— Хочешь?

Она все еще оставалась под впечатлением происшедшего и медленно приходила в себя.

— Нет.

— Как угодно. Оденься.

Пал Палыч снял трубку, набрал внутренний номер.

— Мария Матвеевна, — он говорил спокойно, и в каждом слове звучала строгая властность, — я к вам подошлю новенькую. Вы ее познакомите с правилами, укажете рабочее место, покажете станок. Хорошо, я понял. Думаю, сегодня вам придется представить ее Академику. Он ее скорее всего увезет на дачу. Договорились? Лады. — Пал Палыч положил трубку и посмотрел на Лайонеллу. — Надеюсь, все поняла? Тогда смелее в бой. И не оставайся такой холодной. Это непрофессионально.

Мария Матвеевна оказалась дородной женщиной с необъятным бюстом, легким намеком на талию и широкими бедрами, на которых блестела туго натянувшаяся черная юбка. В своей небольшой каморке — диван, столик, зеркало, сервант и на нем ваза с розами — встретила Лайонеллу радушно. Предложила:

— Попьем чайку, девонька? — И когда гостья ответила согласием, радостно сообщила: — Я люблю, когда ко мне приходят новенькие. Найти сегодня работу совсем непросто, а у меня здесь и стол, и дом.

Прихлебывая душистый, пахнущий кардамоном чай, Лайо-нелла медленно приходила в себя. Мария Матвеевна заметила ее состояние, участливо спросила;

— Пал Палыч? Не обращай внимания, три к носу. И запомни: мужик — это всеядная скотина. Хищник. Стоит ему остаться наедине с женщиной, развязать галстук и расстегнуть брюки, и-и, милочка! Нс всякое животное способно с ним соревноваться. Мы, женщины, — всегда добыча. Не поверишь, — Мария Матвеевна смущенно улыбнулась, — но он и меня потягивает…

Лайонелле не доставляло удовольствия слушать откровения Марии Матвеевны. Человеку всегда причиняет боль, если начинают безжалостно обдирать позолоту с идеалов и идолов, которым он долго поклонялся. Будь то идолы-писатели, артисты или военные герои. Лайонелла вспомнила, как, еще будучи школьницей, млела, видя на экранах телевизоров сладкоголосого красавца певца с благородными манерами и душевными песнями о любви, о счастье вдвоем. И каким было ее горе, когда она узнала, что певец «п и д ар а з», как объяснила ее подруга Надин, что он наркоман и к тому же лыс до блеска. Элегантная шевелюра, уложенная волосок к волоску, — всего лишь дорогой заграничный парик. Разочарование оказалось столь глубоким, что без малого месяц Лайонелла не могла выйти из состояния убийственной меланхолии. Глупо, но ей всерьез казалось, что она и красавец певец предназначены друг для друга и стоит им встретиться, как счастье соединит их.

Когда настроение вернулось в прежнее русло, Лайонелла ощутила себя повзрослевшей и научилась видеть вокруг себя не только блеск мишуры и тонкослойной позолоты, но и облезлые пятна, которые старались прикрыть декорациями. Жить от этого стало не легче, но ошибок в отношениях с людьми она теперь делала значительно меньше.

Мария Матвеевна приподняла перед ней покров, разделявший освещенную часть богатого ресторана от специальных кабинетов, и рассказала, что именно там происходит. Лайонелла понимала: двери, разделяющие обе сферы бытия — показную, роскошную и закрытую, ставшую убежищем порока, — лучше открывать, зная, что ждет за ними, нежели вступать в область секса непросвещенной дурочкой.

— Для мужика, — продолжала Мария Матвеевна, — главное достичь судороги сладострастия. Содрогнуться и застонать. За это он платит деньги, а ты только помогаешь ему поймать кайф.

Мужикам глубоко наплевать, доставляет ли тебе удовольствие их сопение, их вонь, грубость, иногда озверение. А ты должна научиться это использовать. Чем сильнее ты заведешь клиента до, заставишь побыстрей содрогнуться, тем меньше будут продолжаться твои мучения.

— Грязь, — умирающим голосом произнесла Лайонелла и закрыла лицо ладонями. Мария Матвеевна положила руку ей на голову и ласково, по-матерински погладила.

— Это жизнь, детка. До нас было так, и после нас так будет. Мы считаем себя людьми, а природа сотворила нас животными. Ни дорогие костюмы, ни платья, ни образование, ни убеждения не вытравили из баб, а тем паче из мужиков скотства. Самое большое достижение цивилизации в том, что мы все кобелиные страсти с улицы перенесли в дома, за закрытые двери. Но вкусы от этого благороднее не стали. Скорее даже осквернились. Когда тебя нс видят со стороны, гнусности творить всегда проще.

— Что же делать, Мария Матвеевна? — Лайонелла заплакала тихо, по-детски. Только подрагивавшие плечи выдавали ее состояние.

— Что делать? Стать хозяйкой этих скотов. Управлять ими. Быть выше их. Для этого, дорогая моя, придется пересмотреть все свои взгляды. И в первую очередь избавиться от иллюзий. Тебя учили, что быть кандидатом наук — это счастье свободной женщины. Наплюй и забудь! Чем раньше поймешь истину: женщина должна жить своим телом, тем будешь сильнее. Не считай тело обузой. Не прячь красоту. Подчеркивай ее, как только можешь. Будешь уметь управлять собой, станешь управлять мужиками. Запомни — они скоты. Чем с ними круче, особенно когда им хочется, тем большего от них добьешься. Научись этим пользоваться. И учти — секс молодит. Не бойся усердия. Ты знаешь, сколько мне? — Мария Матвеевна провела ладонями по пышной груди, по крутым бокам, по своим внушительным бедрам, нисколько не скрывая, что любуется собой, гордится необъятностью своих форм. — Попробуй угадай.

По виду директрисе (Лайонелла прекрасно знала слово «бандерша», но все еще не могла соотнести его с реальным лицом, с женщиной, которую видела перед собой) — так вот директрисе по\' виду было лет шестьдесят, не меньше. Кожа на шее обвисла, как у ощипанной курицы, сквозь редкие волосы просвечивала белая кожа головы, в глубоких глазницах — синие разводы, все это свидетельствовало далеко не о первой и даже не о второй свежести. Тем не менее Лайонелла сочла неудобным обидеть хозяйку и, немного поколебавшись, произнесла:

— Что-нибудь около сорока пяти.

Мария Матвеевна радостно расхохоталась.

— Мне пятьдесят пять, моя дорогая. — Она еще раз погладила себя по бокам, довольная произведенным эффектом. — А все потому, что живу любовью. Отдаюсь любимому с охотой и радостью. Надеюсь, ты меня понимаешь?

Лайонелла не понимала, но кивнула утвердительно.

— Женщине просто необходимо чувствовать, что ее х о т я т, желают. Это чувство и есть настоящая любовь. Не та, придуманная, из книжек. Все эти сердечные томления, надежды на свидание и близость — лишь прикрытое приличиями желание. Ты понимаешь?

— Да, понимаю. — Лайонелла без сопротивления согласилась, хотя, выскажи ей кто-то из подруг подобное мнение, она бы его опровергла литературными примерами, доказала его неправоту и подтвердила, что любовь — чувство платоническое, светлое, не плотское, а высоко духовное. Опровергать мнение Марии Матвеевны она не рискнула. Их опыт был неравноценен, а истина чаще всего открывается через опыт.

— Еще учти, без любви, без сердечного томления нам нельзя. Заведи дружка для души и сердца. И не ищи красавчика. В них редко бывает все, что нужно женщине. Редко. — Мария Матвеевна произнесла это, вздохнув, словно намекала, что и сама обжигалась на красавцах, пытаясь приспособить их в дружки. — Я это поняла и с тех пор не ошибалась. Сейчас у меня есть один. Мордашка круглая. Колхозник и все тут. А я от него просто балдею. Он, когда берется за меня, начинает орать: «Ну, работай, шлюха! Работай!» Меня это просто воспламеняет…

Лайонелла смотрела на директрису во все глаза, не понимая, как это постель может быть для женщины не обязанностью, а призванием.

ГУЛЯЕВ

С кладбища Рыжов отправился на Красноармейскую, где проживала сестра погибшего банкира Ольга Андреевна Порохо-ва. Катрич опять отсутствовал — он поехал в станицу Камышев-скую, на похороны капитана Виктора Денисова. Обещал вернуться после обеда, но вернется ли в срок, гарантии дать не мог.

Ольга Андреевна встретила Рыжова сухо, не проявляя даже минимума гостеприимства и радушия. Пришлось потратить немало времени и добрых слов, прежде чем удалось разговорить хмурую, разбитую известием о гибели брата женщину.

На вопросы Рыжова Ольга Андреевна отвечала коротко. Говорила отрывисто, раздраженно.

— Да, Андрей Андреевич — мой родной брат. Я не знаю, в чем он сделал промах, из-за чего его убили. Это просто невероятно.

— Выходит, промахи бывают у каждого.

— Андрей — не каждый. Он человек исключительный и все. всегда просчитывал наперед. Никогда не следовал чужим советам. Он любил говорить, что станет богатейшим человеком России, чего бы это ему ни стоило. И вот такой конец…

Рыжов внимательно посмотрел на женщину. Ничего примечательного. Впрочем, лет пятнадцать назад она, возможно, была привлекательной. Сейчас лицо ее иссекла сетка мелких морщин, похожих на паутину, а ярко подкрашенные губы только подчеркивали тщетность ее усилий вернуть утерянную свежесть.

— Вы его наследница? — спросил Рыжов. — Состояние брата должно перейти вам?

Ее лицо вдруг сморщилось еще больше, она заплакала.

— Я вас чем-то обидел?

— Не вы, — голос ее звучал зло и глухо, — эта сучка! Все она!

— Простите, Ольга Андреевна. Если можно, то поподробней. О сучке. Кто она, что произошло?

— Мне не очень приятно о ней говорить.

— И все же я веду следствие об убийстве…

— Я понимаю. Сучка — это шлюха из местного бардака, которую Андрей Андреевич подобрал в навозе.

— Кто она?

— Калиновская Лайонелла Львовна. Второй раз за день Рыжов услыхал имя холодной красавицы, которую видел на кладбище.

— Ваш брат ее любил?

— Он был от нее без ума. В полном смысле. Молодая, красивая, развратная. Что может быть более заманчивым для стареющего мужчины? Он при жизни сделал завещание на ее имя.

— Андрей Андреевич думал о смерти?

— Нет, никогда. Он был здоров и силен. Просто ему хотелось удержать возле себя эту хищную самку, пока ее не переманил к себе кто-то другой. Когда мужчина отдает сердце женщине, ему не жалко своих богатств.

— Боюсь, Калиновская их не получит.

— Почему?

— Проверка показала, что «Рубанок», детище Андрея Андреевича, обанкротился. Дотла.

— Не может быть! — Ольга Андреевна вскинула брови, на лице ее застыло изумление. — Андрей Андреевич никогда не говорил о денежных трудностях. Его дела шли в гору. Я не думаю, что у него была причина лгать мне. Эта поездка за границу — разве признак разорения?

— Мы постараемся проверить все факты. Кто, по вашему мнению, мог быть к Андрею Андреевичу ближе других? Кроме… кроме его наложницы?

— Может, Гуляев? — Ольга Андреевна произнесла фразу и вдруг непроизвольно зажала себе рот рукой.

— Кто он?

Рыжов сделал вид, будто не заметил смущения собеседницы.

— Я так, — сказала она извиняющимся тоном, — скорее всего ввела вас в заблуждение. Вспомнила некстати. Виктор Сергеевич вряд ли в курсе дел брата.

— Чего вы испугались? Я веду это дело с единственной целью выйти на след убийц. Добиваюсь, чтобы преступники не ушли от наказания.

Порохова сняла очки, отчего ее взгляд сразу сделался подслеповатым, растерянным. Кончиком косынки она вытерла слезу и снова надела очки.

— Вы правы. Но Андрею уже не поможешь, и я не хочу втягивать в дело всех его знакомых.

— Втягивать вам никого не придется. Мы сами установим всех, кто был близок с вашим братом, опросим их, даже если в список войдет двести, триста человек.

— Я упомянула Виктора Сергеевича случайно. И теперь сожалею об этом.

— Милая Ольга Андреевна! Успокойтесь. Коль скоро имя вами упомянуто случайно, лучше всего, если мы побеседуем с Виктором Сергеевичем сразу. Вы боитесь нанести ему какой-то вред? Обещаю вам, я постараюсь все сделать максимально деликатно. Если же мне придется искать Гуляева самому, я могу нанести ему куда больше вреда.

Ольга Андреевна прижала обе руки к груди, будто прикрываясь от удара. Голос ее звучал умоляюще:

— Может, не надо его тревожить?

— Надо. Мне важна каждая мелочь, которая может стать зацепкой. Любой самый небольшой шанс.

— Я уверена, Виктор ничего не знает. Он очень больной человек.

— Что с ним?

— У него паралич. Молодой человек, любил туризм. Был в Сибири. Его укусил клещ. Энцефалит… — Ольга Андреевна всплакнула, встала, подошла к комоду, вынула из ящика носовой платок. Вытерла глаза, села на место. — Такой талантливый мальчик и такая горькая судьба…

— Кем приходится Андрей Андреевич Виктору Сергеевичу?

— Виктор — сын моей двоюродной сестры. После ее смерти Андрей Андреевич принял живое участие в его судьбе.

— Вы сказали, что Виктор Сергеевич талантлив. Чем?

— Он блестящий математик. Ему пророчили великое будущее. В болезни он увлекся компьютерами. Что-то изробретает… И вот…

— Да, болезни нас не милуют, — согласился Рыжов. Теперь желание встретиться с Гуляевым окрепло окончательно. Банковское дело, компьютеры — все это тесно связано между собой. Как? Вспомнился рассказ Сазонова о хакерах. Стоило бы все проверить.

Гуляев жил на Темрюкской улице. Длинная и зеленая, она сохраняла следы патриархальной старины. Здесь среди камней мостовой пробивалась на свет щетка зеленой травы. В садах тонули кирпичные и деревянные домики, пережившие бурные годы революций и войн, строек и перестроек.

Отправляясь по адресу, Рыжов нашел участкового милиционера — старшего лейтенанта Кирьяна Изотовича Бургундского. Глядя на огромного бронзоволицего детину, на котором форма, казалось, вот-вот треснет по швам, Рыжов подумал о том, какой же это шутник-помещик присобачил своему дворовому мужику вместо фамилии марку известного французского вина. Черт-те что случалось и случается на нашей русской земле, и все приживается, будто так и надо.

— Гуляев? — Бургундский даже не задумывался. — Знаю такого. Инвалид.

Они вместе прошли к одноэтажному приземистому дому, который стоял в глубине двора. Фасад строения густо обвили стебли винограда. Они образовывали тенистую беседку над входом.

На звонок дверь открыл хозяин. Он подъехал к выходу из глубины квартиры на инвалидной коляске с электрическим приводом.

— Вы к кому? — Гуляев внимательно посмотрел на Рыжова и сразу побелел лицом, будто его густо припудрили. — Все! — Он поднял вверх обе руки. — Я знал, что этим все кончится! Увы, совладать с собой не мог. Увлечение! Хобби. Ваша взяла, готов нести наказание…

Рыжов мало что понял из горячих, произнесенных на едином дыхании слов, но опыт следователя, привыкшего угадывать в недосказанной или случайно вырвавшейся фразе нечто значительное, позволял заподозрить, что Гуляев может оказаться не просто свидетелем, а и соучастником преступления. Теперь главное — не дать ему понять, чего от него хотят добиться, не показать, что о нем пока ничего не знают, и выяснить, что знает он сам. Из Гуляева предстояло вытрясти все, что возможно.

— Успокойтесь, Виктор Сергеевич. Разговор у нас с вами будет серьезный. Если вы не возражаете, я присяду.

— Обыск будет? — спросил Гуляев с подозрением. Видимо, это обстоятельство сильно беспокоило его.

— Всему свое время, — неопределенно ответил Рыжов. — Сперва мы побеседуем. Может быть, ничего не придется искать. Верно?

— Бесспорно.

Начинать следствие с блуждания в потемках Рыжову приходилось не раз и не два. Типичная ситуация чаще всего выглядит так: есть преступление, есть жертва, однако неизвестны мотивы преступления и нет явных следов злоумышленника. Но всегда в ворохе малозначительных на первый взгляд мелочей следователь обнаруживает нечто, помогающее найти ключ к загадке. На этот раз все выглядело особенно глухо. Нечто преступное произошло в сфере, которая была абсолютно непонятной не только в целом, но и в каждой отдельной детали. Ясно было одно, что сопоставить гибель Порохова с исчезновением капиталов из его банка необходимо в первую очередь. Что-то, видимо, мог знать и Гуляев. В этом Рыжова убеждал испуг инвалида, увидевшего милиционера и следователя на пороге своего дома.

Квартира Гуляева была заполнена компьютерами. В аккуратных кассетах лежали дискеты. На нескольких аппаратах светились дисплеи, заполненные цифрами и непонятными символами. Чтобы разобраться в их содержании, уяснить, не скрыт ли за ним чей-то злой умысел и какова его суть, был нужен новый уровень знаний, совершенно другая подготовка, нежели та, которой обладал он, Рыжов.

Может быть, впервые в жизни Рыжов не столько с ясностью, сколько с горечью и ужасом обнаружил, как далеко шагнула наука, как быстро она отбросила прочь все, что еще вчера представлялось ему прочным, сделала практически ненужным весь его опыт и накопленные за годы работы знания.

Стоя на трупом, разглядывая огнестрельные раны, Рыжов мог о чем-то судить, рассуждать, делать выводы, строить версии, но когда след начинался от компьютеров и нечто подозрительное маячило на дисплеях, он сознавал, что не знает, с какого конца тянуть нитку запутанного клубка.

В молодые весенние годы в горах Кавказа любопытство однажды завело Рыжова в таинственную горную пещеру. Не думая о последствиях, он вошел в каменную трубу. Сперва, пока хватало света, который попадал в подземелье через широкий зев провала, Рыжов шел довольно спокойно. Потом коридор круто свернул вбок, и он двинулся дальше, зажигая спички. Все это не выходило за рамки обычного лихачества и молодой безрассудности. Но вот спички кончились, и Рыжов оказался в глубокой темноте. Объяснить, что такое тьма подземелья, человеку, который не попадал туда, очень трудно. Погасла спичка, и мир во всем его многоцветье перестал существовать. Широко открытые глаза не видели ровным счетом ничего. Рыжов слышал, как где-то неподалеку капает вода. Он растерянно пригибался, когда над его головой, шурша крыльями, проносились летучие мыши. Но видеть ничего не видел.

Тогда он закрыл глаза, и ничего ровным счетом не изменилось вокруг. Он понял, что значит быть слепым, и холодный страх заполз в душу.

Собрав остатки мужества и благоразумия, Рыжов присел на корточки, оперся руками о неровный пол пещеры, повернулся лицом в сторону, откуда пришел, и полез вперед, ощупывая руками каждую неровность. С тех пор он сделал для себя вывод: в любой темноте надо найти опору, которая приведет к свету.

— Хорошо, Виктор Сергеевич, — начал он. — Я следователь прокуратуры Рыжов Иван Васильевич. Должен опросить вас по делу об убийстве Порохова Андрея Андреевича и об обстоятельствах исчезновения капиталов «Рубанка». Ваша фамилия, имя, отчество…

Обычно такой вопрос вызывает недоумение у людей, с которыми следователь только что неформально беседовал, обращаясь к ним по имени или фамилии. Гуляев воспринял вопрос как обязательную формальность. К такого рода действиям он привык, общаясь с машинами, которые требуют соблюдения определенных правил.

— Гуляев. Виктор Сергеевич.

— Образование?

— Высшее.

— Профессия?

— Инженер.

— Специализация?

— Электроника. Программирование. Конструирование. Пользование.

— Что окончили?

— РИГА.

— Уточните.

— Рижский институт гражданской авиации — РИГА.

— Где работаете?

Гуляев растерянно огляделся. Махнул рукой, очертив пределы квартиры. / — Здесь…

— Давайте уточним. На кого вы работаете?

— Преимущественно на себя.

— Оборудование, — Рыжов указал на компьютеры, — принадлежат вам?

— Да, все они мои. Конфискуете?

— Виктор Сергеевич…

— Ах да. Следователи этих вопросов не решают.

— Сколько стоит все ваше оборудование? Гуляев задумался, в уме подсчитывая затраты.

— Тысяч двадцать. Может, чуть больше.

— Долларов? — спросил Рыжов, ясно понимая, что речь идет, конечно, не о рублях. Однако уточнение требовалось.

— Нет, что вы. Фунтов стерлингов.

— Откуда такие деньги у ин… — Рыжов чуть не сказал «инвалида», но вовремя поправился, — инженера, который работает преимущественно на себя?

Впервые за время их беседы Гуляев попробовал уйти от прямого ответа.

— Вы же сами знаете. Зачем спрашивать? Рыжов усмехнулся.

— По честности ответов проще всего проверить искренность собеседника.

— Подследственного?

— Вы все время торопитесь, Виктор Сергеевич. Пока мы просто собеседники. Или вам не нравится этот статус?

— Он сохранится недолго, верно? Особенно если учесть источники моих финансов…

— Все зависит от того, как вы свою аппаратуру использовали. Вы меня понимаете?

— Иногда я выполнял заказы Андрея Андреевича. Делал банковские расчеты. Проводил операции. Все законно, разве не так? Андрей Андреевич был хозяином своего банка.

— Значит, вы работали на него?

— Да. Я обеспечивал банк компьютерными программами… Гуляев вдруг встрепенулся и положил руку на пульт управления коляской.

— Вы позволите? Я выключу систему. Мы беседуем, а энергия расходуется.

— Нет, сидите на месте. — Рыжов движением руки остановил Гуляева. В словах о расходующейся энергии был немалый смысл, и аргумент звучал довольно убедительно. В то же время в интонации, с которой произносилась просьба, слышалась неуверенность. Таким тоном родителей обычно спрашивают дети, зная, что их действия недозволены и на просьбу последует неизбежный отказ. В то же время сохраняется надежда, что вдруг разрешат. Эта неуверенность Гуляева насторожила Рыжова: самые хитрые уловки преступников на первый взгляд всегда кажутся бесхитростными. Кто знает, что может сделать Гуляев, добравшись до компьютеров? Нажмет нечто, известное только ему, и выбьет разом всю память умных машин или сделает еще черт знает что. Поначалу инженер был напуган, теперь отошел, успокоился и мог найти выход.

— Простите, — сказал Рыжов, — я сам позабочусь, чтобы компьютеры выключили. Не будем отвлекаться, хорошо? Гуляев скривил рот в недоброй ухмылке.

— Я так и думал…

Досада звучала в его словах.

— Кирьян Изотович, будьте добры, наберите номер. — Рыжов протянул участковому визитную карточку Сазонова. Генерал оказался на месте.

— Василь Василич, ты обещал эксперта.

— Назрело? — Сазонов понимающе хохотнул. — Как срочно?

— Было бы лучше прямо сейчас.

— Хорошо, человек выезжает. Запомни: Напалков Глеб Ро-дионович. Диктуй адрес…

Эксперт прибыл через двадцать минут. Его встретил у дверей Бургундский. Провел в комнаты.

Напалков — худенький, тощенький молодой человек в очках, с пучком светлых волос, стянутых на затылке резинкой, выглядел студентом-первокурсником, который еще не утратил охоты хипповать. Взглянув на него, Рыжов даже усомнился, так ли уж квалифицирован его будущий помощник.

Напалков окинул комнату быстрым взглядом и застыл на пороге, изумленный. С языка непроизвольно сорвалось:

— Е-мое! Чье же все это?!

— Вот хозяин. — Рыжов кивнул в сторону Гуляева, который беспокойно ерзал в своей коляске. Появление худенького очкарика окончательно сломило его. Он безвольно опустил руки и прикрыл глаза.

— Я знал, что этим кончится. Я знал… Минуту спустя он вновь обрел способность говорить по делу.

— Что от меня требуется?

— Искренность, Виктор Сергеевич. Только искренность.

— А от меня? — вклинился в разговор Напалков.

— В первую очередь надо выключить аппаратуру, но так, чтобы не устранить информации. Потом мы вместе осмотрим хозяйство господина Гуляева.

Знакомство с техникой, которой было забито жилище, повергло Рыжова в тихое изумление. Многое из того, что находилось здесь, он видел впервые в жизни. В комнате отдыха с небольшим фонтанчиком — ионизатором воздуха стояли и лежали приборы непонятного назначения.

— Что это? — Рыжов указал на странное приспособление. Напалков язвительно усмехнулся.

— Это, Иван Васильевич, то, что, как никогда, нужно вашей прокуратуре, но чего у нее нет и не будет, пока она не подчинится преступному миру.

— А именно?

— Генератор акустического шума. Вот мы его включаем и оказываемся в защитном коконе. Нас уже нельзя подслушать ни через проводные микрофоны, ни через радиомикрофоны. Заблокирована даже возможность съема информации с оконных стекол. Звукозаписывающая аппаратура, если она у вас есть в кейсе, будет забита помехами.

— Слушай, Напалков, я такую же хочу. — Рыжов произнес фразу с интонациями знаменитой Зинки из песенки Высоцкого о клоунах.

— Ничего проще, -отозвался Напалков, — тысячу баксов на стол, и все дела.

— Ладно, с шумогенератором погодим, — Рыжов с подчеркнутой скорбью вздохнул. — Не станем мелочиться. Увидел — хорошо. А что это?

— Скремблер.

— Не ругайся, Напалков. Говори интеллигентно.

— Аппарат защиты телефонных переговоров. Можно встать на уши, но при его включении в сеть подслушать, о чем беседуют абоненты, крайне трудно.

— Выходит, все же можно?

— Да, если в момент разговора точно определить, какая задействована кодовая комбинация из тринадцати тысяч возможных.

— Все, Напалков, хватит с меня. Теперь объясни, что это?

— Все-то вам охота знать, Иван Васильевич. А надо ли? Как говорят, многие знания — много печали.

— И все же?

— Так, пустяк. Если включить прибор в телефонную сеть, он определит, не висят ли посторонние уши на вашем проводе. Сигнализирует, если подслушивание начнется во время разговора.

Рыжов пригладил волосы на затылке.

— Виктор Сергеевич, а вам не кажется, что сюда надо пригласить сотрудника службы государственной безопасности? Не дом, а шпионское гнездо.

— Как вам угодно, господа, — первая растерянность Гуляева прошла, и он впал в безразличие, которое следует за сильным испугом. — Приглашайте кого угодно. Надевайте на меня наручники.

Рыжов прошел в спальню, походил по ней. Остановился возле широкой деревянной кровати, застеленной рыжим покрывалом с длинным ворсом. На журнальном столике у изголовья кровати стояла настольная лампа с розовым шелковым абажуром. Под лампой, в золоченой оправе, — портрет женщины.

Рыжов взял рамочку в руки. С фотографии с надменным прищуром на него смотрела Лайонелла Калиновская — красивая, холодная, властная…

С рамочкой в руке Рыжов подошел к Гуляеву.

— Кто это?

— Какая вам разница? — ответ прозвучал раздраженно и дерзко. — Почему я должен представлять вам своих знакомых? Если я виновен, то за все отвечу сам.

— Вполне возможно, что эта дама ваша соучастница.

— Нет! Она ни в чем не замешана! Она светлая и святая! — Голос Гуляева дрогнул. — Мученица…

— Мученица — определение эмоциональное, Виктор Сергеевич. Все мы по-своему мученики. Меня интересует другое…

Гуляев прикрыл глаза ладонью, словно собирался скрыть слезы.

— Может, не будемтрогать ее?

Осененный внезапной догадкой, Рыжов спросил:

— Вы ее любите?

Гуляев отвел руки от лица, взглянул на Рыжова скорбными глазами.

— Это плохо?

— Наоборот.

— Тогда скажу: мы оба любим друг друга…

— Тем более придется ее допросить.

— Ради Бога! Она ни в чем не замешана! Ни в чем! Виноват только я. И сделаю чистосердечное признание…

В белизне знойного неба над станицей Камышевской стояло жаркое солнце. По пыльному асфальту вдоль порядка частных домов, отгороженных от проезжей части рядами чахлых деревьев, в сторону местного кладбища двигалась похоронная процессия. В кузове серой «газели» с откинутыми бортами стоял гроб, обитый дешевым голубым ситцем. Сзади машины шли два милиционера с автоматами. За ними оркестр — три трубача, кларнетист и барабанщик с большим барабаном. Музыка играла нечто унылое, а уханье барабана разносилось над станицей глухими взрывами, пугая голубей и ворон.

За оркестром двигалась небольшая процессия — человек семь-восемь. Из областного центра проводить в последний путь погибшего на посту милиционера Денисова прибыл заместитель начальника отдела борьбы с организованной преступностью майор Карпухин. Его из Придонска своим приказом выгнал сюда начальник Управления внутренних дел полковник Кольцов. Майор шел рядом с матерью и старшим братом погибшего с видом не столько скорбным, сколько раздраженным. И на это у него имелись веские причины. Если похороны затянутся, то он мог опоздать на свидание с новой любовницей, которая ждала его в городе. О встрече — первой и желанной — они договорились еще вчера вечером, а выехать в Камышевскую полковник приказал только утром. Предупредить подругу о крутом изменении обстоятельств Карпухин не сумел и теперь клял в душе все: и службу, и убийц, и право начальников посылать подчиненных куда угодно. Терять очередную новую подругу ему совсем не хотелось: хороша баба, ой, хороша!

В последнем ряду шел Катрич. На похороны рвался и Жора Лекарев, но Артем не разрешил ему ехать в Камышевскую.

— Тебе, — сказал он брату, — незачем отсвечивать на людях. Пока не готов драться, не подставлялся.

— Я очень уважал Денисова…

— Я тоже.

Катрич не лицемерил. Денисов заслуживал хорошего отношения.

В милицию Виктор пришел из армии. Отслужил срок в Таджикистане на пограничном посту Кара-Су. Побывал под огнем «вовчиков» — бойцов мусульманского движения ваххабитов. Сам стрелял. Попадал в кого или нет — его не интересовало, хотя целился он всякий раз на совесть. Знать, что ты кого-то убил, и носить в себе это знание до конца жизни — дело не самое радостное.

Домой Денисов вернулся, сохранив чувство собственного достоинства, чести и, главное, не растеряв совесть. Он так и не научился брать взятки, а тем более вымогать их. Работая в паре с Лекаревым, Денисов однажды поздним вечером задержал подозрительного кавказца. Документы на имя гражданина России Бакрадзе подозрений не вызывали. И все же Денисов предложил грузину открыть кейс, который он крепко держал в руке. Упорство, с которым задержанный отнекивался, стараясь избежать обыска, заставило милиционеров прибегнуть к силе. В чемоданчике лежали два пистолета «вальтер» с глушителями и пять миллионов рублей в пятидесятитысячных купюрах.

— Ребята, — предложил Бакрадзе, — возьмите половину денег. Возьмите пистолеты. Начальству скажете: оружие нашли. Меня отпустите.

Денисов на сделку не пошел. Задержанного доставили в отделение. Им занимался сам начальник. Уже к середине следующего дня грузин отбыл восвояси. Без чемоданчика. Куда делось оружие и пять миллионов рублей, Денисову установить не удалось. Зато он стал посмешищем для сослуживцев: такие деньги не удержал в руках!

Со временем Денисова стали побаиваться и сторониться не только уголовники, но и свои. Началось это после того, как Денисов на общем собрании личного состава осудил сержанта Павлова, который жестоко отлупил задержанного мальчишку. Сторонники кулачного права в милиции восприняли выступление Денисова как посягательство на добрые милицейские традиции. Тех, кто против круговой поруки, не любят в своей среде ни уголовники, ни блюстители порядка.

В отдаленном углу кладбища, окруженного пирамидальными тополями, могильщики выдолбили в сухой глине глубокую яму. Рядом, прислоненный к железной ограде чужой могилы, стоял сварной металлический крест с прямоугольной пластиной посередине — для фотографии. Все предельно просто, бесхитростно и, главное, — предельно дешево.

Катрич с горечью подумал, что нынче от денег зависит все — и жизнь, и похороны. Впрочем, чему удивляться? Социальная лестница, на ступенях которой людям удается обосноваться в течение жизни, в России без труда позволяет угадать, где кого похоронят.

Современный россиянин, проходя по Красной площади в Москве, не может объяснить, чем знамениты большинство людей, урны с прахом которых замурованы в Кремлевскую стену. Маршал Жуков, космонавт Гагарин, академик Королев — это еще понятно. Но спросите, чем был знаменит товарищ Андрей Андреев, Матвей Шкирятов, Михаил Шверник? Вряд ли их нужно знать и тем более вспоминать на сон грядущий.

Самое удивительное, что многое зависит от момента, в который человеку сановному выпадает возможность умереть. Дал бы дуба палач Лаврентий Берия в сорок девятом году, при жизни вождя и учителя Иосифа Сталина, лежать бы ему под Кремлёвской стеной при мраморном памятнике. А вот задержался Лаврентий, пережил удобные сроки, и ищи теперь, где его прах рассыпан.

Нет, человеку в чинах и при номенклатуре выгодней умирать пораньше, при отце своем и благодетеле, пока политические конкуренты его не схарчили. Где упокоится Горбачев, лучший немец Германии? А ведь мог бы нырнуть в Кремлевскую стену. Или тот же господин Ельцин? Темна вода в облацех! Ой, темна!

Умирает человек просто и всегда не вовремя. В яму его так или иначе опустят, а вот пожить лишние годик-два было бы куда интересней. По самым скромным подсчетам это прибавило бы к выпитому еще две сотни поллитр.

Баба Дуся, тетка Денисова, пригласила на панихиду попа. Он стоял над открытым гробом, какой-то помятый, нездоровый, со спутанной рыжей бородкой, которая делала его более похожим на завалящего дьявола, нежели на несущего благость ангела. Скорее всего батюшка до панихиды уже успел побывать на чьем-то венчании и долбанул^ стакан самогонной слезы. Заупокойные слова он бубнил под нос, звучали они невнятно и бесчувственно:

— Упокой, Господи, душу раба твоего Виктора, на тя бо упование возложи, творца и зиждителя и Бога нашего…

Потом, ломая каноны, вперед высунулся майор Карпухин. Глаза его блестели, щеки разрумянились. Где и когда он успел приложиться, Катрич не уследил.

Раздвинув ноги, держа в руке форменную фуражку, Карпухин встал рядом с гробом и заговорил громко, как на разводе нарядов, высылаемых в город на патрулирование:

— Спи спокойно, наш боевой товарищ! Мы, твои соратники в борьбе с организованной преступностью, найдем тех, кто поднял на тебя поганую руку. Найдем и покараем сурово…

Карпухин ловким движением сдвинул обшлаг, бросил взгляд на часы и закончил речь неожиданным словом:

— Аминь!

Аминь так аминь. Дать бы сейчас в морду майору, подумал Катрич, но что это изменит? Жизненный путь Денисова окончен. Его смерть не задела чувств общества, не вызвала возмущения.

Когда погиб Жора Марчук — крутой криминальный авторитет, — это событие не прозевали газеты Придонска. Московское телевидение и то отсняло сюжет.

Когда был убит банкир Порохов, возмущением гудела вся интеллигенция демократических убеждений. О происшествии подробно писали газеты. Соболезнования прислали городская и областная власть. С заявлением выступила Ассоциация придонских банков. Похороны предпринимателя мог наблюдать весь город. Деньги — великая сила!

Милиционер Денисов отдал жизнь не за свои миллионы, не за место, вокруг которого теснились криминальные конкуренты. Он погиб на боевом посту. Кому это интересно? Кого сегодня этим удивишь? В Чечне ежедневно гибнут по пять-шесть парней в солдатской форме, и пресса считает их не по фамилиям, а на штуки.

Кто из граждан России когда-либо видел в прессе мартиролог Чечни? Появлялся ли он в газетах из номера в номер? Пусть не во всех, но хотя бы в той, что именуется «Красной звездой». Где, как не в ней, сообщать народу имена погибших? Сообщать день за днем?

Нет, нельзя, у нас демократия. Паханы бдительно следят за тем, чтобы кровавая тень разборок — военных и криминальных — не падала на их государственные лица.

Аминь так аминь. Да здравствует народный демократический выбор! Слава нашему дому России!

В третьем часу Катрич вернулся в город и сразу поехал на Темрюкскую улицу, чтобы подключиться к Рыжову.

КАЛИНОВСКАЯ

Если постоянно дразнить пса, он становится свирепым и агрессивным.

Человек, незлой от рождения, звереет, если его долго унижают. Натерпевшись несправедливости, он постепенно превращается в безжалостного тирана для тех, кто по положению зависит от него. Иногда он, утверждая себя, бьет собаку, иногда мучает жену и детей. И чем дольше это длится, тем ярче проступают в нем черты кровожадного хищника. Нет злей палача, чем тот, кто выбрался на эшафот из среды униженных.

С первого дня новая жизнь начала вышибать покладистость и доброту из Лайонеллы Калиновской. В стенах заведения «Черные глаза» господствовала жестокая мораль паханата. Здесь к девочкам «кордебалета», как официально именовался коллектив дам, не танцевавших, но усердно оказывавших услуги, клиенты относились с тем же пренебрежением, с каким относятся к велосипедам или пылесосам, которые берутся напрокат.

Лайонелла сразу ощутила себя вещью, которую можно не только купить, но и проиграть в карты, выкупить, чтобы перепродать за более высокую цену, не спрашивая ее согласия. Встать в позу, сказать «не хочу» у нее не было возможности. Девочек, отказывавшихся удовлетворять прихоти клиентов, ждала печальная участь. Это Лайонелле доверительно объяснила милейшая Мария Матвеевна.

В первый же вечер новенькую представили Академику — Арнольду Эрастовичу Резнику, фактическому владельцу «Черных глаз» со всем их оборудованием, персоналом и живым товаром. Он взглянул на Лайонеллу и сразу положил на нее глаз.

— Маша! — Так любовно, по-хозяйски именовал Резник трудолюбивую бандершу. — Новенькую сегодня на аукцион не выставлять. Завтра утром за ней заедут. Седов отвезет ко мне.

Академик ангажировал Лайонеллу.

Утром за ней заехал Игорь Седов — управитель хозяйства Резника, которого тот именовал «мажордомом».

Трехэтажный кирпичный особняк с высокой остроконечной крышей, бассейном, сауной и подземным гаражом находился в дачном поселке Никандровка. Седов с гордостью, типичной для профессионального холуя, показывал Лайонелле хозяйское имение и готовил ее к предстоявшему исполнению обязанностей.

— Не знаю, надолго ты окажешься здесь или нет, но я тебя проведу везде, где надо. — Седов двумя пальцами снял с носа каплю и вытер руку о брюки. Потом оглядел Лайонеллу безразличным взглядом, словно хотел показать— есть она тут или нет, ему все равно. — И учти, здесь ничто не должно пропадать…

От обиды щеки Лайонсллы вспыхнули румянцем. Впервые за последние дни вялая покорность уступила место возмущению.

— Да как вы… Как вы посмели! Такое!

В серых холодных глазах Седова блеснула насмешка.

— А вот и посмел. Тут уже не одна курва побывала, и каждая что-то старалась стащить. Знаю я вас! — Он с размаху шлепнул Лайонеллу по попе, туго обтянутой дорогим серебристым платьем, и добавил примирительно: — Не обижайся, я ведь не со зла. Ради дела. Пошли дальше.

В просторном зале с ванной, утопленной до уровня пола, Седов сел на большой диван и похлопал ладонью по синей коже. Громко, словно давал пощечины:

— Это станок. Ты прости, но я должен объяснить тебе и главную обязанность. Хозяйкой в коттедже является экономка Лия Евгеньевна, родственница шефа. Ты об этом, надеюсь, догадываешься. Тебя пригласили для других дел.

— Я знаю, — сказала Лайонелла холодно, — и не с вами этот вопрос обсуждать. А объяснять мне ничего не надо.

— Ты уверена? А я — нет. Потому как мне поручено объяснить тебе все, чтобы не возникло недоразумений. Я сперва расскажу, а ты уж потом сравнишь свои догадки с тем, что придется делать на практике. Ясно?

«Гнусный, самоуверенный и наглый тип, — подумала Лайонелла, с ненавистью глядя на сытую физиономию Седова, на его брезгливо поджатые губы, на его глаза, в которых прятались похотливые огоньки. — Так бы и дала ему по морде…»

Увы, интеллигентность, привитая прежним образом жизни, не позволяет образованному человеку вынимать кулаки из карманов. Только некультурная тетя Маня в овощном магазине может сунуть фигу под нос покупателю, который ей не понравился, или задрать юбку и показать зад своему директору, которого она решила унизить. Интеллигент, особенно гуманитарий, бунтует молча, страдальчески держа в кармане фигу, а если желает кому-то отомстить, то подстрекает на подлость другого. Как подстрекали московские инженеры человеческих душ Бориса Ельцина стрелять в парламент и учинить расправу над Чечней.

— Когда гости разъедутся, — продолжал Седов, не обращая внимания на молнии, которые метали глаза Лайонеллы, — а может, и раньше, короче, когда хозяин захочет, ты вместе с ним придешь сюда, в диванную. На этом станке, — он снова щелкнул рукой по коже дивана, — вот здесь…

— Не надо, я догадываюсь.

— Да заткнись ты, дура! — Седов сорвался во второй раз. — Ни хрена ты не знаешь. Потому слушай. Здесь тебя уестествит не хозяин, он с этим делом не в ладу, а его шоферюга Матвей Собакин. Рыжий. Хозяин возвысил его до главного в таких делах. Шеф будет только следить за процессом… Ясно теперь?

Она закрыла лицо ладонями. Щеки горели, словно по каждой нахлопали по десятку пощечин. Она сдерживалась, чтобы не зарыдать. От обиды, от унижения. Матвей Собакин был тем самым шофером, который вез их сюда, на дачу. Невысокий, метр пятьдесят восемь, не больше, с ногтями, под которыми навеки залег траур; от него пахло едким потом самца, находящегося в гоне. Собакин был полон цинизма и наглости. Провожая Лайонеллу к машине, он ущипнул ее за ягодицу и ощерился:

— А ничего амортизаторы! Пойдет! Роскошь и помпезность интерьера произвели на Лайонеллу странное впечатление. Людское тщеславие не знает границ. Кобелек, проживающий в тихой городской квартире, не нуждается в том, чтобы метить границы своих владений. Здесь и так в каждом углу хранится его сигнальный запах, позволяющий любому другому псу понять: для посторонних собак квартира эта — закрытая территория. Тем не менее зов природы неодолим и стремление завоевать побольше пространства не оставляет даже домашних псов. Ежедневно выводя хозяев на прогулку, любой бобик на улице у каждого столбика или деревца задирает лапку, чтобы все остальные собаки знали — бобик тут был и отметился, пустив струю. Чтобы произвести впечатление на других своим ростом и силой, каждая шавка поднимает ногу повыше, стараясь увеличить свой рост — вот, мол, я какая огромная!

Человек — тщеславней самого тщеславного песика. Он готов задрать ногу до самых небес, лишь бы его метка оказалась выше других.

На отвесных утесах неприступных гор в самых глухих местах встречаются надписи, сделанные масляной краской: «Вася, Урюпинск». Или: «Борис Федоров из Мордовии». Это же надо — лезть на отвес, тащить с собой краску, чтобы на высоте поднять ножку и сделать свою отметку. Тем не менее лезут и делают!

Формы проявления тщеславия в мире двуногих куда уродливее и бессмысленнее, нежели в мире животных.

Один жрет железо, чтобы его фамилию мелким шрифтом вписали в книгу идиотских рекордов. Другой сидит голым задом на льдине по той же причине и ждет, пока она не растает. Некой Оксане, которой природа пожаловала огромные коровьи титьки и щепотку ума, за единственное ее богатство благодарные земляки присвоили звание «Бюст Украины-95». Москва не отстала и провела соревнование крепкоголовых мужиков. Они мускулистыми башками крушили кирпичи, сложенные стопками. «Мистер Кирпич-голова». Звучит!

В среде богатых-свои параметры тщеславия. Коттедж-дворец. Уникальный сортир в этом дворце…

«Сара, — возвратившись из гостей, сообщил Рабинович жене. — У Гуревичей теперь золотой унитаз. Обязательно зайди погляди». На другой день Сара пошла и вроде бы случайно заглянула к Гуревичам. Двери открыла хозяйка. Увидев гостью, закричала: «Мойша, Мойша, иди сюда! Здесь явилась жена хама, который вчера надул в твой саксофон!»

Саксофонист Гуревич не был богачом и гордился совсем не золотым унитазом.

Арнольд Эрастович Резник, адвокат, миллионер, импотент, был поистине человеком богатым, и в числе вещей, которыми он тешил свое самолюбие, имелось совсем немало бесполезных, но дорогих по цене и потому престижных предметов: их приобретали, чтобы было видно — хозяину просто-напросто некуда девать деньги.

В дорогом английском костюме, сшитом в Лондоне на заказ, Арнольд Эрастович выглядел просто необъятно толстым. В голом виде это был кусок сала необыкновенной величины с волосатой грудью, на которой лежал подбородок круглого, как блин, лица. Волосы ниже живота уже не просматривались — их закрывал большой пласт жира, свисавший от пупка до колен.

Удовлетворять свою похоть естественным способом Арнольд Эрастович, несмотря на нестарый возраст, уже не мог — ожирение заело. Но страсть лицезреть интимные сцены не оставляла его, и он нашел выход. В диванной комнате особняка умелые мастера вмонтировали голубую ванную с краями на уровне пола. Ее заполняли теплой водой, в которую Арнольд Эрастович погружался как тюлень, до самого подбородка. А рядом на синем кожаном ложе его верный слуга и половой робот Матвей Собакин демонстрировал свою неутомимость в сексуальной схватке с очередной профессионалкой из «Черных глаз».

Арнольд Эрастович млел в теплой воде и ловил одному ему понятный кайф.

Управительница дома Лия Евгеньевна была сестрой Академика по матери. Она оказалась женщиной тихой — «серая мышка» из дома-дворца. Она бесшумно появилась в дверях, прикрытых портьерой, когда Седов вел Лайонеллу по коридору второго этажа.

Увидев управительницу, Седов подрастерял гонор.

— Лия Евгеньевна, — сказал он и подтолкнул Лайонеллу, — это новенькая. Арнольд Эрастович решил, что она поживет у вас.

— Хорошо, иди. — Управительница махнула рукой, и Седов тут же ушел.

Не здороваясь, не называя себя, «серая мышка» открыла одну из дверей.

— Будешь здесь жить. Проходи. Сегодня у хозяина гости. Мы еще встретимся. Я распоряжусь, чтобы тебя покормили.

«Мышка» исчезла так же бесшумно, как и появилась, оставив странное впечатление о себе. Но оно изменилось уже вечером.

Управительница оказалась женщиной мягкой, сердечной.

— Тебя как зовут? — спросила она у Лайонеллы. Та ответила. — Значит, Лина. Для простоты. А меня — Лия. По староеврейски это Овечка. Может, даже Телка. Оба определения мне соответствуют.

— Что вы, зачем же так? — Лайонелла почувствовала горечь в словах пожилой женщины и попыталась ее приободрить.

— Зачем? Затем, что вижу и понимаю правду. Я, милая, не вчера родилась. Была врачом. Неплохим. Детским. Сама заболела. Рассеянный склероз. Теперь приживалка у брата. Разве на мою пенсию просуществуешь.

— Бывает и хуже.