первопричину тайн естества, то старикашка Ха-Эм забьет твоего парня по всем статьям — вплоть до объема груди и средней годовой нормы дождевых осадков.

Николя невольно хмыкнул — настолько неуместным в их обстоятельствах был этот разговор. И как Бастиан мог назвать Одри «девчонкой»? Он представил себе бронзовое от загара тело Одри, увидел, как она пытается поймать мяч, увязая по щиколотку в песке… как смеется, его упустив…

— К тому же я уверен, что ей понравятся лангусты, — добавил Николя.

Вот так и шло у нас с Айдахо. Днем и ночью мы только тем и развлекались, что изучали наши книги. И, несомненно, снежная буря снабдила каждого из нас уймой всяких познаний. Если бы в то время, когда снег начал таять, вы вдруг подошли ко мне и спросили: «Сандерсон Пратт, сколько стоит покрыть квадратный фут крыши железом двадцать на двадцать восемь, ценою девять долларов пятьдесят центов за ящик», — я ответил бы вам с такой же быстротой, с какой свет пробегает по ручке лопаты со скоростью в сто девяносто две тысячи миль в секунду. Многие могут это сделать? Разбудите-ка в полночь любого из ваших знакомых и попросите его сразу ответить, сколько костей в человеческом скелете, не считая зубов, или какой процент голосов требуется в парламенте штата Небраска, чтобы отменить «вето». Ответит он вам? Попробуйте и убедитесь.

— Ну что… классно, — сказал Бастиан. — А теперь можешь идти дописывать. Со мной все в порядке.

Николя кивнул и слегка потрепал мальчика по волосам. Это вызвало у него творческое воодушевление, и он направился к себе. Но вместо того чтобы заканчивать роман, он отодвинул ноутбук, достал бумагу и начал писать письмо.

Какую пользу извлекал Айдахо из своей стихотворной книги, я точно не знаю. Стоило ему открыть рот, и он уже прославлял своего винного агента, но меня это мало в чем убеждало.

* * *

Этот Омар X. М., судя по тому, что просачивалось из его книжонки через посредство Айдахо, представлялся мне чем-то вроде собаки, которая смотрит на жизнь, как на консервную банку, привязанную к ее хвосту. Набегается до полусмерти, усядется, высунет язык, посмотрит на банку и скажет: «Ну, раз мы не можем от нее освободиться, пойдем в кабачок на углу и наполним ее за мой счет».

Сорок два дня спустя Клаудио Бертеги дочитал последнюю страницу распечатанного на принтере романа, доставленного ему неким таинственным посланником двенадцать часов назад, и вытянулся на постели в маленькой двухкомнатной парижской квартире, которую снимал под вымышленным именем. Бертеги прочитал распечатку, не отрываясь, едва сдерживаясь, чтобы не пропускать страницы, дрожа от нетерпения. Долгое время он провел в бездействии, скованный болью, не отпускавшей его последние полгода, вдали от шума и толп — несмотря на то, что его нынешнее жилище находилось в двух шагах от площади Республики, — и даже почти не следил за ходом процесса: он знал, что Клеанс Рошфор будет молчать вопреки всем доводам разума, и знал почему; а от его жены и дочери остались лишь воспоминания, заключенные в оболочку боли. Он потерял все и отказался от того, что еще можно было сохранить. Полгода назад он исчез сам. Все это время он следил за Одри Мийе, чтобы разгадать ее тайну. Теперь он понимал.

Он глубоко вздохнул. Был ли это вздох облегчения, или усталости, или просто приглушенный стон? Он не знал… Бертеги положил распечатку на прикроватный столик и взял письмо, прилагавшееся к ней, написанное от руки. Уже в шестой или седьмой раз с тех пор, как письмо было получено, он пробегал глазами строчки, написанные быстрым острым почерком, тем же самым, что он уже видел на визитке, которую некогда протянул ему собеседник в бистро: теперь ему казалось, что это было в другой жизни.

К тому же он, кажется, был персом. А я ни разу не слышал, чтобы Персия производила что-нибудь достойное упоминания, кроме турецких ковров и мальтийских кошек.


Дорогой комиссар.
Вы долго ждали объяснений — слишком долго, и в этом виноват в первую очередь я. Я понимаю, насколько велика была моя ошибка — не рассказать вам обо всем, когда еще было время. Я всегда буду испытывать это чувство вины — огромной вины.
Мое имя уже мелькает в газетах — зачастую рядом с вашим, когда пытаются найти объяснения вашему исчезновению. Разыскать вас оказалось нелегко; но будьте уверены, что если это удалось мне, то удастся и другим.
Есть ли хоть крупица истины в тех параноидальных теориях, что циркулируют на данный момент вокруг произошедших событий? По правде говоря, я не знаю. Может быть, у вас есть какая-то своя теория? Насколько я понял из газет, вы находились буквально в нескольких метрах от того места, где мы встретились, все трое… Значит, вы тоже видели этот водоворот тумана…
Поймите, что мой отъезд был вовсе не бегством от ответственности, от правосудия. Вы знаете, что я виновен; я и сам знаю это лучше, чем кто бы то ни было. Но то, что я сделал, я сделал прежде всего, чтобы спасти ребенка, который не будет в безопасности до тех пор, пока Пьер Андреми не будет схвачен. Этот человек, как вы, должно быть, догадываетесь, имеет связи по всему миру. И Бастиан, я в этом уверен, остается для него главнейшей целью. Вот почему, комиссар, вы не найдете обратного адреса на конверте с этой рукописью — насколько я знаю, ей пришлось пересечь множество стран, прежде чем она добралась до вас. Сегодня мы не одни: я не мог обречь Бастиана на жизнь вечного беглеца и мало-помалу начал искать тех, кто мог бы обеспечить ему защиту… разумеется, вдали от Лавилль-Сен-Жур. У нас также нашлись и добровольные помощники, которых мы встречали во время наших скитаний.
Итак, я передаю вам мое свидетельство — изложение событий в точности так, как я их пережил… Мою историю. И, увы, вашу, и Одри Мийе, и Бастиана Моро… Это свидетельство я адресую в первую очередь вам. Позже, когда все закончится, настанет время передать его широкой публике.
Читая роман, вы, без сомнения, спрашивали себя о причинах странного поведения Одри Мийе, о ее молчании, о ее слегка противоречивых показаниях после выхода из больницы. Думаю, что теперь вы получили ответ. Одри, в каком-то смысле, пленница. В вашей власти ее освободить. И в вашей власти, если вы того пожелаете, — отомстить. Не знаю, облегчит ли это ваши страдания, но, если это так, я предлагаю вам объединить усилия. Я не собирался просить вас о помощи — да и какое я имею право даже надеяться на нее? — но Сюзи Блэр убедила меня в обратном. Она сказана: «Он потерял жену и дочь… Он не оставит женщину и ребенка в плену этих монстров…» Она так хорошо вас знает? Смею на это надеяться…
По прошествии нескольких дней с вами установят контакт… Это будет один из посредников в той длинной цепи, что свяжет вас со мной… с нами. В вашей воле согласиться или отказаться. Могу сказать лишь, что ваша помощь будет не только невероятно драгоценной, но более того — легитимной.
Мы надеемся на вас.
Простите меня.
Николя Ле Гаррек


В ту весну мы с Айдахо наткнулись на богатую жилу. У нас было правило распродавать все в два счета и двигаться дальше. Мы сдали нашему подрядчику золота на восемь тысяч долларов каждый, а потом направились в этот маленький городок Розу, на реке Салмон, чтобы отдохнуть, поесть по-человечески и соскоблить наши бороды.

Клаудио Бертеги еще несколько раз перечитал письмо, словно оно заключало в себе какой-то хитроумный тайный код, который нужно было разгадать. Наконец он отложил письмо, снял очки, откинулся на подушку и закрыл глаза. Перед ним предстали два знакомых образа, в очередной раз вызвав у него слезы на глазах, потом еще один — женщины, которую он впервые мельком увидел туманным утром в кафе при лицее имени Сент-Экзюпери и за которой следил последние полгода. Она обнимала сына с такой лихорадочной страстью и тревогой, словно ей удалось спасти его в двух шагах от пропасти, и в ее темных глазах была тоска. Он увидел и других, пытающихся противостоять человеку без лица, одетому в черное, — призраку из тумана… Он вспомнил несгибаемую силу Сюзи Блэр, ее поддержку, столь необходимую ему, когда через десять дней после туманной бури в окрестностях Талькотьера были найдены два тела — женщины и девочки, обезображенных до неузнаваемости…

Роза не была приисковым поселком. Она расположилась в долине и отсутствием шума и распутства напоминала любой городок сельской местности. В Розе была трехмильная трамвайная линия, и мы с Айдахо целую неделю катались в одном вагончике, вылезая только на ночь у отеля «Вечерняя заря». Так как мы и много поездили, и были теперь здорово начитаны, мы вскоре стали вхожи в лучшее общество Розы, и нас приглашали на самые шикарные и бонтонные вечера. Вот на одном таком благотворительном вечере-конкурсе на лучшую мелодекламацию и на большее количество съеденных перепелов, устроенном в здании муниципалитета в пользу пожарной команды, мы с Айдахо и встретились впервые с миссис Д. Ормонд Сэмпсон, королевой общества Розы.

Именно ей он смог излить всю свою боль. Благодаря ей он понял, почему Андреми забрал у него жену и дочь и никогда не собирался их возвращать. «Он не мог поступить иначе, — сказала женщина-астролог. — Ему нужна только кровь. Только это дает ему жажду жизни. Здесь ему еще иногда удавалось сдерживать своих демонов, чтобы не привлекать к себе внимания, но в конце концов они брали над ним верх. И всегда будут брать верх. Он похитил вашу жену и вашу дочь, чтобы гарантировать ваше молчание. Он убил их, потому что это дало ему силу ускользнуть, когда вокруг него все начало рушиться… Он как вампир… Мы противостоим вампиру». Разумеется, она говорила правду. И эта правда, хотя и не уменьшила его боль, дала ему силы выжить.

Миссис Сэмпсон была вдовой и владетельницей единственного в городе двухэтажного дома. Он был выкрашен в желтую краску, и, откуда бы на него ни смотреть, он был виден так же ясно, как остатки желтка в постный день в бороде ирландца. Двадцать два человека, кроме меня и Айдахо, заявляли претензии на этот желтый домишко.

Видения улетучились, и Бертеги стал размышлять, как лучше всего действовать, чтобы спасти Одри Мийе и ее сына: это было трудно, но не невозможно, если опираться на поддержку многих людей — в частности, некоторых своих коллег, возмущенных, как и он, тем, как велось следствие. Он надеялся, что когда-нибудь после настанет не полное исцеление, конечно, но хотя бы некоторое умиротворение: когда наконец прольется кровь его врагов. Пьера Андреми и тех, кто ему помогал. Ле Гаррек уже сообщил ему некоторые недостающие имена… Он сам узнает и другие. В конце концов, что ему еще остается?

Когда ноты и перепелиные кости были выметены из залы, начались танцы. Двадцать три поклонника галопом подлетели к миссис Сэмпсон и пригласили ее танцевать. Я отступился от тустепа и попросил разрешения сопровождать ее домой. Вот здесь-то я и показал себя.

Он открыл глаза, ощупью нашел на ночном столике мобильный телефон и набрал номер, известный только ему. После трех гудков ему ответил спокойный, совершенно безмятежный голос. Бертеги произнес всего несколько слов:

По дороге она говорит:

— Вы правы, Сюзи… Это страшный жребий. Но я его принимаю. Да, Сюзи, я его принимаю.

— Ах, какие сегодня прелестные и яркие звезды, мистер Пратт!

— При их возможностях, — говорю я, — они выглядят довольно симпатично. Вот эта, большая, находится от нас на расстоянии шестидесяти шести миллиардов миль. Потребовалось тридцать шесть лет, чтобы ее свет достиг до нас. В восемнадцатифутовый телескоп можно увидеть сорок три миллиона звезд, включая и звезды тринадцатой величины, а если какая-нибудь из этих последних сейчас закатилась бы, вы продолжали бы видеть ее две тысячи семьсот лет.

— Ой! — говорит миссис Сэмпсон. — А я ничего об этом не знала. Как жарко… Я вся вспотела от этих танцев.

— Неудивительно, — говорю я, — если принять во внимание, что у вас два миллиона потовых желез и все они действуют одновременно. Если бы все ваши потопроводные трубки, длиной в четверть дюйма каждая, присоединить друг к другу концами, они вытянулись бы на семь миль.