– Вы уверены, что это сработает? – спросил Купер. – Слегка напоминает подношение стеклянных бус туземцам.

– Единственный способ сблизиться с этими духовными типчиками, – ответил Оуэн, – воззвать к их материализму.

– Но…

– Доверьтесь мне, Бен. Я смотритель.

Но Бен Купер все равно сомневался. Вообще-то он не должен был находиться здесь. Он пришел сюда неофициально – никто не выдавал ему предписания еще раз побеседовать с Келвином Лоренсом и Саймоном Бевингтоном. Он сам почувствовал необходимость в этом: у фургона, в присутствии Дианы Фрай и толпы констеблей, трудно было сосредоточиться.

Купер чувствовал, как от куртки Оуэна пахнет сигаретным дымом: наверное, тот недавно виделся с Келом и Страйдом и красная шерсть впитала запах их самокруток. Оуэн подошел к фургону и, остановившись у кабины, сделал знак Куперу оставаться вне зоны видимости, а затем постучал в боковую дверь. Стук был необычный – серия коротких и длинных ударов. Прошло полминуты, и дверь приоткрылась.

– Кел, – сказал Оуэн, – мы пришли с миром.

– Черт побери, это же Чудило в красном. Че надо? Закончились туристы, которых можно подоставать?

– Да нет, но вас доставать веселее.

Высунувшись за дверь, Кел заметил Купера.

– А этому че надо?

– Побеседовать с вами дружно. И мирно. Он в порядке, Кел.

Парень уставился на Купера, затем снова посмотрел на Оуэна.

– Говоришь, он в порядке? Он же коп. Копы – козлы, и точка.

– Он в порядке.

Кел кивнул.

– Гоните тогда нам банки, гомики несчастные.

Оуэн подмигнул Куперу, и они влезли в фургон. Все чувства Купера немедленно проснулись, когда на них обрушился целый ливень сильных запахов. Кел и Страйд месяцами смолили самокрутки в тесном пространстве фургончика, и запах курева насмерть въелся в стены, одеяла, подушки, спальные мешки, занимавшие весь пол. К табачному аромату примешивался острый запах немытых тел и грязной одежды. И дополнял букет аромат всяческой стряпни, в том числе и отголосок давнишней курицы с карри, с которой они разделались как минимум два дня назад. Ко всему прочему от двухконфорочной плитки, приткнувшейся за водительским сиденьем, тревожно тянуло газом.

При виде Страйда Купер почувствовал легкую неуверенность. Молодой человек сидел в дальнем углу, еле видимый в полумраке.

– Не обращайте на Страйда внимания, – бросил Кел. – Он яйцо чинит.

– Хорошо. Пусть делает.

Купер украдкой бросил взгляд на Страйда. Тот, похоже, не чинил вообще ничего, не говоря уж о яйце. Он сидел очень тихо и прямо, закрыв глаза и положив руки на колени. Его лицо было сосредоточенным, но спокойным. Купер спрашивал себя, действительно ли Страйд не заметил, что в фургоне появились посторонние. Вряд ли такое возможно. Скорее всего, это проявление хороших актерских способностей.

– Защищает себя от негативных энергий сознания, – пояснил Кел.

– Тоже неплохо.

– Чинит защитную оболочку своей ауры.

– Да нет проблем.

Оуэн уселся на подушку, лежавшую с одной стороны старого комода. Купер последовал за ним и опустился напротив. Его бедро коснулось чего-то жесткого. Взглянув вниз, он обнаружил жестянку из-под печенья, в которой Страйд искал среди других сувенирчиков свою студенческую карточку.

В этой жестянке уместилась вся прежняя жизнь парня. Может, он и редко заглядывал туда, но все же взял ее с собой в новую жизнь. Так что зря он притворялся, что воспоминания из прошлого ничего для него не значат. Доказательство обратного было налицо.

– И что вы тут делаете один? – спросил Кел. – Где вся тусовка?

– Просто хотел поговорить с вами. Вдруг смогу чем помочь.

Кел фыркнул.

– Чушь собачья. С каких это пор копы предлагают помощь таким, как мы? Вас больше интересует средний класс, люди зрелого возраста, их собственность и комфорт вы защищаете.

– Хотите сказать, вроде ваших родителей?

– Да, вроде них.

– Мы защищаем любого.

– Бросьте. Жалованья я вам не плачу. Налогов тоже. Ну и че вам беспокоиться обо мне?

Купер колебался, обдумывая ответ, от которого зависело многое.

– Эй, – вмешался в разговор Оуэн, – выходит, что вы и мне не платите жалованье. Ничего себе открытие. – Он начал подниматься, отряхивая куртку. – Тогда мне здесь делать нечего. Пойду-ка я отсюда. Вот еще – тратить свое время на пару грязных, ленивых бродяг. Лучше отправлюсь я к милым, чистеньким представителям среднего класса.

– Ах вот как! Ну и пошел на хрен! – выругался Кел, дергая колечко на банке с пивом.

Оуэн молча остановился перед ним. Кел посмотрел на Купера.

– Терпеть не могу этого козла в красной куртке, – сказал он. – Думает, он мой папаша или типа того.

– Все мы знаем, что у вас никогда не было отца, Келвин, – произнес Оуэн.

– Еще раз назовешь меня Келвином, и я подожгу твою гребаную бороду.

– Доставай спички, Келвин.

Глаза Кела блеснули. Он протянул банку с пивом Куперу, тот покачал головой. Тогда парень поднял банку вверх, и смотритель взял ее.

– Мы оба приехали сюда на солнцестояние, – сказал Кел. – Вот как мы оказались в этом карьере. Здесь парковалась уйма народу. Целая община образовалась. Фургон сломался, а у меня бабок на ремонт не было. Вроде вал полетел, ну, не важно. Случилось с ним что-то, когда спускался.

– И вы здесь с того самого времени?

– Остальные смотались, а нас бросили.

– Вы со Страйдом приехали вместе?

– Нет, до того мы друг друга не знали. Он жил прямо здесь – есть тут такое местечко, Страйд Робин Гуда называется. Ну, как бы пещерка, вроде как для отшельника, где он и укрывался. О Девяти Девственницах он ничего не знал, но болтался поблизости, все смотрел что да как. Так мы и познакомились, и, кстати, вот почему зовем его Страйд. Ну, мы с ним поладили. Да и идти ему больше некуда.

Купер почувствовал, что за ним наблюдают. Он совсем забыл о Страйде. Тот сидел так тихо и спокойно, словно замаскировался за целым лесом деревьев, хотя сидел-то на виду – можно было дотянуться. Теперь его глаза были открыты, и он глядел на Купера.

– Больше некуда идти, – повторил он.

Бледность Страйда пугала. Купер спрашивал себя, оказывалась ли этим юношам медицинская помощь. Скорее всего, нет, решил он. В прежние времена Страйда назвали бы болезненным и чахоточным. Куперу очень захотелось выяснить, как Страйд докатился до отшельнической жизни в пещере Пик-парка. Но он не осмелился задать этот вопрос.

– Вы ходили в университет, верно? – спросил он вместо этого.

Страйд кивнул. Кел протянул ему табак и несколько листков папиросной бумаги, и Страйд принялся сворачивать сигаретку.

– И какую степень вы получили?

Страйд улыбнулся:

– Разве я говорил, что получил степень?

– Обычно в университет ходят ради степени.

– Надо пройти полный курс. Иначе вряд ли вам ее дадут.

– Понятно. Вас исключили.

Страйд засмеялся:

– Ну, можно и так назвать.

– А что вы изучали?

Страйд с неожиданным блеском в глазах внимательно посмотрел на него и опять сделал свой странный жест – его рука взметнулась ко рту. Похоже, теперь энергия била из него ключом. От апатии не осталось и следа – он превратился в сгусток жизненной силы.

– Вы действительно хотите знать? – спросил он. – Пойдемте со мной.

– То есть?..

Страйд возбужденно дернул Купера за рукав, словно щенок, которому хочется погулять и поиграть. Купер посмотрел на Оуэна. Тот лишь улыбнулся и ласково кивнул Страйду.

– Сходите, – сказал он. – Может, что-то и узнаете.

Спрыгнув на землю, Купер начал карабкаться вслед за Страйдом к краю карьерного обрыва. На березе, легонько позвякивая, медленно раскачивались импровизированные колокольчики. На один из них упал луч солнца, и Купер почти разобрал слова, нацарапанные фломастером на серебристой фольге.

Выбравшись на край карьера, Страйд повернулся к своему спутнику и приложил руку к уху, как плохой актер, персонаж которого якобы услышал стук в дверь.

– Вы слышите? Мы прямо на краю.

– На краю?..

Купер прислушался. Но слышал он только ветер, который завывал здесь, на плато, еще сильнее. На ветру шуршал вереск и позвякивали колокольчики. Он напряг слух и расслышал, как неподалеку щебечут зяблики, в березняке поют малиновки, а на краю карьера кричат галки и кто-то еще – возможно, грачи или черный дрозд. Но и только. Купер огляделся. Над жесткой травой на самом краю молча парила пустельга.

– Слышите? – спросил Страйд. – Это замечательно.

– На краю чего?

– На краю реальности. Дальше все исчезает. – Он махнул в сторону Матлока, где проходило шоссе А6.

– Я бы так не сказал.

Внезапно Страйд растянулся во весь рост на сыром папоротнике. На мгновение он полностью исчез под коричневыми листьями. Лишь его смех доносился откуда-то из мокрой глубины.

– Вы только взгляните! – кричал он. Голова его вновь вынырнула из папоротников, он скинул с лица влажные листья и, закрыв от восторга глаза, размазал по коже дождевую воду и облизнул влагу с губ. Обрывки листьев и засохшие веточки вереска обсыпали его плечи, запутались в волосах, рукава его куртки промокли насквозь.

– Вы наверняка считаете, что это всего лишь сорняк. Фермеры вырывают его с корнем и сжигают как вредную траву. Но папоротник-орляк – это просто чудо. Все папоротники – чудо. Гляньте-ка, гляньте.

Он погладил крошечный свернутый листочек. Может, он уже никогда не развернется – слишком поздно в это время года.

– На каждом папоротнике вызревают сотни спор, их разносит ветром или животными. Вот смотрите!

Сотрясаясь от смеха, он начал кататься по земле.

– Я – часть этого! Я – часть природы!

Страйд сорвал лист побольше и сунул его Куперу под нос.

– Каждая упавшая в землю спора прорастает, превращаясь в маленький диск. И знаете что? У нее есть и мужские, и женские органы размножения. Это бисексуал. Люди скажут, это неестественно. Не верьте им!

Он сунул в руки Куперу пахнувший сыростью, зеленью и папоротником лист. Детектив неуверенно взял его, не совсем представляя, что с ним делать, но и не желая уходить, поскольку это представление слишком заинтриговало его.

– Мужские органы производят сперму. О да. Уж про сперму-то мы знаем! Но папоротники… их сперма на дождевой воде. Понимаете? Осенью здесь листья всегда сырые, поэтому их сперматозоиды путешествуют по воде, добираются до женских органов и оплодотворяют яйцеклетки. Затем вырастает новое растение. Новый папоротник. Новый папоротник-орляк. Их становится все больше и больше. И знаете что еще? Папоротники занимаются этим триста миллионов лет. – Страйд диким взглядом уставился на Купера. – Доисторические древесные папоротники вырастали до сотни футов высотой. Они и сейчас есть, под землей, прямо здесь. Окаменевшие древесные папоротники. Мы называем их углем. – Он вырвал у Купера лист, словно посчитав его недостойным держать такое сокровище. – Так какой вид самый успешный? Самый умный? Лучше всех приспосабливается? Люди? – Он засмеялся. – Я изучал ботанику. Мне пытались доказать, что это наука; хотели заставить меня изучать микологию и фитопатологию. Хотели, чтобы я изучал схемы однодольных растений или анализировал процесс гидроморфизма. Чтобы я рассматривал пестики, корешки и чашечки. Но я-то видел кругом одни чудеса. Чудеса жизни.

Выбравшись из папоротников, он нагнулся и подобрал с земли рядом с дорожкой маленький осколок кварца. Он с нежностью держал его на ладони, словно это было живое существо, которое чувствовало его прикосновение.

– Посмотрите на землю. Она настолько привлекательна, что ее так и хочется погладить. Ее шкурка напоминает бархат. Но это дикое создание, ее нельзя приручить. Огромный спящий зверь. А может, она только делает вид, что спит. И это ее тело.

Купер молчал, чувствуя себя глупо и растерянно, как человек, который забрел не в ту церковь и не знает, что делать, когда все остальные молятся.

– Танцовщицы все знают об этом, – говорил Страйд. – Танцовщицы стали частью ее тела.

Внезапное движение на пустоши заставило Купера взглянуть туда. На секунду он подумал, что на месте убийства Дженни Уэстон стоят люди, – серые призраки медленно сошлись и, наклонившись друг к другу, о чем-то шептались над песчаной поляной. Потом он понял, что видит самих Девять Девственниц – яростная убежденность Страйда на мгновение преобразила камни.

– Я вполне понимаю, почему наши предки обожествляли деревья, – сказал Страйд. – А вы? Что вы чувствуете, когда слышите в лесу цепную пилу или видите новое вонючее гудроновое шоссе? Не слышите, как где-то в глубине вашей души раздается вопль «убийца!»? Вы понимаете, о чем я говорю?

Купер нахмурился, пытаясь вникнуть в слова Страйда.

– Значит, вы открыли для себя некую истину.

– Верьте тем, кто ищет истину, – сказал Страйд. – Но не верьте тем, кто говорит, что нашел ее.



Когда они вернулись обратно в фургон, Страйд снова выглядел изможденным. Судорожно дыша, он рухнул на подушки и вытянулся во весь рост. Через несколько минут он едва слышно произнес:

– Я до сих пор вижу ее лицо.

Ничего не выражавшее лицо самого Страйда было еле видно за плясавшими на нем тенями от свечи. В дрожавшем свете оно казалось неестественным. Куперу было слишком жарко в тесном, замкнутом пространстве фургона. Он неуютно чувствовал себя среди пледов и одеял, пропахших немытыми телами. Хотелось поскорее выйти на свежий воздух.

– Чье лицо? – спросил он.

Но Страйд, похоже, пребывал в другом мире. Хотя его тело, раскинувшись на подушках, пребывало здесь, его сознание, по-видимому, парило вместе с пустельгой над пустошью. Доведя себя до состояния полного изнеможения, он заговорил снова, шепотом обращаясь к самому себе:

– Я до сих пор вижу ее лицо.

Оуэн и Кел, похоже, не испытывали проблем с общением. Купер задумался, о чем они говорили в его отсутствие; может, просто обменивались беззлобными оскорблениями, потягивая пиво. Оуэн допил свою банку, и они все выбрались наружу, оставив Страйда в одиночестве. Кел все еще с подозрением поглядывал на Купера.

– Кел, вас действительно ничто не связывает с той жизнью? – спросил Купер.

– Да нет. Сам не хочу. У меня есть старики родители – на случай, если захочется до конца жизни слушать их лекции. Девушка есть. Но… иногда лучше пожить независимо, самому по себе, понимаете?

– Но сейчас вы не сам по себе.

– Мы-то со Страйдом? Страйд говорит, это карма, что мы так встретились. Слышали эту фишку: судьба отплатит вам за все, сделанное в прошлой жизни?

– Похоже, Страйд неплохо разбирается во всяких мистических штуках.

– Ага, держи карман шире.

– Да?

– Нахватался разных фраз из книжек, вот и все. Но его это устраивает. А зачем иначе религия, верно? Во что бы ни верил, главное, чтоб работало.

– Как защитная оболочка ауры.

– Ну да. Если он в самом деле верит, что она не пропускает негативные энергии сознания, значит, для него так и есть.

Купер задумался над этим высказыванием: с виду оно было столь же полезно, как и любой совет психиатра.

– Вы хорошо знаете Страйда?

– Он мой брат.

– Но вы познакомились всего несколько месяцев назад, в день летнего солнцестояния.

– Все равно. Он мой брат.

– Держу пари, вы ничего не знаете о нем. Откуда он?

– Кому какое дело? Кого волнует, кто он и откуда пришел в другую жизнь? Это наша жизнь. И это сейчас важно.

– Вы выходите иногда на пустошь? – спросил Купер.

– Конечно.

– К каменному кругу?

– Страйду нравится разговаривать с Девственницами. В этом нет ничего дурного. Он никому не причиняет вреда.

– Вы ходите вместе с ним? Или он ходит один?

Кел сжал губы.

– По-моему, я достаточно вам рассказал.

– Он ходит один по ночам?

– Вы такой же, как и все! Пробрались в фургон, думаете что-то выведать у нас. Оставьте Страйда в покое. Сейчас он никому не причиняет никакого вреда.

– Сейчас? – тихо уточнил Купер.

Нахмурившись, Кел резко развернулся и направился обратно в фургон. Купер посмотрел на часы. Он уже слишком много времени провел на Рингхэмской пустоши. У него была назначена встреча среди других камней, и, если он опоздает, будут неприятности.



Как и многое в Эдендейле, местное кладбище располагалось на склоне холма. Перебравшись за кладбищенскую ограду, буковые деревья сбегали вниз по Миллбэнк, окружая новые постройки на Медоу-роуд, где белые одноэтажные домики сбились в кучку за муниципальным складом. Под буками среди листьев и сухих веток в поисках пищи сновала проворная белочка.

Могила сержанта Джо Купера находилась в новой части кладбища, которую открыли четыре или пять лет назад, когда старая оказалась заполненной до отказа. На новом кладбище не было могильных холмиков – только ряды надгробных плит, между которыми росла сочная стриженая трава. Неаккуратность мертвецам больше не позволялась. Эти плиты никогда не расшатаются, не перевернутся и не покроются с течением времени мхом. Могилы располагались в правильном, чуть ли не в военном порядке – идеальный вид городской цивилизации. Теперь сержант Купер выглядел гораздо опрятнее, чем в момент своей смерти, когда его кровь пролилась на каменную брусчатку в Клаппергейте, оставив там пятна, которые муниципальным рабочим пришлось отмывать несколько недель. Его убийство бросило тень на репутацию города. Неудивительно, что его убрали оттуда подальше.

Изредка перед надгробием появлялась банка из-под варенья, полная подснежников или петуний. Куперы так и не узнали, кто приносил цветы.

Братья ни словом не обмолвились друг с другом, пока ехали на кладбище. Когда машина наконец остановилась и они вышли на воздух, Бену было уже не по себе от этого молчания.

– Вчера мы опять ходили к Уоррену Личу, – сказал он, направляясь вместе с братом по дорожке к могиле отца. – Просто я подумал, может, ты что узнал…

Мэтт не ответил и только прибавил шагу. Его плечи слегка напряглись.

– Мэтт, должны же быть люди, которые его знают.

– Должны.

Мэтт обронил это так небрежно, что Бен решил на него не давить. Когда они добрались до нужного места, молчание стало еще более глубоким. В каждый их визит ряд могил становился чуть длиннее, словно их отец в буквальном смысле отступал назад в прошлое.

Бен и Мэтт положили цветы на могилу и уселись на скамейку под кустами боярышника, откуда хорошо было видно надгробие. Листья с кладбищенской травы постоянно сгребали, и ее ярко-зеленый блеск выглядел неестественно на фоне коричнево-оранжевых склонов и серых каменных зданий, прилепившихся друг над дружкой в предместьях города.

Некоторое время братья рассматривали маленькие холодные бесформенные облачка, при дыхании вылетавшие изо рта и тут же таявшие в воздухе.

– Два года, и они не пролетели как один день, – произнес Мэтт.

Его слова прозвучали избито, но Бен не сомневался в их искренности.

– Я знаю, что ты имеешь в виду, – сказал он.

– Все еще жду, что он появится. Выйдет из-за угла и скажет, чтобы я перестал бездельничать. Такое ощущение, словно он просто работает в ночь. Помнишь, иногда мы не видели его по нескольку дней, а потом он, уставший, появлялся снова? Он всегда говорил, что просто невыносимо, когда приходится часто сменяться.

– Ему уже тогда нелегко давались ночные смены.

– Но он не отказывался от них. Всегда работал на пределе.

В Стаффордшире недавно создали новый Национальный полицейский мемориал, с памятной аллеей деревьев, известной под названием «Дозор», и ежедневной демонстрацией ролика, рассказывавшего о полицейских, которые погибли при исполнении служебного долга. Проект рассчитывали завершить в течение нескольких лет, и Бен Купер предлагал свою помощь.

Здесь, на кладбище, имя сержанта Джо Купера было выгравировано на каменной плите. Со временем его сотрут дожди, приходящие из долины Эден, и поверхность камня раскрошится под действием февральских туманов. Но сейчас, спустя всего два года после смерти, буквы еще были четкими и ясными, с резко выбитыми, холодными аккуратными углами. Жизнь может быть недолгой и полупрозрачной, словно нацарапанной на песке. Алфавит смерти гораздо жестче.

Бен прекрасно помнил имена юнцов, убивших его отца. Эти имена часто попадались при наведении различных справок или в судебных делах, о которых он читал в «Эден уэлли таймс». Двое убийц все еще отбывали десятилетний срок за непредумышленное убийство, но карьеру тех, кто остался на свободе, несложно было предсказать: вскоре они тоже узнают вкус тюрьмы. Эта мысль не радовала Купера. Такой исход не решал ничего.

Как всегда в подобных ситуациях, он чувствовал, что от воспоминаний его мозг пенится, как перебродившее вино в откупоренной бутылке; где-то в глубине души память об отце хранилась, залитая уксусом: высокий, сильный, широкоплечий мужчина с огромными ручищами, раскрасневшись, весело кидает вилами снопы сена. Иногда отец бывал хмурым и злым – жутковатая фигура в темной униформе, которая открывала рот только для того, чтобы призвать громы небесные на головы своих сыновей. Но в памяти Бена также остался образ отца, когда он мертвый лежал в луже крови на мостовой Клаппергейта. На самом деле Бен не видел этого, но в сознании все равно сложился образ, словно вбитый в дерево гвоздь, – он зарос со всех сторон, но все еще здесь, острый и твердый, и раскалывает на части плоть, слишком тесно его обступившую.

Но Бену пришлось остановить разбег своих мыслей: не по вкусу ему были эти воспоминания, с такой сильной болью он не мог справиться.

– Отец всегда ждал от тебя подвигов, – заметил Мэтт.

– Он не просто ждал – он их требовал.

– Пожалуй, ты прав. Но он очень гордился тобой. И ты всегда оправдывал его ожидания.

Бен взглянул на брата.

– Мэтт, для меня это было жуткое время. Он гонял меня, как маньяк. Все, что я делал, было недостаточно хорошо для него, – я мог бы быть лучше, работать прилежней. С тобой все было иначе – тебя он любил.

– Чепуха.

– Тебе никогда не доставалось так, как мне. Ты жил спокойно и делал, что хотел.

– Вот именно, – сказал Мэтт.

– Что ты имеешь в виду?

– Бен, это значит, что он занимался только тобой. Ты его волновал больше всего на свете.

– Не замечал.

– Зато замечали все остальные. Во всяком случае, я-то уж точно. До меня ему не было дела. Как упорно я работаю, каких успехов я достиг, какое дело я выбрал. Это ничего для него не значило. Он просто говорил «прекрасно» и отворачивался, чтобы расспросить, как ты учишься, все ли в порядке у тебя в полиции и что ты чувствуешь по этому поводу. Любая самая незначительная подробность, касавшаяся тебя, была для него важна. А я… я всегда был предоставлен самому себе. Не стань меня, он бы и не заметил.

Бен подумал, как они с братом не похожи друг на друга, за исключением, наверное, глаз и носа, как у отца. Их мать была голубоглазой блондинкой, а оба сына вышли кареглазыми и темноволосыми. Но Бен был невысок, а Мэтт унаследовал от отца высокий рост, широкие плечи, огромные руки и переменчивый характер.

– Мэтт, но ведь именно ты похож на него. Все так говорят. Люди всегда говорили, что я пошел в маму. Но папа и я, мы были как мел и мыло. Он приходил в ярость всякий раз, когда заставал меня за книгой. А когда я увлекся музыкой и записался в хор, он чуть не выгнал меня из дому. Господи, я едва доставал ему до плеча! В его глазах я был пигмеем.

Мэтт поднялся. Он возвышался над Беном, раздраженно сдвинув брови, и как никогда напоминал воскресшего сержанта Джо Купера.

– Бен, может, ты и считаешь, что у вас нет ничего общего, – сказал он, – но все вокруг знают, что это не так. Сейчас я узнаю его в тебе – по тому, как тебя заботит эта женщина, убитая на Рингхэмской пустоши.

– Господи, о чем это ты?

– Ты стоишь у могилы отца и не находишь лучшего времени, чтобы спросить меня об этом чертовом Уоррене Личе. Как будто мне есть до него какое-то дело. Но папа гордился бы тобой, можно не сомневаться. Твоя голова полна тех же грандиозных идей, что были у него, таких как справедливость и истина. Ты думаешь, что заставишь весь мир крутиться по-своему. Точно как он. Вы похожи с ним как две капли воды.

Не дожидаясь ответа брата, Мэтт направился к могиле, оставив Бена на скамейке. Он поправил цветы у надгробного камня и перечитал надпись.

Бен поднялся.

– Прости, Мэтт, – сказал он.

Мэтт чуть-чуть повернул голову в его сторону. Его глаза блестели, и он провел тыльной стороной руки по лицу.

– Ты ни в чем не виноват, Бен, – сказал он. – Мы оба ни в чем не виноваты.

Братья молча шли назад через кладбище, по пути им попался рабочий, сгребавший листья. Когда они дошли до машины, Мэтт задержался и оглянулся на кладбище. Отсюда могила отца была уже не видна. Она слилась с анонимными рядами надгробных плит, растворилась среди похороненных здесь в течение нескольких столетий эдендейлских покойников.

– Бен… этот Уоррен Лич, – сказал Мэтт.

– Что о нем?

– Поговаривают, у него большие проблемы с фермой. Кредиторы требуют вернуть долги – обычная история. И он очень близок к банкротству, но отказывается это признать. Лич из таких людей, кто пытается делать вид, что все идет как надо, пока не становится слишком поздно. А нужно совсем немного, чтобы чаша переполнилась.

Купер вспоминал две свои встречи с Уорреном Личем.

– Конечно, жизнерадостным его не назовешь. Но, наверное, это не самое главное в жизни.

– Горные фермеры – люди гордые. Думают, что им никто не нужен, что со всем они справятся сами, – так было всегда. Такому человеку нелегко признать любую слабость. Если Уоррен Лич потеряет ферму, для него это обернется концом света. Он и так уже дошел до крайности.

– Я понимаю.

– А я вот, Бен, не уверен, что ты понимаешь.

– То есть?

– Я хочу сказать, что на твоем месте я понаблюдал бы за Уорреном Личем. Когда человек доходит до крайности, он способен на все. И в отличие от тебя, Бен, некоторые люди могут полностью потерять ощущение того, что правильно, а что нет.

Глава 20

Каждый раз, когда Диана Фрай выходила от Мегги Крю, весь мир казался ей слепящим и нереальным, словно она вышла из кинотеатра, где смотрела фильм ужасов. Только что ее окружали одни кошмары, выпрыгивавшие из окровавленной темноты и что-то бормотавшие в камеру, – и вдруг она стоит перед светофором у магазина «Все для матери и ребенка», солнце бьет ей в глаза и из фургончика мороженщика доносится веселенькая мелодия.

Сегодня Матлок напоминал плохую пародию на «Диснейленд». На одном краю долины возвышались потешные башенки замка Рибер, на другом расположились Королевство Гулливера и Авраамовы высоты. По долине текла река Дервент, и старые локомотивы выпускали пары у станции «Матлокский мост». Но по тому, что творилось кругом, было видно, что осталась масса недоделок: тщетно бродили толпы народа в поисках Микки-Мауса и Плуто, и центральную площадь – там, где полагалось находиться фонтанам, уличным кафе и карапузам, требующим себе бигмак, – забили бесконечные транспортные пробки. И это было одно из самых спокойных времен года. Летом наступал кромешный хаос. Куда все ехали? Что искали? От чего пытались убежать?

Фрай до сих пор не уяснила себе, что заставляло двадцать пять миллионов людей каждый год посещать Пик-парк. Здесь не было торговых центров, больших спортивных арен, выставочных или концертных залов – не было даже мало-мальски приличной футбольной площадки. Все, что делали эти люди, – создавали проблемы и грязь, бесцельно проезжая из ниоткуда в никуда.

Но сегодня толпа радовала Фрай. Бестолковое человеческое мельтешение служило противоядием от чрезмерной изолированности квартиры в «Дервент Корт». Одинокое мучение Мегги слишком напоминало отдельные периоды ее собственной жизни – такие горькие и полные боли, но обладавшие при том каким-то жутким очарованием: так бывает, когда хочется расслабиться и пойти ко дну, если слишком устал, чтобы плыть дальше.

Фрай знала, как легко дойти до такого состояния. В один прекрасный день обнаруживаешь, что приветствие незнакомца становится для тебя пыткой, а слова «доброе утро», сказанные почтальоном, хуже чумы. Когда раздается звонок в дверь, ты не только не торопишься открыть, но хочешь спрятаться в другой комнате, чтобы тебя не увидели в окно и не узнали, что ты дома.

Если однажды позволяешь себе стать затворником, мир начинает казаться таким далеким, что до него уже не достать. Превращается в место, где ты чувствуешь себя инопланетянином, если вообще остаешься в нем. И ты знаешь, что люди из этого мира тоже будут считать тебя инопланетянином. Потому что ты не похож на них. Ты другой. Изуродованный.

Фрай прислонилась к своей машине и вздрогнула. Память была так материальна. Более материальна, чем ее собственная кожа, чем одежда на ней или земля, на которой она стояла. Жуткая материальная штука. А некоторые воспоминания, похоже, никогда не утратят свою вредоносную силу. Не ослабеют с возрастом и не потускнеют с годами. Они просто притаятся в туче ежедневных дел, дожидаясь подходящего момента, чтобы наброситься с еще большей силой. А бьют воспоминания тем сильнее, чем меньше их ожидаешь.

В том, что Мегги Крю – ущербная женщина, сомнений не оставалось. Фрай уже начала опасаться последующих встреч с ней. Находясь в доме Мегги, она чувствовала себя в некотором смысле как дома. Но буквально через несколько минут после того, как она выходила на улицу и, сев в машину, касалась ключа зажигания, ее внезапно начинала бить дрожь. Теперь она понимала, что вспотела, что ее руки трясутся, а в ногах такая слабость, словно она несколько дней не ела. Ей приходилось открывать окно, чтобы холодный воздух привел ее в чувство.

Никогда раньше Диана не чувствовала упадок сил так остро, как сейчас. Обычно она одним усилием вызывала в воем теле прилив энергии. Она годами училась при необходимости физически ощущать, как энергия поднимается и растекается по ней. Но один час с Мегги Крю – и она была выжата как лимон. Что-то явно было не так.

В управлении у нее оставалось много дел, но ничего срочного не было, – ей разрешили проводить с Мегги столько времени, сколько она сочтет нужным. Значит, удастся по пути заглянуть в свою квартиру в Эдендейле. Возможно, душ избавит ее от холодного липкого пота, покрывшего ее кожу.

Фрай какое-то время кружила по городу, бесцельно делая крутые повороты. Ей не хотелось возвращаться домой, пока не восстановятся силы и не рассеется дурное настроение.

Конечно, для такого расположения духа существовали и физические причины: тело требовало действия, какой-то цели для удара, на которую можно выплеснуть еле сдерживаемое напряжение. Старый учитель-шотокан в Уорли научил ее распознавать подобное состояние и использовать его. Если она хочет почувствовать облегчение, ей очень скоро придется найти время и посетить свою новую доджо в Шеффилде, иначе темная волна злости перельется через край и устремится к первой попавшейся цели.

Всякий раз, когда Фрай вновь оказывалась вместе с Мегги Крю в ее бездушной квартире, напоминал исчезновение света при въезде в туннель. Ей вспоминался туннель по дороге в Хай-Пик, где сверху капала вода, а деревянная крыша еле держалась на обваливавшихся каменных стенах. Но там она была с Беном Купером, а это совсем другое дело.

Постепенно Диана начала чувствовать, что к ней возвращается ее обычная уравновешенность, и направила машину в Эдендейл. Ее квартира на Гровенор-авеню тоже действовала на нее угнетающе, но причина этого была понятной: просто мрачное и неудобное жилище, не вызывавшее, однако, болезненных эмоций. Потому-то она и сняла эту квартиру: ее не связывали никакие воспоминания, и здесь не было ни одной вещи из ее прежней жизни – Диана просто выкинула их, отнесла на распродажи или свалила в мусорные баки – книги, одежду и все остальное. Так что от чувств квартира была свободна. Холодная разновидность комфорта.

Фрай задержалась у двери квартиры, пока не убедилась, что дурное настроение ушло. Но даже когда она вошла внутрь и с веселым презрением уставилась на грязные стены, где-то в уголке ее сознания теплилось легкое подозрение, что она принесла в эту комнату что-то от Мегги Крю. Диана выругалась. Она давно научилась распознавать эмоциональные проблемы в самом начале. Первый приступ боли означал, что ее защитные механизмы пошатнулись, иммунитет ослаб и его необходимо укрепить. Ей нужно было пройти курс антибиотиков и, возможно, побыть одной.

Фрай заглянула в свой ежедневник: встреча с Мегги Крю была назначена на пятницу. Утром она позвонит и отменит ее. Фрай взяла ручку и жирной черной линией перечеркнула дату. Ей немедленно стало лучше.



Страйд начал считать дни. Каждый новый день был короче, чем предыдущий. И Страйд видел, как меняется пустошь: ссыхаясь, она медленно умирала. В преддверии нового сезона она, словно хамелеон, меняла цвета. Дни укорачивались, в листьях разрушался зеленый хлорофилл, и с его исчезновением постепенно становились более заметны другие пигменты – желтые, оранжевые и красные. Токсичные продукты разложения, накопившиеся в умиравших листьях, заставляли деревья сбрасывать листву. Деревья избавлялись от части себя как от чего-то ненужного, скидывали листья, как нечто чужеродное и противное, – черешки высыхали, связь с веткой ослабевала, и ветер уносил нежеланную листву прочь.

Но Страйд знал, что все происходящее у него на глазах – не настоящая смерть. Не конец, а лишь подготовка к очередному началу. Листья, тысячами и тысячами падавшие на землю, со временем сгниют и разложатся, вернув почве и корням деревьев питательные вещества, и следующей весной земля опять будет готова к прорастанию. Действовала великая система круговорота веществ в природе. Миллионы органических систем распадутся и вновь синтезируются в масштабе, которого окружной совет дербиширской долины не может даже помыслить.

Правда, в отдельных местах он находил листву горного ясеня и более экзотических, завезенных сюда видов, таких как русский виноград, карабкавшийся по стенам придорожных коттеджей. Его красные листья заставляли Страйда думать о смерти – о настоящей смерти. Он пытался не наступать на них, отдергивая от них носки своих ботинок «Док Мартенс», словно прикосновение к мертвым листьям могло его осквернить. Он не выносил вида их мягкой, мокрой массы, слоями лежавшей на земле. Он ненавидел их цвет и склизкую природу. Они казались ему огромными сгустками свернувшейся крови.

Глава 21

К четвергу, через четыре дня после того, как нашли тело Дженни Уэстон, расследование начало безрезультатно брызгать энергией во все стороны, как мужчина, который мочится на сильном ветру. Ответы больше не находились. И утренний брифинг, казалось, состоял из одних вопросов.

– Эта молодая женщина, Роз Дэниелс. Есть вообще информация, откуда она взялась? – спросил старший инспектор Тэлби.

– Мы располагаем довольно подробным описанием, но мало надежды идентифицировать ее среди пропавших, – доложил инспектор Хитченс. – Во-первых, о большинстве таких молодых людей, которые уходят из дому, никогда не заявляют как о пропавших. Сейчас полиция Чешира прорабатывает этот вопрос. Еще у нас есть несколько водителей грузовиков, видевших девушку, которая шагала, прихрамывая, по шоссе А537 от Макклесфилда в сторону Бакстона.

– Это лесная дорога, – заметил Бен Купер. – Места довольно глухие. Рискованно там ходить одинокой девушке пешком.

– Именно поэтому, Купер, водители ее и запомнили. Один из них сказал, что по ней было не похоже, что она особенно боится. Говорит, выглядела как Танкистка.

– Не знаю, кто такая эта Танкистка, – сказал Тэлби, – но в целом могу себе представить.

Хитченс улыбнулся.

– Такой вид, скорее всего, ей придавали армейские штаны и прическа. И еще некоторая доля агрессивности в поведении. Ладно, та еще девица. Но как бы то ни было, она жила в доме Дженни Уэстон по крайней мере около шести недель перед тем, как ту убили. Судебные эксперты обнаружили в доме множество следов, не принадлежащих Уэстон.

– Есть и другие линии. Чем мы располагаем по Уоррену Личу, сэр? – спросил Купер.

– Несомненно, он был в том месте, – ответил Хитченс – Требуется снять с него подозрения. И он связан с Мегги Крю – его жена нашла ее тогда.

– Хм. Не нравятся мне такие совпадения, – сказал Тэлби. – А стоит ли придавать значение тому, как было расположено тело жертвы? У кого есть идеи по этому поводу?

Все молчали. Куперу очень хотелось выяснить у коллег, не приходила ли им по этому поводу та же мысль, что и ему. Свое собственное впечатление – что Дженни Уэстон в момент смерти заставили танцевать, – он приписал игре воображения. Эта идея казалась ему слишком странной, чтобы высказывать ее на утреннем брифинге.

– Как бы нам побольше узнать о Личе? – размышлял вслух Тэлби.

Тут внезапно со всех сторон раздались голоса.

– Поговорить с соседями? – предложил кто-то.

– У него нет соседей, – сказал другой полицейский.

– Тогда с друзьями.

– Откуда?

– Есть Кейт Тисдейл. Крысятник.

– И что, он – друг?

– Ну, во всяком случае, ближе всех к тому.

Тэлби безнадежно махнул рукой:

– Ладно, поговорим еще раз с Тисдейлом. Есть еще что-нибудь?

Купер перевел дыхание.

– Да, – сказал он.

В том, как он произнес это короткое слово, было нечто, унявшее смешки.

– Говорите, Купер.

– Я проверил регистрацию оружия Уоррена Лича.

– Оружия? – переспросил Тэлби. Все подняли головы и, казалось, навострили уши. – У Лича наверняка есть охотничье ружье. Как и у большинства фермеров.

– Да, ружье у него есть. Но когда я на днях заходил к нему с Оуэном Фоксом, я видел еще и один специфический пистолет.

– То есть?

– Он используется для безболезненного умерщвления животных. Стреляет стальной капсулой прямо в мозг.

– Купер, для него нужно разрешение?

– Если есть лицензия на забой, то не нужно. Но у Уоррена Лича нет лицензии. Фермер получает лицензию, если может доказать, что она ему нужна. Но у нас нет сведений, что Лич когда-нибудь пытался ее приобрести.

– Следовательно, это оружие у него нелегально, – подвел итог Тэлби. – Ладно, придется встретиться с ним еще разок. Но сначала Тисдейл, а уж потом Лич. Приступайте к работе.

Кто-то похлопал Купера по плечу. Тэлби торопливо закрыл совещание, пока никто не задал новых вопросов.



Инспектор Хитченс подошел к Бену Куперу.

– Хочу, чтобы на скотный рынок с вами пошла Диана Фрай, а не Тодд Уининк, – сказал он. – Вы принимаете некоторых людей слишком близко к сердцу. И в этом ваша проблема, Бен. Диана увидит то, чего не видите вы.

Диана уже ждала его в другом конце кабинета. Купер не мог прочесть выражения ее глаз, да к тому же оно всегда оставалось для него загадкой. Может, она и видела то, чего не видел он, – но, судя по тому, с каким выражением лица она ходила последнее время, это было нечто такое, чего он и не хотел бы видеть.



Два фермера как раз собрались покинуть скотный рынок. Торги на сегодня закончились, и парковки почти опустели, но несколько перевозчиков все еще стояли в ожидании, пока их загрузят. По запаху, исходившему от мужчин, одетых в комбинезоны и кепки, чувствовалось, что, прежде чем двинуться домой, они оставили часть своей выручки в баре.

– За цену, что я получил, и пинту пива не купишь, – сказал один из них.

– Ублюдки, – отозвался другой. – Все они говнюки, эти торговцы.

Бен Купер понимающе кивнул:

– Я вас хорошо понимаю. Фермер вынужден все время идти на понижение цены, а мясо в супермаркетах стоит, как прежде.

– Чертовски верно. Это несправедливо. Почему они поступают так, когда каждый фермер в стране прижат к стенке? Вот что я хочу знать.

Купер ждал, пока Диана Фрай закончит разговаривать по радио в машине. Бен относился к тем людям, которых другие всегда выбирают для беседы, особенно если возникают неприятности. Возможно, у него лицо, располагающее к себе.

– Все их чертово мясо закупается за границей, вот почему, – говорил второй фермер. – Мы им больше не нужны. Они могут в другом месте купить все, что хотят, и купить дешевле. Эти цены – просто способ убить нас всех поодиночке. – Он сплюнул в канализационный сток. – Ублюдки.

– Если будет еще одна война вроде последней, им надерут задницу.

– Да уж, в хвост и в гриву.

Фрай наконец вышла из машины и стала рядом, изумленно прислушиваясь к разговору.

– Вы уже закончили писать сценарий для «Фермерского хозяйства сегодня»? Если да, то нельзя ли у вас узнать, где Кейт Тисдейл?

Первый фермер открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но затем плотно закрыл его.

– Спросите-ка Абеля Пилкингтона, – сказал другой мужчина. – Он где-то внутри. А что Секун Тисдейл натворил?

– Секун?

– Это прозвище, – пояснил фермер.