— Да, это я, — ответил он прерывисто.

Они сели, и зрители, следившие, затаив дыхание, за романтической встречей, снова принялись уписывать макароны.

— Ты… ты совсем выздоровела? — Он осторожно улыбнулся, боясь сказать что-нибудь лишнее.

— Почти, как говорит доктор Витолло. Ах, Фредрик, если бы ты знал, сколько я думала о тебе, как скучала в своем немом одиночестве, как скучала и не могла никому об этом сказать. Я… я… — она опустила глаза, — у меня как будто нет никакого прошлого, есть только будущее, будущее.

Он взял ее за руку. Крепко сжал. Потом поставил на стол подарки и попросил ее развернуть.

Пока она занималась этим, Фредрик заказал — по ее совету — две порции лапши с особым соусом, которым гордился хозяин кафе. А также два бокала местного вина.

Женевьева была в восторге от ожерелья и сразу надела его. Оно было будто создано для ее тонкой белой шеи.

— Невероятно! — воскликнула она, развернув бутылку. — «Кастелло ди Неиве», снежный замок, как красиво! Мы разопьем ее сегодня в саду около клиники. О, Фредрик, как я предвкушала эту встречу! — Внезапно лицо ее омрачилось. — Фредрик, что произошло? Тебя не было в автобусе, только твой чемодан, я испугалась, почему чемодан прибыл задолго до тебя самого?

Он ждал этот вопрос и приготовил ответ. Сказал, что, выехав из Катандзаро, по дороге почувствовал себя плохо, должно быть, из-за жары. Его вынесли из автобуса и поместили у какого-то крестьянина. Хозяин привел врача, тот не нашел ничего серьезного, посоветовал только немного отдохнуть и побольше пить. К сожалению, чемодан остался в автобусе, а у крестьянина не было телефона, чтобы позвонить в Офанес и предупредить. Ничего, теперь Фредрик здесь, жив и здоровее прежнего.

— О, дорогой Фредрик, ты уж береги себя. Я плохо помню, что произошло дома, в Сент-Эмильоне, три года назад, но ты был такой храбрый, такой храбрый. Мне рассказал об этом отец. Он так тебя хвалил. Кстати, тебе известно, что наш замок перевели в разряд «Гран Крю Клас»?

— Поздравляю, вы это заслужили.

Они чокнулись и некоторое время ели молча. Теперь, когда мечта сбылась, ими вдруг овладело смущение.

Женевьева кивала, отвечая на приветствия других посетителей. Объяснила, что знакома с большинством местных жителей. Часто сиживала здесь одна во второй половине дня, последние недели могла выходить из клиники после трех часов, когда кончались процедуры. Все знали, что она ждет своего возлюбленного из Норвегии.

— Ты правда, рассказывала обо мне? — Фредерик сделал добрый глоток вина, смущение прошло, на душе было легко и весело, его переполняла энергия.

— Конечно, я рассказывала и мечтала. Говорила о твоих фантастических познаниях в области древних культур, что ты, наверное, скоро будешь профессором, что на ярмарке вин в Бордо тебе присвоили звание «Первоклассный знаток вин». Здесь тебя уже все знают, Фредрик.

Он повернул голову, посмотрел на незнакомые лица. Одни улыбались и кивали, другие глядели с любопытством. Однако взгляд трактирщика, который стоял в дверях заведения, не показался ему очень уж дружелюбным.

Внезапно им овладело какое-то неприятное чувство. Он предпочел бы быть здесь анонимным. Если бы никто ничего не знал о нем… Может быть, тогда обошлось бы без того кошмара на скальной полке высоко над Ионическим морем?

— В чем дело? У тебя вдруг стало такое серьезное лицо, — она взяла его за руку.

Он прокашлялся, улыбнулся.

— Тени прошлого… У меня тоже за эти годы не раз бывало тяжело на душе. Теперь — все. Наконец-то.

— Спасибо, — тихо произнесла Женевьева. — Спасибо, что все прошло.

Они управились с фирменным блюдом синьора Ратти, и Женевьева предложила Фредрику подняться вместе с ней в сад при клинике. Дескать, там тихо, спокойно, красиво, они смогут насладиться марочным вином. Потом она покажет, где живет, может быть, познакомит с доктором Витолло Умбро. Остальные пациенты — сейчас там, кроме нее, проходят лечение еще семь человек — еще не настолько поправились, чтобы выходить из своих комнат. Есть совсем тяжелые случаи.

Они расплатились и покинули кафе. Синьор Ратти учтиво улыбнулся Женевьеве, однако, отвел глаза, когда на него посмотрел Фредрик.

Они пошли вверх по улице. Фредрик обнял Женевьеву одной рукой, она поцеловала его в щеку, они смеялись, шутили, помахали сторожу на раскопе, он крикнул в ответ что-то игривое.

Перед внушительным порталом Фредрик остановился. «ОСПЕДАЛЕ ВИТОЛЛО УМБРО»… Здание было вовсе не похоже на больницу, напоминало скорее фешенебельную гостиницу. Очевидно, в прошлом здесь помещалось богатое имение.

— Посмотри. — Женевьева показала на крутой холм с замком наверху. — Там живут дядя и племянница доктора Витолло. Странные люди. Они не заходят к доктору, и он их тоже не навещает. Прежде все земли вокруг, вплоть до Кротоне на севере, принадлежали семейству Умбро. Затем поместье было разделено, и теперь доктор Витолло владеет этими постройками, а его дяде достались замок и виноградники. Виноградники долго оставались предметом спора, но те, что находились на участке, который достался доктору, он щедро раздавал крестьянам и бедным рыбакам. Насколько я понимаю, именно это стало поводом для вражды дяди и племянника. Старайся держаться подальше от племянницы — Джианны Умбро. Она красивая и опасная. Я видела ее только один раз, после чего мне две ночи подряд снились кошмары. Но я совсем тебя заговорила, тебе это ничуть не интересно. Пошли!

Она взяла его за руку и повела через ворота.

Фредрику все было интересно. Но не сейчас.

Они очутились в пышном зеленом саду с фонтанами и фонтанчиками для питья. Великолепные розы и орхидеи окружали античные скульптуры и остатки древних колонн. Тоже своего рода музей, сказал себе Фредрик.

В тени под деревьями стояли скамейки и маленькие столы. Из главного здания доносилась музыка, он узнал оперу Верди «Навуходоносор». Совершенный покой и гармония… Неудивительно, что здесь исцеляются от своего недуга патологически нелюдимые пациенты.

Женевьева подвела его к столу и скамейке подле цветущего куста гибискуса. Сказала, чтобы он подождал минутку, пока она сходит за бокалами и откупорит бутылку, и, сияя от радости, побежала в здание клиники.

Фредрик сидел, наслаждаясь запахами. Сильные запахи. И самый сильный — запах Женевьевы. Он закрыл глаза и стал придумывать названия для ароматов, пользуясь словами из богатой лексики древних культур. Названия, исконный смысл которых был понятен только ему, Фредрику Дрюму. Изначальный язык Земли, Геи. Архетипы из древнейших глубин. Тайная гармония, поддающаяся пониманию, если толковать ее в верном контексте. Он знал этот контекст.

Потом он открыл глаза и посмотрел прямо на солнце, не чихая.

Женевьева вернулась с большим подносом, принесла бокалы, разные итальянские сыры, мелкий синий виноград. Поставила поднос на стол, подошла к Фредрику, заставила его встать и поцеловала. Сперва осторожно, потом плотно прижалась к нему. Они соединились в долгом страстном объятии, чувствуя, как колотятся их сердца.

Наконец оторвались друг от друга, счастливо улыбаясь. У Фредрика кружилась голова, мысли путались, ему было тридцать пять, и он только что появился на свет, и мог повторить за Женевьевой, что у него нет прошлого, есть только будущее.

Она наполнила бокалы. Красная влага лучилась на солнце. «Кастелло ди Неиве» 1971 года было вполне на уровне переживаемой ими минуты. Виноград созрел на лучших виноградниках Италии, вино было мягкое, букет с фруктовым привкусом, насыщенный. В нем было солнце, был снег и были цветы.

Они сели рядом на скамейку. Держа друг друга за руку, ели, пили, проникаясь ощущением волшебства. В этом саду, среди цветов и античных скульптур их можно было принять за персонажей классической баллады.

— Что здесь происходит, что помогает исцелять людей? Ведь не сидите же вы весь день и слушаете оперы? — Фредрика одолевало любопытство.

— Это трудно объяснить, — серьезно отозвалась Женевьева. — У доктора Витолло и его помощников разработана своя методика, это мало похоже на больницу. Мы сидим в чудесной комнате с видом на море. Сам доктор или кто-нибудь из его ассистентов играют на каком-нибудь музыкальном инструменте, звучат мягкие мелодии, все в душе растворяется, ты будто оставляешь свою оболочку, делаешь то, к чему все время стремился, но не мог делать из-за болезни. Хотя нет, это невозможно объяснить словами. Может быть ты сам как-нибудь поговоришь с доктором.

Фредрик кивнул. Он что-то читал о звуковой и музыкальной терапии. Однако не представлял себе, как она действует.

— А есть такие пациенты, которым лечение доктора Умбро не помогает?

Женевьева отвела взгляд.

— Не знаю… Может быть. Наверно, это зависит от характера заболевания. — Внезапно она громко рассмеялась. — Знаешь, что тут случилось на прошлой неделе? Представь себе, этот странный дядюшка в замке на холме — кажется, его зовут Ромео — поставил на склоне какую-то жуткую машину, которая страшно шумела и мешала процедурам доктора Умбро, и тот пришел в ярость. Дядюшка твердил, что этот двигатель должен качать воду на виноградники, и сколько доктор ни протестовал, она работала круглые сутки. В конце концов Витолло купил динамит и взорвал это чудовище. После чего послал дядюшке чек на крупную сумму, чтобы тот купил электрический насос, который качает воду без шума. Насос еще не прибыл, но лоза, похоже, чувствует себя превосходно.

— Виноград галиоппо, — произнес Фредрик. — Произрастает здесь тысячу лет. Ему не нужно много воды. И вообще, искусственное орошение не годится для виноградников.

Когда в бутылке закончилось вино, Женевьева погладила Фредрика по лицу и пригласила следовать за ней, посмотреть, как она живет.

Держась за руки, они вошли в один из флигелей и поднялись по лестнице на второй этаж. Здесь в коридоре на полу лежали мягкие ковры, стены украшала современная живопись. Фредрик обратил внимание на литографии Дали, Кле и Лаксейро. Женевьева остановилась перед большой розовой дверью с резьбой, напоминающей минойское искусство. «Этот доктор — богач», — подумалось Фредрику.

Она открыла дверь и застенчиво улыбнулась ему.

Они вошли в большую светлую комнату. Мебель в стиле рококо, стены обтянуты голубым шелком. Диван, стол, стулья, люстра под потолком, кровать с балдахином; дверь в глубине комнаты вела в ванную. Глядя на роскошную кровать, Фредрик сказал себе, что здесь не требовался «священник», воздух был чист и сух.

Надо думать, изрядная часть продукции папы Бриссо уходила на то, чтобы оплатить лечение дочери. Но здоровье Женевьевы — дороже всего на свете.

Она закрыла дверь, заперла на замок, сбросила туфли и обняла Фредрика за шею.

— Пойди ко мне, — прошептала она. — Я три года ждала тебя. Мечтала, представляла себе, что ты со мной. Теперь ты здесь. Живой, настоящий. Мой Фредрик.

Они осторожно сели на кровать, объятые взаимным притяжением. У обоих были серьезные лица, они хотели, чтобы то, что сейчас должно было случиться, навсегда запечатлелось в глубинах души.

Они легли рядом. Он ласково прикоснулся к ее лицу, она поцеловала его — сперва нежно, осторожно, потом страстно, они прижались друг к другу, гладили трепещущую кожу.

Он бережно провел рукой по ее спине, по животу, по бедрам, и она шептала ему самые французские из всех французских слов.

Время перестало существовать.



Однако время существовало. Когда Фредрик Дрюм наконец всплыл на поверхность, солнце уже зашло. Он приподнялся, сел на край кровати.

Он смотрел на обнаженное тело Женевьевы. Она лежала с закрытыми глазами, на ее губах играла таинственная улыбка. Он в жизни не видел такой красоты. Женевьева Бриссо была Идея. А он — Идея Дрюм. Фредрик с трудом сдержал чих.

Он осторожно встал, поискал взглядом дверь ванной, хотел принять душ.

— Ванная прямо. Можешь вытереться большим синим полотенцем. — Она сказала это тихо, мягко, не открывая глаза.

Он рассмеялся, бегом пересек комнату и закрыл за собой дверь.

Стоя под душем, он пел. Вспомнились мелодии, забытые много лет назад. Слова сами просились на язык. «Дэви Крокет» и «Желтая Роза Техаса». «В саду моего отца» и «Марсельезу» исполнил по-французски, грассируя, словно Пиаф.

Женевьева последовала за ним.

Одеваясь, они не сводили друг с друга влюбленных глаз.

Женевьева предложила спуститься вниз, в гостиную, выпить чая. Фредрик колебался — не нарушил ли он больничный распорядок? Что подумает персонал — Женевьева с алыми щеками и красноречивым взглядом, и сам он, предельно возбужденный, вот-вот взлетит к небу, будто наполненный гелием шар.

Все же она его уговорила.

Пока Фредрик рассматривал гостиную, Женевьева вышла за чаем в соседнее помещение. Венецианская мебель. Персидские ковры. Комод — настоящий чиппендейл. Картины Гогена, Моне, Фортензолы. Окна с витражами в свинцовых переплетах. Витолло Умбро принадлежал к богатому семейству. И пациенты, приезжающие со всего мира, наверно платили немало. Он делал чудеса.

В одном углу гостиной сидела пожилая женщина. Брильянтовые браслеты, кольца, ожерелья… Она сидела неподвижно, глядя в пол.

— Английская графиня, — прошептала Женевьева, ставя чашки на стол. — Сорок лет молчала, как убитая, а доктор Умбро добился того, что она дважды разразилась грубой бранью. И это за какую-нибудь неделю, что она здесь.

Фредрик кивнул — недурно.

— Да, интересное место, этот Офанес. — Он отпил чая. — Тебе известно что-нибудь про здешние раскопки? Говорят, тут нашли что-то сенсационное?

Она мотнула головой.

— Я не совсем в курсе. Но в селении многие говорят о них. Кое-кто недоволен, другие считают, что это здорово. — Женевьева примолкла, о чем-то задумалась, потом продолжала: — Фредрик. Надеюсь, ты приехал сюда навестить меня. Прошу тебя, не вмешивайся ни в какие дела. Будем радоваться, совершать длинные прогулки каждый раз, когда я буду свободна. К развалинам ходить не станем, заберемся куда-нибудь подальше, понял?

Он ничего не понял, но не стал возражать. Заметил, как на миг омрачилось ее лицо. Вспомнила что-то из прошлого — или что-то случилось здесь? Для чего обходить развалины стороной?

Мальчики. Марко Албелли и Альдо Пугги. Погибли у раскопа.

Не вмешиваться? Он уже замешан. Но не станет говорить Женевьеве про свои дела с профессором д\'Анджело. «Кодексом Офанес» может спокойно заниматься по утрам. Это его хобби, развлечение, ничего существенного. Конечно же, он приехал, чтобы навестить Женевьеву.

— Ты любишь меня, Фредрик? — Она наклонилась над столом и посмотрела на него большими карими глазами, шепотом произнося слова, которые оставались невысказанными за те немногие часы, что они провели вместе.

— Да, Женевьева, я люблю тебя. — Он мог прокричать это на все селение, потому что в самом деле полюбил Женевьеву Бриссо при первой же встрече.

Он подняла свою чашку, быстро опустила.

— Я… я хотела бы побывать в Норвегии. Могла бы стать хорошей… хорошей помощницей тебе в «Кастрюльке». Если я вам нужна.

Сказано откровенно, без экивоков. Это случилось вдруг, и голос ее звучал так искренне, и, конечно же, он все время желал этого, только не смел верить, что это возможно. Женевьева и он! Тоб будет в восторге. У «Кастрюльки» появится своя королева — настоящая королева изысканных вин.

— Приезжай, когда захочешь… если я тебе нужен… вместе мы построим замок… «Премьер Гран Крю Клас»… такой, как…

Он запнулся. Фредрик Дрюм запинался! То, что он сейчас говорил, было для него так ново, так непривычно.

В эту минуту в гостиную вошли двое мужчин, один — высокий, седой, с орлиным носом и острыми скулами, в простом вельветовом костюме, другой — примерно тех же лет, что Фредрик, худощавый, нескладный. Улыбаясь, они подошли к Женевьеве и Фредрику.

— Вот ты где сидишь, прелестная мадемуазель. Ага, вот в чем дело, наконец-то появился долгожданный, в самый раз, в самый раз, самые знаменитые итальянцы не заменят синьора Дрюма. Я ведь не ошибаюсь, ты — Фредрик Дрюм?

Фредрик стремительно поднялся, пожал протянутую руку.

— Витолло Умбро, рад служить. Если ты утратил дар речи, то попал как раз туда, куда следует. — Он рассмеялся. — А это мой ассистент, доктор Пинелли, доктор медицины, психологии и музыки.

Фредрик пожал руку худощавого гения, открывая и закрывая рот, словно рыба, выброшенная на сушу.

— О, доктор Витолло, я так счастлива! Посмотри, какое чудесное ожерелье он привез мне. Это сделали лопари. И когда ты выпишешь меня, я только загляну домой, а оттуда — прямиком отправлюсь в Норвегию! — Женевьева сияла от радости.

— Теперь уже скоро, ты молодцом. — Умбро сел рядом с ними, улыбаясь; Пинелли направился к английской графине, которая сохраняла полное молчание. — Вот так, синьор Дрюм. Наше заведение выглядит недурно, но ex nihilo nihil — ничто не возникает из ничего, и за этим, скажем так, довольно роскошным фасадом кроется многолетний труд. Плюс, разумеется, кое-какие унаследованные остатки былого величия.

Он весело рассмеялся, и Фредрик наконец пришел в себя.

— Конечно, доктор Витолло. Arcana publicata vilescunt, et gratiam prophanata amittunt, ergo ne margaritas objice porcis, seu asinus substerne rosas.[10] — Он выпалил эту латынь, сам не очень понимая ее смысл и сомневаясь, подходит ли цитата к случаю. Но слово не воробей.

Женевьева недоуменно смотрела на них.

— Ну-ну, не будем скромничать, — сказал доктор Витолло. — Но ты согласен — твоя возлюбленная идет на поправку?

— Невероятно, — тихо произнес Фредрик. — Хотел бы я знать, каким волшебством ты владеешь, моя воля — так ты давно получил бы Нобелевскую премию.

Витолло Умбро сделал серьезный вид и наклонился над столом, обращаясь сразу к обоим:

— В моей области методы не оцениваются по результатам. К сожалению. Признанные методы — сфера различных светил, гуру в области медицины и психиатрии. То, что делаю я, очень просто, но не получило признания. Музыка служит мне вспомогательным средством при лечении острых и хронических душевных расстройств. Никаких лекарств. В большинстве случаев нам удается исцелять больных сенсорной и моторной афазией, если только она не вызвана развивающейся опухолью. Мы специалисты по врожденной афазии, так называемой глухонемоте. Сенсорная афазия примитивизирует речь, здесь помогает активная стимуляция левого полушария мозга. Что касается аутизма, то он, как известно, развивается на основе шизофрении, это трудно излечимое заболевание. Больной живет в воображаемом мире, мало интересуется реальным окружением. Повседневная действительность, как правило, им не воспринимается. Но на них можно воздействовать музыкой! Если правильно ее использовать. Без преувеличения берусь утверждать, что семьдесят процентов случаев аутизма поддаются лечению. Нужно только терпение и время.

Доктор Умбро закурил сигарету и продолжал.

— У Женевьевы совершенно особенный случай. — Он лукаво подмигнул ей. — Тут не было ни афазии, ни шизофрении. Некоторые участки мозга были блокированы отравлением в сочетании с психическим шоком. Случай очень простой, она сразу же начала реагировать на наши воздействия. И она будет — вернее, она уже совершенно здорова, можно не сомневаться. Мы проведем лишь кое-какие исследования для нашей копилки опыта. И рецидива не будет. Можешь спокойно отправляться на север к белым медведям, прекрасная мадемуазель!

Он взял руку Женевьевы и галантно поцеловал ее.

— Гениально. — Фредрик был поражен.

Седовласый доктор производил симпатичное впечатление, и Фредрик даже подумал, не назваться ли самому больным афазией, чтобы подвергнуться восхитительному лечению музыкой. Глядишь, станет шевелить мозгами так, что без труда прочтет все трудные места «Кодекса Офанес».

— А теперь, дети мои, вынужден вас покинуть. Мне предстоит поработать два часа с одним упорным американцем, который последние десять лет ни с кем ни общается, кроме своей зубной щетки, после того как его бросила жена. Ты здесь всегда желанный гость, синьор Дрюм, чувствуй себя как дома, подобно всем моим гостям и пациентам. Buona notte!

Доктор Умбро еще раз пожал ему руку и удалился.

— Синьор Витолло — сплошной источник радости для всех нас! — воскликнула Женевьева.

— Похоже на то, — отозвался Фредрик. — За исключением, конечно, дядюшки в замке там наверху.

— Почему ты так говоришь? Что тебе о нем известно?

— Нет-нет, не обращай внимания. Я ничего не знаю и знать не хочу. Кроме одного: ты в самом деле хочешь приехать в Норвегию, я не ослышался?

— О, ты такой милый, такой глупый! Конечно, хочу. Норвегия приснится мне сегодня ночью… — Женевьева закрыла глаза и вздохнула.

«Глупый Дрюм, дрюммелилюм», — сказал он себе, глядя на кувшинки Моне. Зеркальная гладь, никаких утопленников и водяных.

Доктор Пинелли все еще сидел рядом с безмолвной графиней. Вечерело, и Фредрик заметил, что ему, пожалуй, пора уходить.

Женевьева кивнула и вызвалась проводить его до ворот.

Выходя из гостиной, они услышали хриплый грубый голос:

— Fuck my ass, you dego!

Безупречное оксфордское произношение. Английская графиня явно шла поправку.

— Спокойной ночи, любимый. Спасибо за чудесный вечер. — Она поцеловала его, они стояли, обнявшись, в воротах. Кругом было темно, и всякие звуки тонули в хоре цикад. — Ты придешь завтра? Придешь в мою комнату? Я буду ждать тебя в четыре часа, дорогой Фредрик, не опаздывай, я уже сгораю от нетерпения!

— Я приду, Женевьева, не сомневайся. Спокойной ночи, любимая.

Он махал ей рукой, пока она не вошла в дом. Романтика, Фредрик, говорил он себе, пробираясь вниз в темноте, романтика — мать высокопарных слов. Самая банальная, чистопробная форма поэзии, Idolae flosklum. Но как же чудесно слышать, как кто-то говорит: «Я сгораю от нетерпения!» Говорит искренне. Он и сам сгорал, как никогда. Этот день, его вторая половина превзошли его самые смелые ожидания. Фредрик, можно сказать, был влюблен в хорошую пищу, в хорошее вино, в шифры. Теперь он, сверх того, был просто влюблен. Самый чистый, самый простой, самый банальный вид влюбленности. И самый натуральный.

Не зная дорог, он чувствовал себя не совсем уверенно в темноте. Видел огни селения метрах в ста впереди. Различал очертания частично разрушенного большого здания, за которым находилась гостиница. И одиноко горящую лампочку — в «Альберго Анциано Офани». Почтенный хозяин гостиницы, синьор Гаррофоли, явно экономит электричество.

Однако Фредрик Дрюм располагал временем, не спешил возвращаться в монашескую келью. Вот и участок с раскопом, слабо озаренный огнями селения; он рассмотрел лежащую возле дороги колонну. Подошел к ней и сел. Часы на церковной башне пробили одиннадцать.

Итак, ему предстоит пробыть здесь две недели. Женевьева здорова. Через два-три дня приедет профессор д\'Анджело. Рано или поздно придется рассказать ей про «Кодекс Офанес». Вроде бы нет никаких причин делать из этого тайну? Но она чего-то опасается. Ей что-то известно? Как-никак, она живет тут не первый месяц, и если происходит что-то неладное, могла это заметить. Женевьева хочет, чтобы он не вмешивался ни в какие дела. Он рассмеялся.

Фредрик Дрюм родился любопытным. Умрет с вопросом на губах. Всего каких-нибудь два дня назад в воздухе над скалами у Ионического моря, куда его хотели сбросить полицейские, витал таинственный вопрос. Который так и остался без ответа. И Фредрик опасался, что человек, знающий ответ, отнюдь не шутник.

Он встал и побрел к гостинице. Над входом и впрямь горела лампочка. Дверь была не заперта.

— Синьор Дрюм.

Басовитый голос хозяина донесся откуда-то из темноты в ту самую минуту, когда Фредрик переступил порог. Он вздрогнул. Присмотревшись, увидел темный силуэт в углу. Тут же зажегся свет.

— Si, синьор, это я. — Он старался говорить весело; мрачный облик синьора Гаррофоли мог хоть кого испугать.

— У меня есть ключ для тебя. Ключ от наружной двери. Сейчас постояльцев мало, поэтому мы обычно ложимся рано. Можешь приходить и уходить, когда захочется. — Он протянул Фредрику ключ.

Православный епископ, сказал себе Фредрик. Или приор — настоятель монастыря. Облик Гаррофоли отлично сочетался с обстановкой.

— Grazie, синьор Гаррофоли. — Он взял ключ, положил в карман.

— Вообще же, — продолжал хозяин, — не очень желательно, чтобы ты уходя брал с собой также ключ от номера. Полагаю, он лежит у тебя в кармане? — спросил Гаррофоли извиняющимся тоном.

Фредрик виновато кивнул.

— Конечно, синьор. Кажется, утром я не очень соображал спросонок. — Ему не терпелось возможно скорее подняться к себе. — Непременно буду помнить.

Фредрик зашагал по коридору к каменной лестнице.

— Только еще одна вещь, синьор Дрюм. Просто, чтобы ты знал и не удивлялся. У меня сейчас кое-какие проблемы, так что ты не часто будешь видеть меня здесь, в вестибюле. Не сочти это знаком дурного воспитания. Меня знают в селении как человека вежливого и щепетильного. Держу эту гостиницу больше двадцати лет, и она пользуется доброй славой. Buona notte. — С этими словами он исчез за какой-то дверью.

Фредрик остановился. Потом покачал головой и поднялся в номер.

«Священник» озарял комнату уютным сиянием, и воздух был совсем не такой сырой, как утром. Бумаги Фредрика лежали в том же порядке, в каком он их оставил.

Он зажег керосиновую лампу и, подкручивая фитиль, увидел, что на стене появилась рамка с новой латинской цитатой. Короткой и выразительной: «Moritori te salutant».

Идущие на смерть тебя приветствуют.

4. Погружение в герметику, прощание с синьором Лоппо, и Фредрик Дрюм следует за светом в темноте

Фредрик Дрюм резко поднялся на кровати. Часы показывали без четверти три. Он был уверен: ему не приснилось, его разбудил какой-то звук.

Он прислушался в темноте.

Вот опять! Протяжная жалобная песня, печальная мелодия, то громче, то тише, то режущая ухо фальшивыми нотами, то плавная и гармоничная. Кто-то поет в коридоре? Он повернул голову в одну, в другую сторону, но не смог определить, откуда этот звук.

Фредрик зажег керосиновую лампу, прикрутил фитиль так, что она светила совсем слабо. Надел рубашку, брюки. Что-то в этой гостинице разжигало его любопытство.

Порывшись в чемодане, он нащупал маленький фонарик. Подошел к двери, приложил ухо к замочной скважине. Звук шел откуда-то снаружи, может быть, из какого-то другого номера?

Он приоткрыл дверь. В коридоре царил кромешный мрак. Звук не усилился, но теперь Фредрик смог определить, что он исходит из номера в самом конце коридора. Не включая фонарик, он стал прокрадываться туда, прижимаясь к стене. Голос — женский, и порой казалось, что в нем звучит беспредельное душевное терзание.

«Зачем это мне?» — спросил себя Фредрик и остановился. В самом деле, разве нельзя женщине ночью в песне выражать свои горести и радости без помех со стороны постояльца, какого-то туриста? Но он уверен, что это именно песня? Фредрик снова побрел вперед.

Дойдя до двери, из-за которой доносился звук, он помешкал, наконец осторожно нажал на ручку. Дверь отворилась внутрь.

В лицо ему дохнуло холодной сыростью. Он ничего не увидел, в комнате не было света. И что странно: пение не зазвучало громче. Судя по всему, номер был пуст. Он подождал минуту, другую. Включил фонарик и посветил.

Нельзя сказать, чтобы увиденное удивило его. Комната выглядела почти так же, как его собственный номер. Ни души… Он посветил на стены — откуда-то должен идти звук? В глубине комнаты стоял большой, тяжелый кедровый гардероб. Может быть?..

Он подошел к гардеробу, открыл дверцу. Звук усилился. Однако сколько ни рассматривал Фредрик внутренность гардероба, ничего не увидел. Его не удивило бы, если бы там лежал работающий магнитофон, но в гардеробе было пусто, совершенно пусто. Он повел ладонью по стенке внутри, внезапно в руку ему впился здоровенный паук. Фредрик испуганно отпрянул, ощутил сильнейший удар по голове, из глаз посыпались искры, потом все почернело.

Придя в себя, он обнаружил, что лежит на полу. Было холодно, и он не сразу сообразил, где находится. Наконец вспомнил. Потрогал голову, нащупал справа огромную шишку. В комнате царила тишина. Ни звука. Густой мрак.

С трудом поднявшись на ноги, он ощутил дикую боль в виске. Поискал ощупью фонарик — нашел: он закатился под огромную кровать. Ну конечно, Фредрик ударился головой о перекладину балдахина над кроватью.

— Идиот! — прошипел он.

Добравшись через несколько минут до своей комнаты, он напился воды из стоящего на тумбочке стакана. Место укуса на руке жгло довольно сильно, но Фредрик не придал этому значения. Пение прекратилось.

Пение?

Он взялся за голову и застонал. Разделся и постоял перед комодом, глядя на дурацкую латинскую цитату. «Идущие на смерть тебя приветствуют». Слова гладиаторов, адресованные Цезарю на Форум Романум. Он взял лист бумаги и решительно написал большими буквами: «Plaudite, cives!» Аплодируйте, граждане! Прикрепил лист к стене ниже рамки. Последний знак милости Цезаря обреченным.



Приняв душ, он осмотрел в зеркало шишку на голове. Хороша. Залепил пластырем паучий укус.

Фредрик проснулся рано в отличном настроении. На часах не было еще и восьми. Ночные странные события казались нереальными. Зато вполне реальной была вчерашняя чудесная встреча с Женевьевой.

— Женевьева, — громко произнес он, продолжая рассматривать себя в зеркале.

Подмигнул сам себе. Кажется, в жизни Фредрика Дрюма предвидится перемена? Он робел, сторонился женщин. И то, что произошло вчера, оставило глубокий след в душе. Он все еще слышал запахи. Скоро снова увидит ее. «Бурбон»! — сказал он сам себе. Редкий случай самокритики.

Выйдя в коридор, он постоял несколько секунд перед дверью в комнату, куда заходил ночью. Не удержался — потрогал дверную ручку. Дверь была заперта.

До четырех часов, когда он встретится с Женевьевой, было ох как далеко. Он поймал себя на мысли, что все прочее — пустяки. Не лучше ли махнуть рукой на всю эту затею с «Кодексом Офанес», забыть про раскопки, про Донато д\'Анджело и попросить Женевьеву поскорее собрать вещички, чтобы они вместе убрались отсюда, прежде чем он окажется замешанным в какие-то каверзные дела? У Фредрика Дрюма было острое обоняние, и он уже учуял знакомое амбре. Или он преувеличивает? Склонен во всем видеть подвох только потому, что кто-то зло подшутил над ним по пути в Офанес?

— Фредрик, — громко обратился он к себе, садясь на кровать. — На этот раз ты обуздаешь свою любопытство, станешь держаться подальше от всего, что тебя не касается. О\'кей?

И сам ответил:

— О\'кей.

Но думать тебе не запрещено? Конечно, нет. Думать можно сколько угодно. В этой комнате, в этой келье он может размышлять спокойно, без помех. Например, о взаимосвязях. О возможной связи между своим пребыванием на скальной полке и смертью двух подростков. Очень просто: в обоих случаях объекты, в большей или меньшей степени, имели касательство к сделанным здесь археологическим находкам. Можно думать о возможной связи между появляющимися на стене его номера загадочными латинскими изречениями и песней, которую он слышал ночью. Добавив к этому слова хозяина гостиницы о каких-то проблемах. Тут олицетворением связи могла быть Андреа, та худая женщина — экономка? любовница? — что бродит по дому с испуганным и мрачным видом.

Взаимосвязей может быть много. Но ему недостает нужных звеньев. Гадать бесполезно. Надо сосредоточиться, оттачивать смекалку.

Последующие два часа он оттачивал ее, оперируя Трифемо-Шампольонским винтом. Всякими хитроумными способами подбирал ключи к фрагменту № 233 XII в «Кодексе Офанес». Примерял тайнопись арабского мудреца аль Маль-ах-Квида, перемещался в Тибет и проверял пригодность огненного письма Четырнадцати Священных Монахов из Тилиндских книг. Расчленял корни в Тетраграмматоне шумеров, подыскивая новые подходы. Перебрал сорок важнейших криптосистем, развитых Трифемом, обратился к пиктограммам и орнаментальному письму древних ликийцев. И все напрасно. Четыре строки таинственных знаков не поддавались, он не видел ни малейшего просвета. Не видел даже намека на какой-то след.

Однако за этим занятием восприятие обострилось, глаза, проникая сквозь толстую каменную стену, видели замок на вершине холма, видели ворон, сидящих на веревке с сохнущим на ветру бельем. Больших, черных, хриплых ворон, которые взмыли в воздух, когда какая-то женщина принялась убирать белье.

Фредрик достал несколько толстых томов «Античной философии». Открыл — сперва наугад, потом все более целенаправленно углубился историю пифагорейцев. Самосец Пифагор поселился в Кротоне. Не исключено, что развалины, раскопанные здесь, в Офанесе, как-то связаны с последователями Пифагора. Может быть, решение загадки, дешифровку кода следует искать у этого знаменитого философа?

Пифагор и впрямь был выдающейся личностью. Сколько всего понаписано о его жизни и учении. Философ и поэт Ксенофан («Ксенофан — Офанес?» — записал Фредрик в своей тетради), касаясь своей веры в переселение душ, рассказывает, как его мудрый учитель, увидев, что кто-то избивает собаку, велел прекратить это, потому что в эту собаку вселилась душа одного из его друзей, коего он узнал по ее голосу. В разных сочинениях Пифагор представал как чудотворец и обладатель чуть ли не сверхъестественного провидческого дара, ему приписывали родство с мудрыми богами Востока. Пифагор вполне мог быть аналогом персидского Заратустры или египетского Гермеса Трисмегиста.

«Индийский мистицизм?» — продолжал размышлять Фредрик. Философия санкхья… Может быть, в ней истоки учения Пифагора?

В представлении Пифагора душа была высшим, богоподобным существом — демоном, привязанным к материальному миру до своего очищения, после которого она может вернуться к своему божественному началу. Однако вместо того, чтобы углубиться в мистицизм и аскетическое самоограничение с выходом в метафизику, пифагорейцы занимались арифметикой, геометрией и астрономией. Математика служила орудием для очищения души. И была развита Евклидом, Аристархом и Архимедом.

Фредрик задумался. Учение Пифагора как раз могло быть метафизическим! Метафизика стояла над науками о числах и понятиях, каковые служили только средством для высшего познания. О\'кей. О\'кей — арифметическая метафизика видела основу основ в числах. А как же с применением чисел? Эрметика, сказал себе Фредрик. Каббалисты и тамплиеры, алхимики и современные гадалки — все они опирались на ту же идею, что Пифагор. Его философия в конечном счете могла вылиться в чисто герметические, скрытые формы.

Интересно, сколько тысяч ученых — исследователей античности и философии — рассуждали так же, как он сейчас? Но не располагали доказательствами.

Быть может, доказательство лежит на столе перед ним: четыре загадочных строки фрагмента № 233 XII. У Фредрика побежали мурашки по спине. Только теперь до него дошло, какое значение может получить удачная дешифровка этого текста.

Два часа он не отрываясь продолжал читать исследования, посвященные пифагорейцам. Под конец у него так подвело живот, что он вспомнил о необходимости позавтракать.

По пути в трактир он бормотал себе под нос два слова, два понятия из учения пифагорейцев: перас и апейрон. Совместимость и несовместимость противоположностей. В каждой паре противоположностей содержится некое напряжение, невидимое силовое поле, которое, собственно, суть причина противоположности. Кто постигнет это силовое поле и овладеет им, тот откроет сокровеннейшую дверь познания.



Владелец кафе синьор Ратти угрюмо поздоровался с Фредриком, когда тот подошел к нему, чтобы заказать завтрак.

— Ave,[11] Бахус! Дивное солнце над античным ландшафтом. Вина, синьор Ратти, после завтрака — лучшего вина из недр твоего погреба!

То ли его итальянский страдал изъянами, то ли трактирщик, невесть почему, его не жаловал, так или иначе, когда Фредрик управился с завтраком, Ратти продолжал стоять в дверях, не замечая его, и ковырял в зубах зубочисткой. Добрым вином и не пахло.

Фредрик решил взять бока за рога.

Он встал, подошел прямо к входу редко используемого внутреннего помещения кафе, протиснулся мимо трактирщика и остановился, осматриваясь кругом. Тотчас рядом возник Ратти и осведомился, что ему угодно.

— Ищу вход в винный погреб, — ответил Фредрик, глядя прямо в глаза Ратти. — Хочу посмотреть на твои запасы доброго вина.

— Смотреть? На вино? — Ратти пожал плечами. — У меня и здесь вино есть.

Он показал на полку над стойкой бара. Фредрик мотнул головой.

— Нет, синьор. У тебя есть другое вино. Хорошее вино. Покажи свои запасы. — Он скрестил руки на груди, показывая, что не собирается выходить наружу.

— Си, си, синьоре Дрюм. Конечно, ты получишь хорошее вино. Значит, хочешь посмотреть? — На лице Ратти вдруг появилась странная улыбка.

— Да, посмотреть, — ответил Фредрик.

Следуя за трактирщиком, он спустился по лестнице в подвал и в самом деле увидел винный погреб, на полках штабелями лежали бутылки.

— Здесь, — трактирщик смущенно прокашлялся, — здесь много хороших вин. Лучшие местные вина, чтоб ты знал. «Сиро», «Мелисса», «Капо Риццуто», вина из Пули и Базиликаты. А вон там в углу у меня несколько ящиков «Классико».

Фредрик присвистнул, он никак не ожидал такого роскошного выбора. Но почему Ратти держался так неприветливо?

— Синьор Ратти, — сказал он. — Это изумительно. Попрошу тебя выбрать бутылку вина, которое ты относишь к самым лучшим местным маркам.

— Как-как? Ты серьезно? — Трактирщик недоверчиво посмотрел на Фредрика. — Я знаю, во всяком случае, на каком вине остановился бы сам, если бы решил отметить какое-нибудь событие. Вот.

Он взял бутылку с одной из полок.

Фредрик прочел на этикетке: «Прелюдио но. 1. 1975». Звучит красиво, подумал он и кивнул.

— Спасибо, синьор, беру эту.

Он поднялся наверх, вышел на солнце, сел за свой столик.

— Странно, — пробормотал он себе под нос. — Весьма странно.

Следом за ним появился Ратти, неся бутылку и большой бокал. Тщательно вытер их полотенцем, затем осторожно откупорил бутылку и налил немного вина в бокал.

Фредрик не стал спешить. Долго принюхивался к запаху вина, чуть-чуть пригубил, дегустируя, сделал несколько быстрых маленьких глотков. Посидел с закрытыми газами, ворочая языком во рту. Наконец посмотрел на трактирщика и сказал:

— Синьоре Ратти, ты оказал мне большую честь. Это великое вино, поистине великое. Мягкое, но не вялое, с богатым цветочным ароматом, долго живет во рту и подстегивает воображение. Как раз то, что мне сейчас нужно.

На лице Ратти появилось что-то вроде удивления, и он не сразу вернулся внутрь своего заведения.

На какое-то время Фредрик забыл обо всем постороннем. Он нюхал, смаковал, причмокивал языком, глотал, упиваясь новыми для него вкусовыми ощущениями. Между глотками бормотал странные слова из диалекта одного южноамериканского индейского племени, диалекта, в котором для единственного норвежского наименования Н₂О «вода» была сотня синонимов. Это позволило ему точно выразить свое впечатление и дать названия новым запахам и вкусовым ощущениям.

Сюда бы сейчас Тоба, его товарища по «Кастрюльке» в Осло! Круглые очки Тоба запотели бы, в такой восторг привело бы его знакомство с неведомым доселе выдающимся вином. Но Тоб занят стряпней дома в Осло.

Фредрик выпил почти половину бутылки, прежде чем вернулся к действительности. Синьор Ратти не показывался. В это время дня Фредрик был единственным посетителем кафе. Куда делся трактирщик? Как-то странно он себя ведет. Но когда Фредрик похвалил вино, лицо Ратти вовсе не было враждебным. Скорее, на нем появилось нечто вроде испуга?

Испуг… С какой стати кому-то бояться Фредрика?

Он наслаждался солнцем и вином. Ближе к двенадцати начали появляться другие посетители. Заказывали водку, кофе, рюмки какого-то зеленого напитка. Преобладали мужчины, среднего возраста и постарше. Многие учтиво здоровались с Фредриком, и он кивал в ответ улыбаясь.

Он поглядел на замок на холме. Сегодня там не сушилось белье. Зато по широким петлям крутой дороги спускались двое — мужчина и женщина.

У развалин никто не трудился, только сторож, синьоре Лоппо, бродил по участку, почесывая в затылке.

Доброе вино и мирное утро настроили Фредрика на веселый лад. Точно так же действовали мысли о том, что ждало его во второй половине дня. «Был он винолюб великий и не менее великий женолюб», — слова древней саги о соотечественнике Фредрика Дрюма, короле Магнусе Эрлингсоне, вполне можно было отнести к нему самому. Он подмигнул двум старикам за соседним столиком, любителям местной водки.

На площади появился загорелый плечистый мужчина. Черная шляпа его отлично гармонировала с лихими завитками усов. Судя по одежде, это был тот мужчина, которого Фредрик видел спускающимся по дороге из замка.

С появлением нового лица кругом воцарилась тишина. Люди перестали беседовать, многие принялись усиленно рассматривать столешницы. Фредрик вопросительно посмотрел на своих соседей, и один из стариков прошептал, наклонясь к нему:

— Иль Фалько!

Иль Фалько — сокол… Подходящее прозвище. Вон как высоко свил свое гнездо. Итак, вот он — Ромео Умбро, владелец замка и окружающих его виноградников. Злой дядюшка доктора Умбро, который устанавливает адские машины на склоне за клиникой, мешая лечебным процедурам. На вид — ненамного старше племянника.

Ромео Умбро постоял, покачиваясь с пятки на носок и внимательно изучая посетителей кафе. Острый и пристальный взгляд, отметил Фредрик, не зря он получил такое прозвище. Синьор Ратти испуганно метался между столиками, убирая пустые чашки и рюмки.

Глаза Умбро остановились на Фредрике Дрюме. На губах возникло подобие улыбки — или это была гримаса? — и он решительно подошел к столу, заслонив собой солнце.

Фредрик вопросительно наморщил лоб.

— Синьор Фредрик Дрюм из Норвегии. — Низкий голос не спрашивал, а утверждал. — Понятно, кто же еще станет пить самое дорогое местное вино среди белого дня?

Не спросив разрешения, он опустился на свободный стул.

Настроение Фредрика нисколько не омрачилось, и он продолжал вопросительно глядеть на Иль Фалько.

— Ромео Умбро. — Протянул тот пятерню для крепкого рукопожатия. — Норвегия, — продолжал он, откидываясь назад на стуле. — Норвегия, Норвегия. Тупые слабоумные болваны. Нахальные петушки, сопляки, надутые протестанты. Зазнайки, червяки и слизняки. Рожденные в глыбе льда, оттаявшие под холодным солнцем, выросшие с инеем за ушами и ледышками под носом, распятые в своем неверии, умершие и погребенные в вечной мерзлоте! И вы еще приезжаете сюда и думаете, будто что-то знаете!

Последние слова он выкрикнул так громко, что Фредрик испуганно отпрянул, чуть не опрокинув свой бокал.

Кругом царила гнетущая тишина.

— Scusi, синьор, будьте любезны немедленно выйти из-за этого стола, я вас не знаю, и у вас нет никакого права…

Кулак Ромео Умбро обрушился на столешницу с такой силой, что бутылка с вином едва не упала.

— У меня нет права? Помалкивай, арктическая жаба, здесь в Офанесе я распоряжаюсь, а не ты с твоими приятелями. Посмотри кругом: эти виноградники, оливковые рощи, порт, замок — все принадлежит мне, без меня и моего семейства здесь была бы сплошная выжженная пустыня с кактусами. И если это тебе невдомек, обмотай себя серой бумагой и уноси отсюда ноги, пока они тебя еще держат.

Он щелкнул пальцами, и тотчас Ратти поставил на стол перед ним стаканчик водки.

— Клиника тоже вам принадлежит? — Фредрик опомнился и позволил себе съязвить.

— Ни слова о клинике, наглая дворняжка! — Умбро стукнул по столу пустым стаканчиком. — Этот аристократ из подворотни, этот мой племянник может куда угодно перенести свою психбольницу, вон сколько денег у него. С чего это он занимает мои лучшие земли? А? По мне, так пусть он сам и эти немые шлюхи, перед которыми он ползает на коленях, убираются на Северный полюс.

Фредрик пытался понять, почему этот человек так кипятится. Причиной дикой брани должен быть какой-то серьезный конфликт. Но как могло присутствие ни к чему не причастного Фредрика подлить масла в огонь этого конфликта?

— Вы не могли бы выражаться яснее, чтобы я мог понять, на какую из ваших мозолей наступил? И чем вам так насолили именно норвежцы? — Он спокойно налил себе еще вина.

— Болван, — фыркнул Ромео Умбро. — Если у тебя мозгов чуть больше, чем у мухи, сам знаешь ответ. Но если ты глуп, как пробка, то мои ответы находятся вон там. — Он показал на замок на холме. — А вообще, ты не вправе ждать ответов. То, что ты, по-твоему, знаешь — ложь, а что надеешься узнать — фантазия, плод больного рассудка. Тебе лучше всего поскорее убраться отсюда. Пока не завернули в серую бумагу. Cur, quomodo, quando[12] — такие вопросы лишены смысла в Офанесе.

Он резко поднялся, пронзил поочередно взглядом всех присутствующих, вышел из кафе и размашистым шагом направился к церкви.

Кругом сразу зашумели. Фредрик тряхнул головой и облегченно вздохнул. Двое мужчин помоложе подошли к нему и справились, как ему показались когти Иль Фалько.

— Знай, straniero, он настоящий зверь. Тиранит нас всех без разбора. Воображает себя этаким средневековым феодалом. Все новое, незнакомое ему ненавистно. Был бы ты здесь, когда два года назад начались раскопки! Кричал, что земля его, виноградники тоже. Призвал на помощь всех продажных юристов в Калабрии и Сицилии, но проиграл, конечно. А что до нас, то мы были только рады. Раскопки, клиника эта привлекают сюда людей, привлекают туристов, на которых и мы зарабатываем.

— Спасибо, синьоры. Спасибо, что объяснили. А то я уже было подумал, будто я для вас все равно что муха в котлете.

— Если тебе понадобится помощь, только скажи. У нас найдется время и найдутся работящие руки. Меня зовут Лоренцо Карли, моего друга — Паоло Серверо.

Они вежливо поклонились и вернулись к своим столикам.

От действия хорошего вина не осталось и следа. Бутылка почти опустела, Фредрик не стал тревожить осадок.

Пока тебя не завернули в серую бумагу. Он размышлял над этой угрозой. Это итальянское выражение можно было толковать двояко. Либо «тебя положат в гроб и закопают в землю», либо «тобой будут манкировать». Так или иначе — угроза. Серьезная угроза.

Он подозвал жестом синьора Ратти, чтобы рассчитаться. Лицо трактирщика по-прежнему оставалось загадкой для Фредрика. Он не поскупился на чаевые, похвалил вино. Разменял несколько бумажек на монеты для телефона-автомата. Когда встал, чтобы уходить, Ратти спросил его:

— Тебе в самом деле понравилось вино?

Фредрик всплеснул руками.

— Вино волшебное, синьор. Не понимаю, почему ты усомнился в моем отзыве.

Трактирщик прокашлялся, но ничего не сказал. Фредрик простился и вышел на площадь.

Полистал телефонную книгу. Кротоне… Не без труда отыскал телефон главы церковно-административного округа: «Prefettura la Chiesa della Crotone». Повезет — все станет на свои места. Во всяком случае, получит какой-то ответ. Он говорил долго и внятно. Почувствовал, что его поняли правильно и все, что можно, будет сделано. Повесил трубку, довольный разговором.

Спустившись к маленькой пристани, Фредрик присмотрел себе тенистый уголок подле одного сарая, сел там и надолго погрузился в размышления.

Шел третий час, когда он снова поднялся к площади. И сразу понял: что-то случилось. Площадь была почти пуста, в кафе синьора Ратти — ни души, хотя обычно в это время вовсю уписывали макароны. Он и сам настроился перекусить в ожидании часа, когда придет пора навестить Женевьеву.

Ему не понадобилось долго гадать, куда все подевались: на участке с развалинами собралась целая толпа, люди стояли вкруг, что-то молча рассматривая. Многие мужчины держали шляпу в руках, прижимая ее к груди.

Фредрик бегом поднялся туда. Пробиться через толпу было невозможно, и он взобрался на стену, чтобы увидеть, что происходит.

В центре круга лежал человек. Неподвижно. На спине. Глаза были широко открыты, одна рука сжимала лопаточку. Фредрик тотчас узнал его. Сторож, синьор Лоппо.

— Что случилось? — он схватил за руку синьора Карли, который представился ему в кафе.

— Это синьор Лоппо, — ответил тот со слезами на глазах. — Он мертв. Четверть часа назад его нашла синьора Нанфи, когда отправилась собирать целебные травы для своего мужа-ревматика. Увидела — лежит вот так, глядя в небо.

— Полиция? Врач? — Фредрик потряс Карли за плечо.

— Врач скоро будет. Il poliziotto Нурагус уже осмотрел беднягу Лоппо. Говорит, что о преступлении не может быть и речи, никаких повреждений не обнаружено.

Какая-то женщина, истерически рыдая, упала на колени возле покойника. Синьора Лоппо…

— У них четверо малых детей, — сказал Лоренцо Карли и отвернулся, вытирая слезы.



Фредрик сидел в своем номере. Здесь было прохладно и тихо. До четырех часов, когда назначена встреча, оставалось всего несколько минут. Он смотрел на свою тетрадь. Чистые листы. Он не продвинулся ни на шаг после того, как покинул место, где разыгралась трагедия.

Чистые листы. Почти чистые. На одной странице вверху были написаны три имени:

Марко Албелли.

Альдо Пугги.

Синьор Лоппо.

«Пифагорейцы», — подумал он. Почему-то имена трех покойников связывались в его мыслях с тем, что он читал утром. Когда сам Пифагор ушел из жизни, его школа оказалась причастной к разного рода раздорам, и многие члены ее погибли. Одних сожгли, других, говорит предание, поразила невидимая молния. Но кое-кто бежал и продолжал развивать мистическую часть философии Учителя.

Невидимая молния, поражающая людей?



Он застал Женевьеву, как было условлено, сидящей на скамейке в саду перед клиникой. Она бросилась ему на шею с таким жаром, что они упали и покатились по траве.