и лизаться, потому что я сейчас даже тебя люблю, глупая ты, глупая псина.

Видимо, собака и в самом деле глупая, потому что слова мои до нее не доходят и она продолжает неистовствовать.

На следующий день я гулял по берегу моря, все еще находясь под

впечатлением свидания, вспоминая его волнующие подробности и, главное,

чувствуя себя на голову выше, чем до него.

Следующая встреча должна была произойти через день. И хотя вчера я ее

упрашивал встретиться сегодня же, а она никак не соглашалась, ссылаясь на

домашние дела, теперь мне казалось, что передохнуть

один день даже не

помешает.

Мысленно перебирая несметные богатства вчерашнего свидания, я гулял по

берегу моря. День был солнечный и еще не очень жаркий. Неожиданно на берегу

я встретил Костю. Он тоже гулял один. Мы поздоровались, и я крепче обычного

пожал ему руку, стараясь внушить ему этим благородное сочувствие и пожелание

мужественно справиться с неудачей. Я почувствовал, что и он крепче обычного

пожал мне руку, и вдруг я понял, что он каким-то образом догадался о

случившемся и теперь молча поздравляет меня с честной победой. Такое

благородство восхитило меня, и я еще сильней пожал ему руку. Наверное, он у

нее был и она ему все сказала, решил я.

-- Ты был у нее? -- спросил я.

-- Нет, -- сказал он, -- я только что приехал с учений и сегодня же уезжаю.

-- Куда?

-- В Ленинград, -- сказал он и сам с любопытством заглянул мне в глаза.

-- А разве она тебе не говорила?

-- Наверное, забыла, -- ответил я, кажется, выдержав его взгляд.

Это известие было как гром в ясном небе.

Кажется, мне усилием воли

удалось остановить часть крови, хлынувшей в лицо.

-- Сегодня она меня провожает, -- добавил он как-то чересчур буднично.

Мы продолжали идти вдоль набережной. Кажется, он предложил мне

где-нибудь посидеть на прощанье, но я ничего не слышал и ничего не понимал и

в первое же удобное мгновение расстался с ним.

Так вот, оказывается, какой ценой досталась мне эта победа! Значит, я

просто занял временно опустевшее место! Я стал заново прокручивать день за

днем все наши последние встречи и понял, что потепление в наших отношениях,

тайные знаки внимания и, наконец, это венчающее все свидание объяснялись тем, что он уезжает.

Я, конечно, знал, что он собирается поехать учиться в академию, но

почему-то думал, что это будет не скоро, в самом конце августа, а во-вторых,

ни разу даже в мыслях не связывал свою победу с таким механическим

устранением соперника. Все это показалось мне теперь нестерпимо гнусным.

В субботу вечером, гуляя по портовой улице, я увидел ее с сестрой в

толпе подружек. По установившемуся обычаю я должен был подойти.

Она была все в том же голубом с искорками платье, но теперь оно мне

показалось каким-то змеистым. Мы кивнули друг другу, но я не подошел. Мы

продолжали гулять в разных компаниях, я со своими друзьями, она со своими.

Видимо, она решила, что я стесняюсь ее подружек, и вместе с сестрой

приотстала от остальных. Но я и тут не подошел. С язвительным наслаждением я

заметил в ее лице некоторые признаки растерянности или паники, как мне тогда

показалось. Сестра ее, словно наконец-таки проснувшись, оглядывала меня с уважительным любопытством.

Товарищи мои, которые теперь обо всем знали, глядели на меня

подобревшими глазами, как на человека, который роздал нищим привалившее ему

суетное богатство и вернулся к бедным, но честным друзьям.

Наконец меня подозвала ее сестра. Сама она стояла у парапета,

ограждающего берег. Она стояла лицом к морю. Когда я подошел, она слегка повернулась ко мне.

-- Что случилось? -- спросила она, осторожно заглянув мне в глаза.

-- Костя уехал? -- спросил я, ожидая, что она сейчас растеряется. Но она почему-то не растерялась.

-- Да, -- сказала она, -- просил передать тебе привет.

-- Спасибо, -- проговорил я с театральным достоинством и добавил: -- Но украденные у него свиданья мне не нужны.

Это была тщательно подготовленная и, как мне казалось, убийственная фраза.

-- Вон ты как... -- прошептала она одними губами, словно внезапно осознав свою непоправимую оплошность.

В следующее мгновенье она повернулась и, склонив свою жалкую и милую

головку, стала уходить от меня, все убыстряя и убыстряя шаги, как и все

женщины, стараясь опередить набегающие слезы.

Мне ужасно захотелось кинуться за нею, но я сдержался. В городе стало тоскливо и пусто, и я ушел домой.

В тот же вечер я заболел ангиной, а через неделю, когда выздоровел, острота разрыва смягчилась, отошла.

К слову сказать, один из моих друзей, как выяснилось впоследствии,

каждый раз, влюбившись в какую-нибудь девушку, обязательно заболевал. Причем

степень заболевания прямо соответствовала силе увлечения и имела довольно

широкую амплитуду от лихорадки до гриппа.

Но с той, которая прислала мне прекраснейшее письмо, мы больше не

виделись. Кажется, в тот же год родители ее продали свой домик и переехали в другой город.

Еще во времена нашего знакомства мне иногда приходила в голову мысль,

что сама она не смогла бы написать такого огненного послания. Может быть,

думал я, она переписала его из какого-нибудь старинного романа, только

вставила кое-что от себя. Такое предположение меня нисколько не оскорбляло.

Я считал, что она передала мне знак, точный иероглиф своего состояния. А кто

выдумал сам иероглиф, в конце концов, было не так уж важно.

Но, с другой стороны, кто его знает, может быть, чувство озарило ее

вдохновением, которого хватило только на это письмо? Так или иначе, теперь

это тайна, разгадывать которую сам я не намерен и тем более не намерен

выслушивать любые предположения со стороны, причем не только проницательные,

но даже и льстящие самолюбию рассказчика.

Время счастливых находок



Вот что было со мною в детстве.

Как-то летним вечером собрались гости у моего дяди. Выпивки не хватило,

и меня послали за вином в ближайшую лавку, что было, как я теперь понимаю,

не вполне педагогично. Правда, сначала предложили пойти моему старшему

брату, но он заупрямился, зная, что в ближайшие часы его никто не накажет, а

до завтра он все равно выкинет что-нибудь такое, за что и так придется держать ответ.

Бегу босиком по теплой немощеной улице. В одной руке бутылка, в другой

деньги. Отчетливо помню: какое-то необычайное возбуждение, восторг

пронизывают меня. Разумеется, это было не предчувствие предстоящей покупки,

потому что в те годы к этому делу я не проявлял особого интереса. Да и сейчас интерес вполне умеренный.

Чем прекрасно вино? Только тем, что оно гасит наши личные заботы, когда

мы пьем со своими друзьями, и усиливает то общее, что нас связывает. И если

даже нас связывает общая забота или неприятность, вино, как искусство,

преображающее горе, примиряет и дает силы жить и надеяться. Мы испытываем

обновленную радость узнавания друг друга, мы чувствуем: мы люди, мы вместе.

Пить с любой другой целью просто-напросто малограмотно. А одиночные

возлияния я бы сравнил с государственной контрабандой или с каким-нибудь

извращением. Кто пьет один, тот чокается с дьяволом.

Я повторяю -- по дороге в лавку меня охватило какое-то странное

возбуждение. Я бежал и все время смотрел под ноги: мне мерещилась пачка

денег. Время от времени она появлялась у меня перед глазами, и я даже

приостанавливался, чтобы убедиться, так это или нет. Я понимал, что все это

мне только кажется, но видел до того ясно, что не мог удержаться.

Убедившись, что ничего нет, я еще более восторженно верил, что должен найти деньги, и летел дальше.

Я вбежал по деревянным ступеням, лавка стояла как бы на трибунке, и

быстро сунул деньги и бутылку продавцу. Пока он приносил вино, я в последний

раз посмотрел себе под ноги и увидел пачку денег,

перепоясанную довоенной

тридцаткой.

Я поднял деньги, схватил бутылку и помчался назад, полумертвый от страха и радости.

-- Деньги нашел! -- закричал я, вбегая в комнату. Гости нервно, а

некоторые даже оскорбленно вскочили на ноги. Поднялся

переполох. Денег

оказалось сто с чем-то рублей.

-- Я тоже сбегаю! -- закричал мой брат, загораясь запоздалым светом моей удачи.

-- Жми! -- закричал шофер дядя Юра. -- Это я первый сказал, что надо выпить. У меня легкая рука.

-- И даже слишком, -- ехидно вставила всегда спокойная тетя Соня.ы

-- Однажды у нас в Лабинске... -- начал было дядя Паша. Он всегда

рассказывал или про свою язву желудка, или про то, как раньше жили на

Кубани, а кончал язвой желудка или наоборот. Но сейчас дядя Юра его перебил.

-- Это я сказал первый! Мне магарыч! -- шумел он. Бывало, как заведется -- не остановишь.

-- Почему ты первый? Я, например, не слышал, -угрюмо возразил дядя Паша.

-- Ты же сам говорил, что тебя белоказак рубанул шашкой по уху!

-- Так то левое ухо, а ты справа сидишь, -- сказал дядя Паша, довольный

тем, что перехитрил дядю Юру, и привычным движением отогнул огромной рабочей

рукой свое ухо. Над ухом была вдавлина, в которую спокойно можно было

вложить грецкий орех. Все с уважением осмотрели шрам от казацкой шашки.

-- Помню, как сейчас, стояли под Тихорецком, -начал было дядя Паша,

воспользовавшись вниманием гостей, но дядя Юра опять его перебил:

-- Если мне не верите, пусть он сам скажет. -- И все посмотрели на меня.

В те времена я любил дядю Юру, да и всех сидящих за столом. Мне

хотелось, чтобы все радовались моей удаче, чтобы все были

соучастниками ее и

ни у кого не было преимущества.

-- Все сказали, -- изрек я восторженно.

-- Я не говорю, что не все сказали, но кто первый,

-- заревел дядя Юра,

но голос его потонул в шуме, потому что все радостно захлопали в ладоши:

очень уж дядя Юра всегда старался вырваться вперед.

-- О, аллах, -- сказал дядя Алихан, самый мирный и тихий человек,

потому что он был продавцом козинаков, -- мальчик нашел деньги, а они шумят.

Лучше выпьем за его здоровье, да?

Мужчины зашумели и стали, перебивая друг друга, пить за мое здоровье.

-- Я всегда знал, что из него выйдет человек...

-- С этим маленьким бокалом...

-- Молодым везде у нас дорога...

-- За счастливое детство...

-- Дорога, но какая дорога? Асфальт!

-- За эту жизнь, -- провозгласил последним дядя Фима, -- мы дрались,

как львы, и львиная доля из нас осталась на поле.

-- Он будет, как вы, ученым, -- вставила тетя, чтобы успокоить его.

-- И даже лучше, -- крикнул дядя Фима и, забросив меня на неслыханную

высоту, выпил свой стакан. Дядя Фима был самым образованным человеком на

нашей улице и потому быстрее всех опьянел.

Я был в восторге. Мне хотелось сейчас же доказать, как я их всех люблю.

Мне хотелось дать честное пионерское слово, что я каждому из них найду и

возвращу все, все, что он потерял в жизни. Может быть, я думал не этими

словами, но думал я именно так. Но я не успел ничего сказать, потому что

пришла мама и, нарочно не замечая всеобщего веселья, выдернула меня оттуда, как редиску из грядки.

Она вообще не любила, когда я бывал на этих праздничных сборищах, а тут

еще была обижена, что я пробежал с найденными деньгами мимо своего дома.

-- Ты, как твой отец, будешь стараться для других, -- сказала она, когда мы спускались по лестнице.

-- Я буду стараться для всех, -- ответил я.

-- Так не бывает, -- грустно сказала она, думая о чем-то своем.

Тут нам встретился брат, который возвращался после поисков. По его лицу

было видно, что в лотерее два номера подряд не выигрывают.

-- Ты все деньги показал? -- спросил он у меня мимоходом.

-- Да, -- гордо ответил я.

-- Ну и дурак, -- бросил он и убежал.

Эти мелкие неприятности не могли погасить того, что заиграло во мне. Я

решил, что всем неудачам и потерям в нашем доме пришел конец. Раз я ни с

того ни с сего мог найти такие деньги, чего я только не найду, если буду все

время искать. Земля полна надземных и подземных кладов, только ходи и не

хлопай глазами, да не ленись подбирать.

На следующее утро на эти же деньги мне купили прекрасную матросскую

куртку с якорем, которую я носил несколько лет. В этот же день весть о моей

находке распространилась в нашем дворе и далеко за его пределами. Приходили

поздравить, узнать подробности этого праздничного события. Женщины глядели

на меня с хозяйственным любопытством, по их глазам было видно, что они не

прочь меня усыновить или по крайней мере одолжить на время.

Я десятки раз рассказывал, как нашел деньги, не забывая при этом

заметить, что предчувствовал находку.

-- Я чувствовал, -- говорил я, -- я все время смотрел на землю и видел деньги.

-- А сейчас ты не чувствуешь?

-- Сейчас нет, -- честно признавался я.

Это было и в самом деле маленькое чудо. Теперь я думаю, что какой-то

шофер-левак, они часто там останавливались и распивали вино, потерял эти

деньги. А потом в дороге спохватился, и его тревожные сигналы были правильно

расшифрованы моим возбужденным мозгом.

В этот же день пришла одна женщина из соседнего двора, поздравила мою

маму, а потом сказала, что у нее пропала курица.

-- Ну и что мне теперь делать? -- спросила мама сурово.

-- Попросите вашего сына, пусть поищет, -- сказала

она.

-- Оставьте, ради бога, -- ответила мама, -мальчик один раз нашел

деньги, и теперь покоя не будет сто лет.

Они разговаривали в коридоре, а я из комнаты прислушивался к ним. Но гут я не выдержал и приоткрыл дверь.

-- Я найду вашу курицу, -- сказал я, бодро выглядывая из-за маминой

спины. Дня за два до этого у меня закатился мяч в соседский подвал.

Вытаскивая его оттуда, я заметил какую-то курицу, а так как ни у кого в

нашем дворе куры не терялись, теперь я догадался, что это ее курица. -- Я

чувствую, что она в этом подвале, -- сказал я, немного подумав.

-- Там нет никакой курицы, -- неожиданно возразила хозяйка подвала. Она

развешивала во дворе белье и, оказывается,

прислушивалась к нашему

разговору.

-- Должна быть, -- сказал я.

-- Нечего туда лазить, дрова раскидывать, еще пожар устроите, -затараторила она.

Я взял спички и ринулся в подвал. Дверь в него была заперта, но с

другой стороны подвала была дыра, в которую я и пролез.

В подвале было темно, только слабая полоска света падала из дыры, идти приходилось согнувшись.

-- Что он там делает? -- спросил кто-то снаружи.

-- Клад ищет, -- ответила Сонька, бестолковая спутница моего детства.

-- Он там мильон денег нашел.

Осторожно чиркая спичками и озираясь, я подошел к тому месту, где видел

курицу, и снова увидел ее. Она приподнялась и, подслеповато поводя головой,

посмотрела в мою сторону. Я понял, что она здесь высиживает яйца. Городские

куры обычно уходят нестись куда-нибудь в укромное место.

В темноте поймать

ее было нетрудно. Я нащупал рукой гнездо, которое она себе устроила на клоке

сена, и стал перекладывать теплые яйца в карманы. Потом я осторожно пошел

назад. Теперь я шел на свет и поэтому мог не зажигать спичек.

Увидев курицу, хозяйка от радости закудахтала вместе с ней.

-- Еще не все, -- сказал я, передавая ей курицу.

-- А что? -- спросила она.

-- А вот что, -- ответил я и стал вынимать из карманов яйца. Увидев

яйца, курица почему-то рассердилась, хотя я и не скрывал от нее, что взял их

оттуда. Наверно, она тогда в темноте не заметила.

Хозяйка переложила яйца в

передник и, держа курицу под мышкой, вышла со двора.

-- Когда поспеет инжир, приходи, -- крикнула она из калитки.

С тех пор я всегда чего-нибудь искал и часто находил неожиданные вещи,

так что прослыл чем-то вроде домашней ищейки. Помню, один наш чудаковатый

родственник, когда у него пропал козел, хотел увезти меня в деревню, чтобы я

его как следует поискал. Я был уверен, что найду козла, но мама меня не

пустила, потому что боялась, как бы я сам не заблудился в лесу.

Я находил и многие другие вещи, потому что все время искал и потому что

все считали, что я умею находить. Дома я находил щепки, запеченные в хлеб,

иголки, воткнутые в подушки рассеянными женщинами, старые налоговые

квитанции и облигации нового займа.

Одна из наших соседок часто теряла очки и звала меня искать их. Я ей

быстро находил очки, если она не успевала их вымести из комнаты вместе с

мусором. Но и в этом случае я их находил в мусорном ящике, потому что кошки,

которые там возились, никогда их не трогали. Но она слишком часто теряла

очки, и в конце концов я ей посоветовал купить запасные, чтобы, потеряв

первые, она могла бы при помощи запасных искать их. Она так и сделала, и

некоторое время было все хорошо, но потом она стала терять и запасные, так

что работы стало вдвое больше, и я был вынужден припрятать ее запасные очки.

Мне доставляло радость дарить окружающим то, что они потеряли. Я

выработал свою систему поисков потерянных вещей, которая заключалась в том,

что потерянные вещи сначала нужно искать там, где они были, а потом там, где

они не были и не могли быть. Гораздо позже я узнал, что это называется

диалектическим единством противоположностей.

Если окружающие меня люди переставали что-нибудь терять, мне

приходилось иногда создавать находки искусственно.

По вечерам я, как комендант, обходил двор и прятал забытые вещи. Часто

это было белье, забытое на веревке. Я его закидывал на деревья, а потом на

следующий день, когда ко мне приходили за помощью, после некоторых раздумий

и расспросов, где что висело, как бы вычислив уравнение с учетом скорости

ветра и направления его, я показывал удивленным домохозяйкам на их белье и

сам же его снимал с деревьев. Разумеется, я был не настолько глуп, чтобы

повторяться слишком часто. Да и настоящих потерь было гораздо больше.

За все это время только один раз находка моя не доставила радости хозяйке. Вот как это было.

В нашем дворе жила взрослая девушка. Звали ее Люба. Она почти целый

день сидела у окна и улыбалась на улицу, зачесывая и перечесывая волосы

золоченым гребнем, который я тогда ошибочно считал золотым. Рядом с ней