— Я вас не хочу поранить.

О господи…

Остальные аплодируют, ждут преставления.

— Свежее мясо! — рычит Дикарь; из-за клыков глотает часть звуков. — Посмотрим, чему тебя научили в полиции!

— Да-да, полюбуемся! — Черный Волк рассматривает меня с любопытством технаря. Хочет системной проверки. Он нажимает кнопку, часть тренажеров уходит в стены, высвобождая пространство для боя. На потолке включилась видеокамера.

Мне это не нравится. Слишком похоже на испытание; вот уж не ожидала, что займемся такой ерундой. Неужели так принято в суперкоманде? Мне что, предстоит со всеми сражаться?

Не то, чтобы страшно… Я много чего умею; просто ни разу не дралась со всемирно известной супергероиней. Никогда не билась с владелицей косметической марки и особого травяного чая. По правде говоря, хотелось бы выйти на бой с самой Девой… С силовым полем можно выделывать всякое.

Остальные отступили, смотрят с искренним любопытством. Дева видела меня в записи, прочим интересно увидеть повадки новичка. Лили оперлась о стену. Я бросаю взгляд в ее сторону, она ободряюще кивает.

Ладно! Тряхнув головой, собираю волосы в высокий хвост. Выхожу на мат, принимаю модифицированную стойку карате: левая нога вперед, правая — напряжена, уравновешивая распределение веса. Я слишком тяжела для этих матов. Никогда не привыкну к этому ощущению: протезы и устройства готовятся к бою. Внутри, в животе, ощутимо нарастает потребление энергии — системы переключаются в режим повышенной мощности. Ноги упруго пружинят от притока силы. Для этого меня и создали. Эксперты признались по секрету, что даже у правительства нет моделей такого же уровня оснащенности, как я! Впрочем, их осведомленности не стоит доверять — уровня допуска не хватает. Быть может, меня запрятали в бюджет каких-то тайных разработок, замаскировали как иностранную помощь в никуда?

Перевожу системы в режим тренировки, чтобы ослабить силу удара. В рабочем режиме я легко пробиваю ногой кирпичную стену, но Эльфина на вид — хрупкое создание. Талия у нее столь тонкая, что, кажется, рукой сломаешь.

Программа «Суперсолдат» оснастила меня тактическим помощником: в голове — встроенный компьютер, который предугадывает действия, рассчитывает траектории, предсказывает движения противника, отслеживает мои намерения и маневрирует вместо меня.

Эльфина застыла напротив, небрежно держит в руке копье. Какая она тощенькая… Абсурд! Драться с анорексичкой в ночной рубашке? Но двинувшись, она вдруг становится и легкой и очень мощной одновременно, вокруг распространяется мерцание. Конечно, воздух тут кондиционированный, но я будто ловлю дуновение летней лесной ночи, флуоресцентные лампы внезапно сияют лунным светом. Она — воительница Титании; если это правда, то ей девятьсот лет против моих неполных двадцати восьми, из которых я даже не все до конца помню.

Время замедляется — компьютер ускоряет мои реакции. Монитор показывает, что вокруг копья собираются электрические разряды. Все это плохо влияет на встроенную камеру, путает мне все боевые расчеты. Компьютер не в силах определить положение противника в пространстве. Ему ведь не объяснишь, что я сражаюсь с феей. Думает, наверное, что мне противостоит пигмей с длинной палкой в руках. Я и без того крупная женщина, но по сравнению с моей соперницей — просто гигант.

Эльфину ничто не беспокоит. Она делает шажок, примеривается — резкий звон металла о металл — попадает мне по левому предплечью. Парирую, едва не отхватив ей кончик курносого носа — я не так медлительна, как кажется! Хватаю древко копья… в руке остается лишь воздух. Она тоже не медлит.

Я бросаюсь вперед, но она уклоняется в сторону. Увернувшись от копья, рывком перехватываю ее запястье — мой фирменный прием! Она выворачивается, уходит мне за спину. Пальцы цепляют струящийся край ее блузы; что-то тяжело бьет по металлической, встроенной в мой череп пластине. Оборачиваюсь — она уже вне досягаемости, потирает костяшки пальцев после удара.

Пример характерный, но не думайте, что воссоздание облика храмов — единственное достижение этой науки. Иногда, обладая минимальной информацией, удается выяснить не только предназначение здания, но и воссоздать комплекс религиозных верований, их духовную суть. Все это призраком таится в мусоре веков и может быть возвращено к жизни. Именно такое воссоздание является целью истинного исследователя.

Крики «Браво!» со всех сторон. Эльфина потрясает копьем, радуясь аплодисментам.

Я слушал его рассказы с интересом, однако начинал зевать от скуки, как только рассуждения приобретали абстрактный характер.

Танцующим шагом движется вправо, не сводя с меня глаз. Если бы удалось приблизиться к ней, схватиться… все бы закончилось в секунду. По правде говоря, очень хочется ее победить, сразить одну из «Чемпионов». Судорожно вспоминаю все, что слышала о феях. Гадаю, что она не переносит — железо? серебро? В базе данных ничего… но в биологическом мозгу должно ведь быть хоть что-то! Верования супергероев или хоть какой-то фактик со школьных уроков литературы… Вообще, что такое фея? Я сражаюсь с феей Динь-Динь? Или я — глупый рыцарь, поскакавший за девушкой в чащу леса и заснувший на века? La belle dame sans merci.[6]

Однажды мне представилась возможность оценить методику Бурдона и проследить за всем ходом одного из его следствий.

Бросаю взгляд на зрителей. Жадно смотрят на нас. Какого черта я сдерживаюсь? Разнести эти приблудную курицу, выдрать ей старомодные косы! У меня есть звуковые волны! абордажный крюк! слезоточивый газ! А еще — пушка! Оружие всегда при мне…

Я зашел к Бурдону как-то декабрьским утром. Он только вернулся из Египта, и я поздравил его с успешным завершением работы.

Таким знаменитостям, как она, полагается закусывать пулями и не замечать выстрелов — к тому же, сегодня я резиновые пульки зарядила. Ствол спрятан в левом предплечье — вот почему оно толстовато. Сделав вид, что приближаюсь, поливаю худышку двухсекундной очередью — проще простого! Добро пожаловать в двадцать первый век, крошка… В закрытом пространстве спортзала выстрелы звучат слишком громко. Кажется, кто-то аплодирует… но я почти оглохла.

— Египетская античность, — нетерпеливо воскликнул он, это забава для детей! Ни одной серьезной трудности. Камни практически неразрушимы, и прочесть их историю довольно просто, если умеешь задавать вопросы. Сейчас я хочу заняться куда более сложным исследованием, хотя результаты его не будут особенно сенсационными. Хотите сотрудничать со мной? Но предупреждаю, работа будет долгой и нудной.

Эльфина моментально испарилась, но я не заметила движения. Весь заряд попал в безосколочное стекло за ее спиной. Куда она делась? В воздухе пахнет порохом. Я пячусь назад, в компьютере вектором вспыхивает нужное направление… скорей обернуться! Феечка под потолком, потирает ссадину на бедре — разозлилась, обиженно надула губки. Туше! Раздаются редкие хлопки зрителей. Я лениво прицеливаюсь еще раз. С такого расстояния не промахнусь.

Я уверил Бурдона, что для меня нет ничего приятнее, как предоставить в его распоряжение все свои интеллектуальные возможности.

Она кувыркается в воздухе, и вдруг парит с пустыми руками… слишком поздно до меня доходит, что она метнула копье, а я лежу, припечатавшись спиной к полу. Пытаюсь подняться, но что-то меня пригвоздило к месту. По экрану бегут помехи, Черный Волк удерживает меня за плечо, не давая подняться с пола. За спиною звучат аплодисменты… но не для меня.

— О чем идет речь? — спросил я с интересом.

— Дай-ка я вытащу. — Голос Черного Волка заглушает эльфийский смех, и я догадываюсь, что случилось, хотя такой бросок совершенно невозможен.

— Несколько дней назад умер мой старый друг Валетт.

Повреждения от удара невелики — залатаю. Копье пронзило грудь насквозь в том самом месте, где никто не заподозрил бы искусственную кожу и изоляцию. Лунное копье Титании прошло сквозь броню, способную выдержать бронебойный снаряд из обедненного урана. Как она сумела так прицелиться? Не могла же она знать, куда метить? Она ведь даже не понимает, что я такое, кто такие киборги…

Я краснею, пытаюсь выдернуть из груди копье. Все смеются над новенькой. Острие пробило мат и застряло в бетонном полу. Вытягиваю тяжелое длинное древко, взвешиваю на руке. Холодный наконечник светится непонятным, нездешним отраженным светом. Вблизи видны письмена, но я не успеваю их разобрать — копье выхватывают у меня из рук, Эльфина уходит прочь, смеясь переливчатым смехом. Дикарь хлопает меня по плечу мохнатой когтистой лапой.

— Писатель? Действительно, я читал некролог. Но не знал, что вы были дружны.

— Добро пожаловать в цирк, примат! — рявкает мне существо с безумной, тигриной мордой.



— Мы были друзьями. Я любил его за философскую безмятежность и некую, быть может чуть старомодную, но тем и привлекательную патетику… Однако речь о другом. Обстоятельства его смерти…

Неожиданно вспыхивают красные лампы, соединенные с сигнализацией в Пентагоне, Управлении национальной безопасности, Департаменте метачеловеческих дел и НАСА. Лампы, о которых я грезила, подслушивая звонки на 911.

— Вы хотите сказать, что он скончался при таинственных…

Мы несемся в Зал антикризисного управления, туда, где ожил компьютер… и все происходит именно так, как мне представлялось. На экране чиновник из Иллинойса отрывисто объясняет, что, в общем… они опять упустили Доктора Невозможного. Мы узнаем об этом минут на сорок раньше, чем пресса.

Мне по-прежнему странно стоять в ряду всемирно известных супергероев. Резко и четко выделяются лица, фигуры; особенно это заметно в зале, полном людей в масках. Дева, легко раздражающаяся, но неизменно владеющая собой, в маске из переливающегося хризоберилла; Черный Волк, в огромных защитных очках, лениво опирающийся мускулистой рукой о ящик, заметил, что я смотрю на него.

— Ни в коем случае. Его сразил в собственном кабинете самый обычный, но всегда неожиданный апоплексический удар. Он умер без страданий. Мир праху его.

— А то мы этого не ждали! — Он явно в хорошем настроении.

— Так в чем же загадка, мой милый Бурдон?

— Что такое «Пакт Хаоса»? — Дева решает взять контроль на себя, говорит громче всех в комнате. — Твои друзья, Дикарь? Они все провалили. Дружок Лили снова на свободе.

— Он мне не дружок.

— Минуточку терпения. Валетт скончался за рабочим столом. Смерть наступила в момент, когда он собирался раскурить сигару…

— Выбирайте выражения… — Стоит на секунду отвернуться, как Мистер Мистик неожиданно сгущается из воздуха. Я просмотрела записи камер безопасности, но на них — сплошные помехи.

— Пепел сигары, — предположил я…

Дикарь неловко пожимает плечами.

— Я сказал: «В момент, когда он собирался раскурить сигару», — сурово перебил меня Бурдон. — Целехонькая сигара торчала у него в зубах. Валетт откинулся на спинку кресла. Но перед ним на столе лежали бумаги. Горящая спичка выпала из его пальцев и подожгла их. Они сгорели. К счастью, стол был накрыт стеклом, и пожара не произошло.

— Ну, эти… за мной был должок, услуга за услугу; мы вместе работали, вроде ребята адекватные… Доктор Невозможный оказался им не по зубам.

Труп писателя обнаружила его секретарша, работавшая в соседней комнате. Девушка перепугалась. Она издали поглядела на покойника (счастливое обстоятельство, как вы поймете из дальнейшего) и помчалась ко мне как ближайшему другу своего шефа. Я с первого взгляда понял, что в помощи он уже не нуждается. От той же секретарши я узнал, что недели две назад мой друг приступил к новому произведению. Вне всякого сомнения, пепел на столе хранил тайну его работы. «Как жаль, всхлипнула девушка, обожавшая своего патрона, — что этот дурацкий пожар лишил читающую публику нового шедевра. Теперь никто никогда не узнает последних мыслей покойного…» «Никто никогда», — машинально повторил я.

— Ха! Не по зубам, говоришь? — Команда командой, но Дева все возьмет на себя. — Подозреваемый есть. Все знакомы с материалами по Доктору Невозможному? Первый раз засветился на ограблении банка, а дальше — классический цикл развития злого гения… Как по учебнику.

— Он и вправду умен, или хвастает? — бездумно выпаливаю я… типичный вопрос неопытного новобранца.

Но мой ум уже пробудился. Я внимательно осмотрел пепел. Бумага сгорела, но некоторые наблюдения, некоторые сведения, сообщенные девушкой, привели меня к мысли, что произведение, возможно, исчезло не окончательно. Меня охватила дрожь от предвкушения чудесного открытия.

— Вполне возможно, что умен, — разъясняет Черный Волк. — Он бывал на других звездах, в других измерениях… Решал задачки по роботехнике, вытворял с веществом такое, о чем никто раньше и не помышлял. Был бы нормален, стал бы Эйнштейном. По меньшей мере.

У Валетта нет семьи. Он жил уединенно, а меня назначил своим душеприказчиком. Я с величайшими предосторожностями извлек тело из-за стола. Затем заказал прозрачный колпак, установил его на столе, чтобы сохранить в первозданном виде кучку пепла, и запретил кому-либо входить в комнату. Я уверен, что место происшествия осталось нетронутым. Валетта похоронили. Завтра я получу необходимые инструменты и приборы, и мы сможем приступить к делу.

— Он ненавидит Эйнштейна, — задумчиво сказала Лили. Оказывается, Эйнштейна можно ненавидеть.

— Вы хотите сказать, что… — начал я, не сумев скрыть крайнего удивления.

— А еще он — сумасшедший, — добавил Черный Волк.

— Я хочу сказать, что мы впряжемся в дело воссоздания сгоревшего произведения, не жалея сил и проявляя чудеса мышления, словно от этого зависит наша жизнь. Кроме того, мы возьмем на вооружение все, что предлагает нам современная наука. Я еще никогда не решал столь каверзной задачи. Из кучки пепла вернуть к жизни литературное произведение — на это не жаль никаких усилий!

— Это называется «злокачественное когнитивное расстройство». Он — злой гений, болезнь такая. — Непонятно, говорит Лили всерьез или шутит, при этом она еще и подмигивает.

Дикарь возвращает нас на землю.

— Но, Бурдон, вы же сказали, что все сгорело! Осталось лишь ничто…

— Он преступник. Мы его не раз побеждали, а кое-кто справился с ним в одиночку. В прошлый раз Дева его достала.

— Сполох тоже там был, — чопорно поправляет она. — Предлагаю всем поспать. Он уже давным-давно ушел в подполье. Как правило, он сразу же начинает работать над очередным планом. События начнут развиваться через два-три дня. Быть может, по твоей линии, Дикарь.

— Великие философы утверждают, что ничто суть иллюзия. «В самой совершенной пустоте, которую мы можем себе представить, — говорил Бергсон, — остается наше сознание». У нас, кстати, осталось куда больше — пепел. Сия драгоценная материя пропитана мыслью. Будущее покажет, сможет ли ее вернуть на свет наша мудрость. Но хватит болтовни. Я хочу показать вам арену наших будущих подвигов. Завтра приступаем к серьезной работе.

— Контрабанда. Мелкие кражи.

Я послушно последовал за Бурдоном, хотя настроен был скептически. И все же его слова меня заинтриговали.

— Ему понадобятся деньги и материалы. Вы помните, что делать.

По пути он изложил все, что сообщила ему секретарша покойного, мадемуазель Ланж.

Похоже, этот парень всем известен. Доктор Невозможный всегда был для меня злодеем из телевизора — слишком грандиозным, чтобы всерьез о нем задумываться. Мы с ним выступали в разных лигах: он был то на каком-то острове, то в глубоком космосе, придумывал безумные и мозголомные технологии, а я охотилась на наркодилеров и боролась с повстанцами в развивающихся странах. Но, может быть, в этом-то и обнаружится мое преимущество? Кто-то должен знать полицейскую работу, обладать умением отслеживать кредитную карту или контейнер с грузом, работать «на земле», рядом с обычными людьми.

«Примерно за четверть часа до смерти, — сказала она, мсье Валетт попросил принести чернильницу. Я поняла, что он закончил по меньшей мере часть своего произведения и намерен переписать все начисто. Он имел обыкновение писать черновики своих произведений карандашом, затем переписывал их начисто чернилами и уже этот текст давал мне для перепечатки. Именно эту последнюю копию, написанную чернилами собственной рукой, он хранил как рукопись. В таких случаях он писал великолепным правильным почерком».



Мы расходимся поздно, но никто не идет спать. Перегородки между комнатами тонкие, и ночами, стоит мне настроить органы чувств на определенный диапазон, видно все насквозь. Немного неловко, но устоять невозможно. Столько слухов и сплетен ходит об этой компашке! Столько лет они ото всех закрыты! Как все на самом деле? Достаточно странно… и в чем-то даже печально.

Я спросил мадемуазель Ланж, не знает ли она, над каким произведением работал мой бедный друг. Она ответила, что не знает, но начал он его две недели назад. Ее очень удивила тщательность, с которой он хранил свой секрет; с «таинственным и хитрым видом» — я повторяю ее слова. В последний день, когда она принесла чернильницу и приблизилась к столу, он выглядел смущенным, «словно застигнутый за шалостью школьник», и наклонился вперед, прикрывав работу. На решетке камина догорали скомканные листы, по-видимому, это были первые черновики, и она удивилась, что хозяин не выбросил их, как обычно, в корзину для бумаг. Больше ничего она не знает.

У Торжества Радуги комната подо мной. Войдя, она с минуту стоит у захлопнувшейся двери: глаза зажмурила, тяжело дышит. Идет в ванную, запирается внутри, достает из металлического кейса пузырьки и коробочки, выкладывая перед собой на край мраморной раковины четырнадцать разных таблеток, капсул и питательных шариков. Она проделывает этот ритуал каждые двенадцать часов. Должно быть, лет с семи начала; наверное, контролирует таким образом свое исходное недомогание. Часть препаратов, возможно, предназначена для того, чтобы организм не отвергал вживленные элементы. Я тоже их принимала. А еще она часами «висит» на телефоне.

— Это, — нерешительно заговорил я, — нам не в помощь. Если уничтожены и все черновики…

— Как раз наоборот, мой дорогой Менар, сия информация крайне ценна, особенно если сравнить ее с моими первыми собственными наблюдениями.

Где-то подо мной Черный Волк пять минут моет руки, потом заглатывает три-четыре таблетки обезболивающего — это многое объясняет. Сдвинув всю мебель к стене тесной комнаты, он переходит к ритмической гимнастике: стойки вверх ногами, подтягивания на одной руке, делает упражнения медленно, без напряжения. Ровно полтора часа смотрит телевизор и вытягивается на полу спать. Теперь у Девы и Черного Волка раздельные комнаты, остается только гадать, каково им жилось вместе, одной семьей… Наверняка она может отключать силовое поле.

— А именно?

— На столе перед моим другом лежали только два листка… Но вот мы и на месте. Увидите все сами. Рекомендую вам ничего не трогать и по возможности не дышать.

Здание затихает. Мистер Мистик удаляется куда-то в свой таинственный дом, размышлять о вечном. Дикарь, оставшись один, передвигается на четвереньках, и спит, свернувшись клубочком. Мне кажется, в вертикальном положении у него проблемы с позвоночником. В теле Черного Волка есть какой-то передатчик, который включается, когда он спит. За стеной слева Дева проходит прямиком в туалет и аккуратно, деловито блюет. Не то, чтобы ей следовало волноваться за фигуру… что ж, это ее личное дело.

Мы вошли в рабочий кабинет. Ничем не примечательный стол писателя был покрыт стеклом, которое прикрывал прозрачный колпак, что позволяло увидеть два скрюченных комочка пепла, открытую чернильницу, ручку с пером и сгоревшую спичку. Тут же лежал раскрытый бювар с закрепленным в его кожаных уголках листком промокательной бумаги. Промокашка была цела, только местами порыжела.

— Ну что? — осведомился Бурдон.

Да, сложная штука. Паранормальные способности всегда с тобой. Нам всем это хорошо известно. Сколько бы досье ни завело на тебя правительство, какие бы сведения ни собрали твои враги, никто не понимает твои способности лучше тебя самого. Все видели их по телевизору. Для посторонних — мимолетная фантастика, увидел и забыл. А что делать с экстра-способностями в спальне, на кухне, в ванной? Каково просыпаться по ночам в столбе пламени, подметать осколки стекла по всему дому, опаздывать на работу, являться с подбитым глазом?.. Никто не знает, где у тебя болит или чешется; никто не пробовал того, что ты вытворяешь с собой со скуки или от отчаяния. Лишь ты засыпаешь и просыпаешься все с теми же способностями — твой сон не рассеивается при свете дня.

— Промокашка, — поспешил сказать я. — Текст мог отпечататься на ней в обратном изображении…

Бурдон метнул на меня возмущенный взгляд.



— Что это за загадка, если решение столь просто? Смотрите: на промокашке нет и следа чернил.

На следующее утро, поработав на тренажерах, подхожу к общей раздевалке, повторяя приемы Радуги. Замираю, услышав голоса внутри.

— Я тебе говорил, что так и будет! — Голос Черного Волка.

— В самом деле… — растерянно произнес я. — И что же?

— Пока Сполох не появится, это — единственный выход, — устало произносит Дева.

— Приглядитесь лучше. Не думайте пока о произведении. Вначале мы изучим все «формальные» элементы в широком смысле этого слова. Кстати, именно таков метод работы литературных экспертов.

— Ты позволишь им носить форму?

На что прежде всего следует обратить внимание? Видите, пепел не рассыпался — это благодаря качеству бумаги. Перед вами как бы скелет двух листков обычного формата. Такая же бумага лежит в шкафу.

— Может, хватит уже? Пусть носят, что хотят, ладно?

Отметьте положение интересующего нас пепла. Тот, что я называю листком А, остался на промокашке, точно против кресла. Листок Б лежит слева, на некотором удалении. Пламя с одного листка на другой перешло через уголки, которые, по-видимому, соприкасались. Под действием огня листки разъединились и скукожились, но их первоначальное положение очевидно. Поскольку на столе нет других бумаг, основываясь на свидетельстве мадемуазель Ланж, можно утверждать, что левый документ — черновик, самый последний, а на листке А был переписан окончательный вариант произведения.

— Элен, это твоя придумка. Я считаю, Джейсон сам должен разобраться со своими проблемами!

— Весьма правдоподобно.

— Пожалуйста, не начинай все сначала…

Тут неожиданно пискнула моя электронная начинка, и голоса смолкают. Дева выбегает из раздевалки.

— Поэтому поле наших изысканий ограничивается листком А, и это главное. Но не странно ли, что произведение или его завершенная часть, образующая законченное целое, поскольку Валетт переписывал его начисто, уложилось всего на одном листке, хотя он работал над ним целых две недели? Отсюда следует однозначный вывод, что и черновик не превышал этого размера. Не кажется ли вам необычным, что произведение потребовало столь большого труда? (Мадемуазель Ланж говорила о пачке черновиков, горевших в камине.) Валетт относился к числу писателей, весьма тщательно работающих со словом, но все же у него никогда не было более трех-четырех черновиков, я выяснил это. Не слишком ли смелым будет предположить, что это было произведение особого рода, исключительно трудное и новое для него? Неужели вам не ясен его жанр?

Черный Волк натягивает костюм; тело у него и вправду — само совершенство, мышцы хорошо очерчены, но не раздуты, красивы и пропорциональны. Вблизи заметны шрамы, седина на висках. Если верить слухам, после развода он стал настоящим мачо… но на меня пока не обращал внимания.

Я задумался.

— Ну, Менар, — настойчиво потребовал он. — Вспомните, что говорила секретарша, описывая поведение своего шефа, его «хитрый и таинственный вид». Он вел себя, словно уличенный в шалости школьник. Чем же мог заниматься серьезный писатель, философ, если опасался, что девушка станет смеяться над ним, узнав, над чем он трудится? (Она с первого взгляда поняла бы, что он пишет, ведь он специально наклонился и прикрыл бумаги, когда она приблизилась к столу.) Ну? Единое целое или часть, представляющая собой единое целое, которое умещается на одном листке? Исключительно трудная работа, потребовавшая дюжины, а то и более черновиков?

У меня нет костюма — лишь туфли на заказ, чтобы выдерживали вес тела. Физические данные говорят сами за себя. На мне обычный рабочий наряд — спортивные штаны и серая футболка. С помощью трафарета я нанесла логотип «Чемпионов» на самые видные металлические заплатки — на левом бедре и спине. На спине, кстати, сама рисовала — наверное, кривовато получилось.

Истина разом открылась мне.

— Прошу прощения. Что случилось?

— Стихотворение! — воскликнул я. — Только короткое стихотворение удовлетворяет всем этим условиям.

— Не обращай внимания. Мы в старших классах вместе учились. — Он наклоняется, шнурует ботинки. До меня доносится его запах. — Ты раньше участвовала в командах?

— Вне всяких сомнений, мы установили жанр. Это второй важный пункт… Но окружающая обстановка, формальные рамки позволяют сделать еще одно предположение.

— Не совсем… Сначала госслужба. Потом работала в одиночку. — Я несу чушь. Давно не говорила с мужчиной… по крайней мере, с таким, которого не нужно бить. Даже чуть покраснела. — Меня, наверное, Паук рекомендовал? Мы в Олбани вместе были, за снайперами охотились.

Допуская, что Валетт делал все с исключительным прилежанием, он переписывал целую страницу примерно с четверть часа, пока его не сразила смерть. Поэтому правдоподобно считать, что работу он закончил. Это правдоподобие подтверждает аккуратно положенная рядом с чернильницей ручка. Она не выскользнула из его пальцев; ни единая клякса не оскверняет промокашки и стола. Но и это еще не все. Правдоподобие становится очевидностью, если вспомнить, что Валетт, умеренный курильщик, собирался зажечь сигару. Трудно представить, чтобы он прервал переписывание «одной» страницы ради такого пустяка. Поверьте, он завершил работу и дал себе минуту отдыха. Он готовился со смаком перечитать стихотворение. Я абсолютно уверен в том, что переписанное чернилами произведение здесь, на листке А.

— Согласен, но листок-то сгорел.

— Да, помню. Ты неплохо сразилась с Эльфиной. Какие тебе дали способности? — Он осматривает меня с ног до головы, и я заливаюсь краской. Не привыкла к таким взглядам.

— Зрение. Силу… руки-ноги усилили. Встроенный тактический компьютер. Парочка хитрых орудий. Броня, ясное дело. Абордажный крюк. Э… огнетушитель.

— Терпение. Вас не вдохновили первые результаты? Завтра у меня будет необходимый инструментарий, и мы постараемся приподнять другой уголок завесы.

Он видел мое досье, наверняка, уже все сам знает.

Он отказался от дальнейших объяснений и назначил мне свидание на утро здесь же, в кабинете писателя, оставив меня в крайнем возбуждении.

— Летать не можешь? — Он делает медленный замах, спокойно удерживает ногу над головой. Интересно, правда ли, что его родители участвовали в проекте селекционного воспроизведения? Так можно было бы объяснить их исчезновение…

— За работу, — сказал Бурдон вместо приветствия. — Отныне кабинет станет нашей лабораторией. Вот моя аппаратура.

— Нет.

Из огромного ящика, с которого уже была снята крышка, я помог ему извлечь термометр, барометр, гигрометр, микроскоп и целый ряд оптических инструментов, которые он называл один за другим, но названия которых я не запомнил. Наконец он извлек странную штуковину, с которой обращался крайне осторожно, а мне и вовсе запретил к ней прикасаться.

— Вот он, тот самый золотой ключик, — высокопарно заявил он, — который откроет нам одну за другой двери храма. Это прецизионные микрохимические весы. Не стану разъяснять принцип их работы. Вам достаточно знать, что эти весы позволяют взвешивать с точностью до микрограмма, то есть одной миллионной грамма… Неужели вы не читали об уникальном опыте, проведенном иностранными учеными?

— Я тоже.

— Нет.

Общеизвестно, что у него нет экстра-способностей, одно физическое совершенство. Он начинает легкую разминку: растяжки, стойка на руках. Какая-то способность у него все же есть, хотя не очень понятно, как ее называть.

— Прочтите статью, пока я расставлю все по местам.

— Можно спросить?

— Конечно.

Он протянул мне научный журнал. Я дословно воспроизвожу заметку, которую он обвел красным карандашом.

— Вы могли бы выбрать других героев. Других киборгов, если именно этого хотели.

— Вообще-то, это все Дева, — отзывается он. — Она с тобой встретилась и… решила, что ты подойдешь. Сказала, что ты напоминаешь ей о прошлом.

Нью-Брунсвик. Демонстрируя точность своего прибора, ученые одной из здешних лабораторий определили массу запятой.

— Она будет лидером?

Вначале был взвешен лист чистой бумаги. Затем на нем на пишущей машинке напечатали одну запятую. После повторного взвешивания масса листа увеличилась на один микрограмм…

— У нее хорошо получается, — подтверждает он.

— Что вы думаете об этом? — спросил Бурдон.

— Честно говоря, кое-какую связь улавливаю, но…

— Должно быть, странно получать приказы от… — Я не договариваю. Что странно — так это откровенничать с героем новостей.

— Присядьте. Я разъясню вам свой план, пока буду заканчивать подготовку, — и он занялся таинственным для меня монтажом электрических проводов.

Я внимательно слушал его.

Черный Волк, рассмеявшись (не так, как по телевизору), пожимает плечами:

— Все ради дела. Дева кое-что еще упомянула… В твоем досье написано про психическое расстройство.

— Прежде всего опытным путем я убедился, — начал он, что разглядывать обуглившиеся листки даже в самый сильный микроскоп совершенно бессмысленно. Пепел имеет однородный черный цвет, и никаких следов чернил на нем не видно.

Ну вот, начинается.

— Мне надоело, что со мной обращаются как с машиной. Это как, расстройство?

— Ну, это понятно.

— Чем ты занималась прежде? — Он не знает, а я пока не готова поделиться… Сижу тут, рядом с миллиардером и гениальным борцом с преступностью, который думает, что я надену такую же форму, как у него… Незачем его поправлять.

— Потом как-нибудь расскажу. — Я ухожу, спиной чувствуя его взгляд.

— Также бессмысленно прибегать к рентгеновским лучам. Слишком тонок слой. Моя попытка закончилась полным провалом.



— И это понятно, — согласился я.

Мне дали не самую блестящую характеристику.

Во время последнего задания, прямо перед тем, как я ушла, мы подавили банду наркодилеров, подожгли кокаиновую плантацию и собрались домой, на базу. В одиночку и без особого труда, с помощью обычного АК-47, я застращала шестнадцатилеток… они, наверное, приняли меня за Деву.

— И однако, Менар, чернила, которые пропитали эту бумагу, обязательно оставили свой след в пепле. Пепел исписанного листа не может быть равен по весу пеплу чистого. Чернила состоят из мельчайших частиц красителя, находящихся в воде во взвешенном состоянии. Вода, скажете вы, испарилась во время горения. Конечно, но что сталось с твердым остатком? Он тоже сгорел и обратился в золу. И зола чернил, мой друг, там, в смеси с пеплом бумаги. И сколь бы мало ее не было, она материальна — имеет массу, вес. И вот наука предоставляет нам чудесный иструмент, который позволяет улавливать малейшую разницу! Масса страницы, на которой было написано стихотворение, не будет равна массе чистой страницы, сожженной в тех же условиях. При тщательном взвешивании я найду разницу, которая будет соответствовать массе пепла использованных чернил. Пока мы не можем оценить качество произведения, но можем определить его «количество».

В Управлении меня научили драться, спускаться по отвесной стене, зачитывать людям гражданские права, оказывать первую помощь. Я хотела расследовать тайны, как агенты ФБР по телеку, разгадывать загадки, раскрывать заговоры… Меня использовали для другого: бросали на амбразуры, когда все летело в тартарары. Фактически, я работала тараном: принимала на себя пули, расчищала дорогу настоящим агентам и сеяла ужас в сердца противников — в основном, безграмотных повстанцев, в жизни не встречавших метачеловека, не говоря уж о том, чтобы сражаться с героем.

— Согласен, однако у меня есть некоторые возражения. Прежде всего я не вижу, куда это приведет. А как вы узнаете вес чистого листа?

Мы ждали, когда нас заберут домой, и я немного выпила — такое очень редко бывало, да и инструкцией запрещалось, но мне в то время плохо спалось. Задания в Южной Америке навевают смутные воспоминания о дне, перед несчастным случаем… не слишком приятно. К тому же, я слишком часто выручала из переделок молодых агентов — юнцов едва со школьной скамьи, которые вечно таращились в спину и обсуждали между собой, что именно мне заменили железяками.

— Сперва я отвечу на последний вопрос. Он не прост и доказывает, что вы следите за ходом моих рассуждений.

Слух мне тоже, кстати, улучшили… да они и не старались говорить тише. В общем, я с ними побеседовала — ничего членовредительского, но урок запомнится надолго. Я была внимательным слушателем на курсах в Управлении, материал усвоила на отлично.

Вначале я хотел использовать контрольный чистый лист того же формата, но затем придумал куда более точный и более тонкий метод. Его-то я и использую. Я возьму часть того же листка А. Мне нужен не целый лист, а крохотный кусочек точно измеренной площади. Понимаете? Исписанная страница всегда имеет поле слева, сверху и снизу. И если я отделю крохотный кусочек в уголке, то буду уверен, что на нем нет никаких следов чернил. Я исследую этот фрагмент под микроскопом и определю его площадь — мои оптические инструменты позволяют выполнить эту операцию с высочайшей точностью. После его взвешивания сущий пустяк — узнать массу листка А без чернил. Затем я тщательно взвешу весь листок А, не забыв о ранее отделенном фрагменте. Простое вычитание укажет мне искомую разницу.

Меня по-тихому отправили в очередной отпуск, который превратился в отстранение от службы на неопределенный срок. Теперь они женщин-киборгов не нанимают — считается, что чрезмерно высок риск психических отклонений. Ну, как угодно.

А что это даст нам? Вот старая рукопись Валетта, переданная мне его секретаршей. Мы выберем одну страницу. Пересчитаем количество букв, потом сожжем ее в тех же условиях, в которых сгорел листок А. И таким же образом определим массу пепла чернил, но на этот раз зная исходное количество букв. Из этого мы выведем, что определенная масса соответствует определенному количеству букв. После сравнения получим неоценимую информацию — примерное количество букв в нашем стихотворении.



Затем?… Прочие объяснения я дам после завершения первого этапа. За дело.

Два дня спустя. Я в Бостоне, разбираю оставшиеся вещи. Дева звонит на мой встроенный сотовый (хитрая игрушка, которую не отключить) с борта реактивного самолета (мне пока не разрешили им пользоваться), заявляет, что заберет меня через полчаса. Интересно, почему она выбрала меня? Черный Волк был свободен, точно знаю.

Так началась работа моего приятеля Бурдона. Он окружал каждый свой шаг предосторожностями, которые слишком скучно описывать в подробностях. Листок в течение всего срока измерения должен был находиться в условиях с неизменной температурой и постоянной влажностью. На мою долю выпало следить за контрольными приборами и регулировать подогрев и влажность, поддерживая заданные параметры. Моя роль этим и ограничивалась, ибо я слишком нервничал и резким движением мог лишь все испортить.

Сначала мы разыщем известных врагов — всех, с кем Сполох сражался не менее трех раз. Список довольно короткий, большинство из тех, кто бился со Сполохом дважды, не особенно рвутся в новый бой. В основном, это придурки вроде Космик-Краба или безумцы типа Ника Напалма.

Я наблюдал за Бурдоном двое суток, пока он проводил первые измерения. Прикрыв нижнюю часть лица марлевой салфеткой, чтобы не дышать на пепел, и вооружившись миниатюрным скальпелем, он отделил крохотный фрагмент от уголка сгоревшего листа. Бурдон напоминал хирурга, выполняющего тончайшую операцию. Он бился над листком А весь день и большую часть ночи. Наконец, на заре, уложив остатки на стол и накрыв их колпаком, на что ушел целый час, он наскоро проделал расчеты и торжественно объявил:

На часах 5 утра; переодеваюсь, выхожу, жду на заснеженной скамейке в назначенном месте — натянула капюшон, стараюсь не привлекать внимания. Какой-то прохожий было уставился, но я не обращаю внимания.

— Я был прав, Менар. Надеюсь, вы в этом не сомневались. Разница действительно существует. Так вот: масса пепла от чернил составляет 453 микрограмма.

Ясное дело, у меня нет второй, тайной личности — я всегда одинаковая. Конечно, можно попытаться выглядеть по-человечески — натянуть резиновую полумаску на правую часть лица и шеи… (выглядит нелепо, но под капюшоном сойдет). При желании можно добиться более естественного вида, но я терпеть не могу пластиковые протезы и нашлепки — чувствуешь себя, точно манекен, да и цвет у них, как у пластыря, а не как у настоящей кожи. В общем, просмотрев кипу образцов (пастельные тона, целая коллекция розовых и бежевых оттенков), я попросила оставить голый металл. А полумаску держу на крайний случай.

Только теперь он разрешил мне перекусить и дал час на сон. Бурдон разбудил меня, приступив к опыту над рукописной страницей Валетта; он сжег ее, предварительно пересчитав количество букв и проделав ту же серию тончайших операций. Меня раздражала медлительность, с которой он работал, но я призывал себя к терпению, ибо хотел знать, как будет осуществляться его фантастический замысел.

На следующий день он торжественно объявил:

Дева появляется через сорок пять минут. На ней длинное пальто — по погоде, но эта женщина не чувствует холода. В утреннем свете она какая-то другая, почти обыкновенная… У нее такие же отметины, как у отца — бледно-голубые полоски на щеках и шее, но при таком освещении они как будто нарисованы. Интересно, какой она была на Титане? Ведь рассвет там бывает лишь раз в шестнадцать дней…

— 453 микрограмма соответствуют примерно пятистам буквам — пятистам буквам его великолепного каллиграфического почерка. Такова приблизительная длина нашего стихотворения. Повторяю — приблизительно, поскольку, как вы понимаете, в измерение могли вкрасться кое-какие погрешности. Я провел предварительный, довольно грубый опыт. Однако он был полезен, ибо позволил быстро получить общее представление о произведении. Запомним цифру в пятьсот букв в качестве первого приближения.

Я воспользовался перерывом, чтобы хорошенько поесть. И почувствовал прилив новых сил, которые изрядно истощились за время утомительного бдения.

— Похоже, идем по верному следу. Полицейские в Провиденсе ночью арестовали Ника Напалма. Он уверяет, что кое-что знает о Докторе Невозможном.

Вялость мысли сняло как рукой.

— А если на листке А сидит большая клякса? — заметил я.

Самолет приземлился в Логане. На моей старой «Тойоте» едем в Провиденс. Дева молча смотрит в окно. Я с новой очевидностью понимаю, что совсем не знаю этих людей. Они почти пятнадцать лет были единой командой. Вместе с Громобоем летали к звездам, путешествовали во времени, сражались против римских легионеров, когда Доктор Невозможный решил изменить исход Пунических войн и спасти Карфаген. И все они видели смерть Галатеи… там, под кольцами Сатурна.

— Я не подумал об этом, — пробормотал сбитый с толку Бурдон. — Браво, Менар. От души поздравляю вас. Клякса действительно может быть причиной ошибки, но не бойтесь, мы преодолеем и эту трудность… Правда, посадив кляксу, Валетт воспользовался бы промокашкой.

— Верно, — согласился я, — наше стихотворение состоит из пятисот букв или около того. Восхищен результатом, а что дальше?

Глава пятая

— Дальше? Теперь начнется проникновение в глубины формы. Слушайте.

Наконец на свободе

Он уселся перед едой, которую я приготовил, и заговорил.

«Когда я отсюда выберусь…» — думал я в тюрьме миллион раз. Сейчас лежу на голом матрасе перед телевизором, ни о чем не думаю. Середина дня. Заплатил за номер наличкой, добытой из банкомата, который я утащил из круглосуточного магазина, вынес на дальнюю парковку и распотрошил. Не лучший вариант, но времена настали тяжелые.

— Расставаться с нашими микрохимическими весами рано. Это маленькое чудо откроет нам множество тайн. Результат предварительного исследования, надеюсь, убедил вас, что лист бумаги, пропитанный чернилами и затем сгоревший, кое-что весит, и это коечто больше, чем масса чистого листа бумаги, сгоревшего в тех же условиях. Я настаиваю на этом не очень точном термине кое-что, поскольку он символизирует особую элегантность моего метода. Понимание к вам придет позже, но уже сейчас сообщу, что точная величина этого кое-что — не самое главное в предпринятом нами воскрешении. Мне достаточно отметить его существование. Точное определение массы мне кажется второстепенным с момента, когда я определил, что чернила действительно были. Тысяча тонн едва ли даст более значимый результат, чем десятая доля микрограмма. Неужели вы не видите элемента возвышенного в сей простоте?

В квартире три комнатушки и газовая плита; с нижнего этажа поднимаются запахи готовки. Под окнами тетка с подбитым глазом ругается со стариком. Он похож на бездомного.

— Хотелось бы увидеть, дорогой Бурдон, но я не очень понимаю ваш слишком абстрактный язык…

Наверняка я видел это здание, пролетая на самолете или проплывая на дирижабле. Стены покрыты грязно-розовой штукатуркой. Мне и в голову не приходило, каково это — снимать комнату, за наличные, без рекомендаций… Заплатил вперед, за шесть месяцев. Одиннадцать часов шагал вдоль шоссе, на восток, наконец дошел до города, разжился одежонкой. Арендовал машину, поехал, стараясь не превышать скорость. От тачки недавно избавился. Надо передохнуть, приткнуться там, где искать не станут.

Начну все заново. Внутри уже бурлит проект, хорошая, крепкая схема. Я разработал подробный план в тюрьме, таращась на голые стены. Кажется, со мной это уже было…

— Следите внимательно за ходом моих рассуждений. Нам известна масса чистого листа бумаги, и мы можем рассчитать массу любого известного участка листа. Сделаем следующее. Начиная с верхнего края, разрежем лист А на очень узкие горизонтальные полосы слева направо. Затем тщательно взвесим каждую полоску после замера ее площади. Наверно, несмотря на все предосторожности, пепел кое-где осыпется и края полосок окажутся зубчатыми. Однако терпеливое исследование под микроскопом каждого излома позволит нарисовать его точный контур. Даже самая малая песчинка не избежит бдительного ока нашего увеличительного инструмента; мы подберем ее, определим, откуда она выпала, отдельно замерим ее площадь и взвесим вместе с полоской, из которой она выпала. Короче говоря, мы точно оценим общую площадь каждой полоски. Взвешивание даст нам основную опорную величину — написано ли кое-что на этом фрагменте или нет. Понимаете? Скорее всего масса полосок, близких к краям листа, будет соответствовать массе полосок чистой бумаги. И напротив, весы покажут наличие дополнительной массы, когда мы попадем на текстовую часть. Таким методом мы безошибочно определим «положение» строк и сможем изобразить их на схеме. Естественно, каждую вырезанную полоску мы тщательно сохраним. Видите этот стеклянный ящик, специально изготовленный по моему заказу? Не дай бог нарушить исходный порядок, ибо нам еще понадобятся все куски. Этот герметичный ящик, куда не попадет ни пылинки, имеет основные ячейки для горизонтальных полосок и крохотные пронумерованные ячеечки для случайно отделившихся фрагментов. Таким образом мы сможем в любое мгновение установить точное положение каждого элемента листка. А нам частенько придется возвращаться назад. Будем действовать на ощупь, пока не достигнем конца строки. А затем точно определим ее границу, разъединяя полоску по длине на все более и более узкие секции. После разделения мы взвесим каждую строку отдельно и узнаем приблизительное количество букв в каждой строке. Эта работа займет несколько недель, быть может, месяцев, но после ее завершения у нас сложится ясное представление о стихотворении. Как вы считаете?

Как осуществить захват мира? Я перепробовал все! Все способы устроить светопреставление: ядерные и термоядерные устройства, нанотехнологии; штуковины, умещающиеся в обувную коробку, и сооружения, которые видно из космоса. Пытался контролировать общественное сознание; украл золотой запас из Форт-Нокса и все потерял. Путешествовал в прошлое, чтобы изменить историю, в будущее, чтобы ее избежать; останавливал время и жил в мире статуй. Я командовал армиями роботов, полчищами насекомых и войсками динозавров; ордой грибов; нашествием рыб и грызунов. Устраивал вторжения: из космоса, из другого измерения, организовал даже нападение инопланетных богов. А знаменитое недружественное поглощение корпорацией «Невозможная индустрия»! Заканчивалось все одинаково. Двенадцать раз меня отправляли в тюрьму.

— Признаю, это хитроумно, но не вижу, как проклюнется произведение сквозь полученную вами скорлупу.

Дайте мне точку опоры, говорил Архимед, и я переверну мир. На что я только не опирался — на центр Земли, на вершину Эйфелевой башни, и даже на Солнца.

Но еще ни разу точкой опоры не служил номер 316 мотеля «Звездный свет» в Квинсе. Я работал в мрачных казино, проклятых замках, ужасных крепостях… В пещерах! Хуже места не встречалось. Все источает запах дезинфекции, бледно-желтые стены ванной сочатся чем-то коричневым. Штукатурка вместо матовой стали; пластиковая обшивка «под дерево», ДСП вместо мигающих датчиков. Семнадцатидюймовый цветной телевизор с тремя порно-каналами — вместо сорокафутовых мониторов; пульт дистанционного управления прибит к тумбочке у кровати, и никаких вам протоколов голосового управления. Вместо роботов-слуг — консьержка Дебби.

— Вечное нетерпение! Мы сможем возродить произведение, только если не будем торопиться, дав таинственному стихотворению время медленно, почти естественно, вылупиться из этой материальной оболочки. Я говорил и повторяю, что будем работать как литературные эксперты, которые презирают и отрицают вдохновение. Они выстраивают свои произведения, основываясь на «форме», на языковых элементах, на словах, на буквах…

По Си-эн-эн показывают пресс-конференцию героев — обсуждают мое исчезновение. Черный Волк разглагольствует о справедливости. Мне предлагают сдаться.

В нашей работе мы поднимаемся на ступеньку выше. Будем исходить из массы этих букв, точнее из массы их золы, из «положения» букв в двухмерном пространстве — на листке бумаги. Мы воспользуемся одновременно и более чистым, и более ощутимым источником поэтического сочинения. И вы увидите, как постепенно сюжет, «дух» стихотворения восстанет из праха. Предсказываю: сей момент наступит.

Крутят архивные кадры моего последнего задержания: крупный план, оптическое увеличение, похоже, снимали с вертолета — я на борту дирижабля, в развевающемся плаще. Ручная съемка: бегу по Манхэттену, лишился Жезла силы, петляю между машинами, оборачиваюсь, пшикаю отравляющим газом в попытке задержать преследователей. Можно разглядеть даже пятна пота. В моем наряде не побегаешь — накидка плотная и тяжелая, как бархат. Новый кадр: я в цепях и титановых путах, без шлема, пошатываюсь от недавних побоев… назавтра картинку напечатали все газеты.

Собственные занятия не позволяли мне посвятить этим исследованиям долгие недели, и я временно прервал сотрудничество, пообещав Бурдону интересоваться ходом дел. В течение двух месяцев я несколько раз посетил «лабораторию» и каждый раз заставал его за «анатомированием» пепла. Однако вытянуть из Бурдона хоть слово не удавалось. Наконец он призвал меня. Лицо его выражало удовлетворение.

Четыре года назад на этом самом месте над Квинсом я с высоты обозревал мир, пену отбросов! Раздумывал, кого обложу данью, какие города переименую в свою честь…

— Все идет как по маслу, — сообщил он. — Хотите послушать, как развиваются события? Кстати, это полезно и для меня. Заодно проверю свои расчеты.

— Люди Земли!

Вой автомобильных сирен несся над крышами зданий. Дирижабль проплывает над вереницей машин. Слежу, как овальная тень глотает квартал за кварталом.

— Я давно жду этого.

Малый боевой дирижабль — дорогая игрушка, но известность принес мне именно он. Солнце сияло на медных перилах; императорская мантия развивается на ветру. Дело не в деньгах! Хотелось, чтобы люди взглянули на небо и увидели меня — невероятного, зловещего и величественного…

— Итак, я начал резать листок на горизонтальные полоски шириной три миллиметра каждая. В первых образцах, как я и предполагал, взвешивание дало нулевой результат. То есть шла чистая бумага. Сверху листок А свободен от записей примерно на двадцать один миллиметр.

Оболочку дирижабля можно было сдуть за считанные часы и уложить в пару контейнеров — так легче появляться и исчезать практически без предупреждения. Никто не знал, когда над ними зависнет гигантский летучий корабль, когда с высоты зазвучит маниакальный смех. Незабываемое зрелище! Дирижабль заслонял солнце и отбрасывал тень на мили вокруг, накрывая банки, светофоры, школы, библиотеки и полицейские участки.

Взвешивание следующей полоски указало присутствие. Я уточнил размеры аномалии и выяснил, что увеличение массы прослеживается примерно на высоте в одиннадцать миллиметров и значительно меняется в этом интервале. Я решил, что добрался до заглавия, но потом по этому поводу у меня возникли сомнения, почему — объясню позже.



Вначале мне хотелось уточнить расположение стихотворных строк. Я не стал выяснять детали, а продолжил исследование, поместив первые образцы в пронумерованные ячейки…

Ручка сливного бачка в ванной ломается от прикосновения. Я так и не привык к собственной сверхъестественной силе. Глубинные биохимические перемены в организме, внутренний жар, ватная легкость рук и ног, подсказавшая, что ко мне никогда не вернется былая острота ощущений.

Итак, я прошел тридцать два миллиметра от верхнего края и спустился ниже. Наткнулся на пустой интервал, затем на зону в девять миллиметров со следами чернил. Теперь появилась уверенность, что здесь разместилось заглавие. Затем «пустоты» и «заполненности» стали следовать с абсолютной периодичностью. На этой табличке я воспроизвел общее расположение строк:

Какой путь пройден! С трудом вспоминается то, первое утро… Миг жара и тяжести… вокруг оседала пыль. Я лежал на спине. Видел звезды. Поисковая группа закончила работу в руинах лаборатории, но меня так и не нашли. Ясное дело, мое дипломное исследование завершилось. Больше мир обо мне не слышал — о пятикурснике-дипломнике, так и не получившем степень. Настал трагический конец неуклюжему лаборанту — и началась долгая эпоха невероятной докторантуры Доктора Невозможного.



Весьма неутешительно, что я не мог летать. Не приобрел способность стать невидимым, двигать предметы силой мысли, стрелять лазерными лучами из глаз. Не умел телепатически воздействовать на умы и читать мысли других… не очень-то и хотелось. Всю ночь пытался стрелять жаром и холодом, расширяться или съеживаться. Прыгал, делал пассы руками и хмурил брови, но в конце концов понял, что не получил никаких изощренных способностей.

Рассматривайте это как скелет. Здесь отмечены только оси строк, хотя на самом деле они занимают определенные зоны. Крестиком я отметил массу, которую вначале принял соответствующей заглавию. Мы еще вернемся к этому моменту. Первая ось, теперь я уверен в этом, действительно является заглавием. Сам текст состоит из четырнадцати строк… четырнадцати стихотворных строк, поскольку речь идет о поэзии, сгруппированных в строфы из четырех и трех строк. Вам ни о чем не говорит столь своеобразная разбивка?

Впрочем, я стал быстро двигаться, скользил как по маслу, обладал отличной реакцией, а при достаточном напряжении мысли мог заставить мир застыть на месте. Приблизился к тому, чтобы уворачиваться от пуль, хотя еще не успел испытать это в деле…

Хоть я и не очень разбираюсь в поэзии, истина бросилась мне в глаза.



Глаза постепенно привыкали; я различал, как расцветают краски на новой длине волн. Ночь окрасилась в глубокие инфракрасные тона, озарилась загадочным блеском выше фиолетового диапазона. Предметы меняли очертания. Я становился не вполне человеком. Пришла сила, много силы! Мне все было доступно. Стань чемпионом, неудавшийся качок! Пусть только попробуют меня задирать. Мне нравилось представлять — ярко, со всей тщательностью, в замедленном ритме — как я с ними разделаюсь. Я перестал быть рядовым обывателем, у меня теперь суперспособности. Я — супер… кто? Вообще-то, я знал, кто. Получив силу, узнаешь о себе многое. Преподаватели называли меня сумасшедшим. Хватит терзаться, пора терзать всех остальных.





Все клубилось в голове: планы и изобретения рождались быстрее, чем я успевал их перечислять, — химические, биологические, металлургические, кибернетические, архитектурные… Вот что от меня скрывали! Вот что дремало в глубине, вот что я подавлял, вот что разрывало меня изнутри подземным взрывом. Последний, провалившийся эксперимент что-то сотворил со мной. Я стал силен… Но моя империя будет держаться на чистом расчете и ярости! Так начал формироваться мой теневой образ. Я украл одежду из прачечной в соседнем общежитии — джинсы и огромный свитер. И отправился восвояси — шагал всю ночь, пока не взошло солнце.

— Сонет, это — сонет! — ошеломленно пробормотал я.

Серым утром я добрел до серого автовокзала. Прикорнул за свалкой у супермаркета. Голыми руками разворотил несколько телефонных автоматов, набрал денег на автобусный билет и шоколадку. Где-то в Америке… усталый, нищий, юный и очень злобный… человек со сверхинтеллектом!

— Превосходно, — обрадовался Бурдон, — сонет. Я указал на схеме приблизительное количество букв в каждой строке, исходя из их массы. Мы воспользуемся ими лишь для проверки. Сложив их, мы получим сумму в 466 букв. Предварительное взвешивание дало мне 500. Разница, как видите, невелика, а это доказывает, что наше первое приближение довольно точно.

Пришел автобус, почти пустой. Я уселся слева, ближе к концу салона, и стал смотреть в окно. Мимо проплывали дороги, дома и автозаправки, но ни жить, ни работать в подобных местах я не собирался. Билет купил наудачу до Рино в Неваде.

Итак, речь идет о сонете, поэтическом произведении, построенном по строжайшим правилам, которые такой писатель-классик, как Валетт, питавший почтение к традициям, непременно должен был соблюсти. Как вы знаете, в сонете в первом катрене утверждается основная тема сюжета, во втором она получает развитие. В первом терцете намечается разрядка, быстро завершающаяся во втором, с наиболее сильным выражением в последней строке, называемой сонетным замком. Короче говоря, это — своего рода театральная пьеска, что окажет нам неоценимую помощь в работе. Взяв за основу среднее количество букв в строке, представляется вероятным, что сонет написан александрийским стихом. Вот практически все, что можно сказать после первого «анатомирования».

Мне надо было туда, где мало народу, лучше всего — в пустыню. Начать там подземную стройку. Работать голыми руками, если потребуется; бетон, генераторы и электронику достану. Сначала самое необходимое; высокие своды и сверкающий металл появятся позже. Соберу электронные схемы, пусть даже и на деревянных рамах, и построю суперкомпьютер, принцип которого стал мне ясен. Постепенно наращу силу — вычислительная техника, энергетические запасы, супермогущество. Добьюсь мощности в десятки терафлопов, буду черпать энергию из ядерного синтеза! За окном зеленые поля сменились каменистой равниной, в горах набухали темные тучи. Должно быть, где-то шел дождь; но не здесь.

— А дальше? Как быть с текстом, Бурдон?

— Дальше? Разве вы не видите, что следует делать дальше? Вам не ясен дальнейший путь? Ну, тогда слушайте.

Ночами я разрабатывал несуществующие технологии, чуждую науку, футуристические, почти волшебные мечты. Всем этим я мог заниматься вне университетских стен — больше не было нужды подстраиваться под напыщенных придурков из колледжа! Я создавал иную науку — науку без ограничений: роботы, лазеры, автономный разум. Моя наука дрожала от нетерпения, горела желанием взяться за дело! Эта наука могла встать и пойти, взлететь, воевать, распространить свои невообразимо яркие создания по всем, даже самым отдаленным уголкам, планеты, возвести купола и башни, и воплотить лихорадочные архитектурные фантазии. А еще моя наука была полна безрассудной и бешеной злобы.

— Следующий этап обоснован логически, и я уже приступил к нему. Мы начнем исследовать имеющееся плоское пространство, из которого родится мысль, а после исследования сверху вниз перейдем к исследованию слева направо и углубимся в детали.



Я сгруппировал комплекс горизонтальных полос, соответствующих каждой строке. В них мы будет вырезать с одного края до другого крохотные последовательные фрагменты и взвешивать их с величайшими предосторожностями. Стоит ли продолжать работу? Общая методика позволяет нам, вы знаете это, выявить различие между пробелом и кое-чем. Пробел позволит сверкнуть истине. Мы найдем положение пробелов, а те укажут границы слов. Наша работа во многом облегчается тем, что мы имеем дело с удивительно ровным почерком.

Обратите внимание, в этой старой рукописи слова отделены друг от друга весьма значительными интервалами. Взвешивание нам здесь не может помочь — масса невелика из-за малого количества букв в словах, но их места, их «размеры» определятся с большой точностью, если мы будем работать с достаточно мелкими фрагментами, тогда количество букв в каждом таком фрагменте выявится достаточно точно.

За одну ночь нельзя превратиться в злодея мирового масштаба. Мой путь к Доктору Невозможному был долог и тернист. Моя первая зарубежная поездка стала настоящим откровением! Я впитывал новые влияния, изменялся, создавая нового человека, существо диковинное и опасное. Самые известные злодеи всегда источают нечто чужеземное, являются с Востока или из глубин Трансильвании… Непременно должна быть тайна!

Вы спрашиваете, что будет затем?

Как только завершится эта небольшая, но кропотливая работа, мы уже можем ожидать появления «букв», и будьте уверены, «душа» возвратится в тело… Но для выполнения столь деликатной работы мне необходима спокойная обстановка. Сейчас вы мне ничем помочь не можете. Назначаю вам свидание через полгода. Такой срок мне понадобится, чтобы с успехом провести все исследования.

В те годы меня заносило в странные места. Три дня я брел по северной Сахаре, искал воду, а днем дремал в тени; наконец, достиг Хартума. Беспредельное одиночество; жар пустыни скатывался по измененной коже. Ночами мне снился шепот фараонов, виделись гигантские джинны, крадущиеся по темным дюнам.

Через полгода Бурдон с лихорадочным блеском в глазах положил передо мной следующую схему.

+.-..7

— Мы движемся вперед, дружище, — сказал он. — Призрак постепенно обретает плоть, с каждым новым шагом из тумана появляются новые элементы. Смотрите, здесь показано положение слов, как я вам и предсказывал. Сгруппированные черточки и точки соответствуют одному слову и указывают его точные размеры. Попутно мне удалось добыть и некоторые другие, весьма ценные сведения. Знаки пунктуации, Менар! Точки проявились как исключительно малая масса, затерянная в безднах пустого пространства; все более и более тонкий анализ позволил мне отличить их от запятых, стоящих в основном в середине и в конце строк. Строфы заканчиваются следующим образом: первый катрен — многоточием, второй катрен и второй терцет восклицательными знаками, а первый терцет — точкой. Я с полной уверенностью идентифицировал три двоеточия в четвертых строках катренов и в конце первой строки второго терцета, два вопросительных знака в середине четвертых строк катренов, причем после первого вопросительного знака идет многоточие. Нетрудно было установить и два тире, расположенные вдоль оси строк, хотя я их условно поместил ниже строки, чтобы отличить от букв.

Я дрался за деньги на подпольных рингах в Бангкоке — схватки без правил на матах под яркими лампами в подвалах. Самое дно супергеройства: местные таланты и беглые преступники, странный, неприкаянный сброд, отличавшийся лишь вкусом к власти. Американец в самодельной экипировке дрался с тремя пигмеями — шаманами из Австралии; каратист боролся с французским колдуном или русским беженцем из Чернобыля. Второсортные, гротескные, отверженные, одиночки и группы до утра добывали свой хлеб под визг и вопли толпы; никто не замечал глубоких порезов или ожогов. Я выступал как «Барон Бензол», «Граф Кулакула» — под любыми именами, что писались на афишах над входом. «Умникус». «Доктор Фиаско».

— Но буквы?! — вскричал я. — Сами слова?! А мысль?! Пока я вижу только бессмысленные точки и тире.

Я усвоил основы: как устоять на ногах, размахнувшись со всей сверхъестественной силы, как выдержать суперудар. Как распознать признаки могущества: неровная поступь — результат неудачной нейрохирургической операции, примесь инопланетной крови — альтаирский разрез глаз или эндеррийская форма рук. Учился смотреть на походку супергероев, в глаза, следить за руками — и угадывать то, что когда-то случилось с их телами. Почти все они чем-то заплатили за свое могущество; для многих цена оказалась слишком высока. Если знать, на что обращать внимание, все можно разглядеть как только противник выходит на арену.

— Не спешите, — успокоил меня Бурдон. — Эта схема завершает определенный этап. Я составил ее несколько недель назад, но с тех пор уже значительно продвинулся и буду иметь удовольствие разъяснить вам все в подробностях… Но позвольте сначала остановиться на элементе, расположенном над заглавием, который я вначале спутал с ним. Я отметил его положение крестиком. Это не похоже на слово. Общая ширина этого элемента не превышает десяти миллиметров, а высота примерно равна двенадцати миллиметрам. Несмотря на это, масса чернил в этом месте относительно велика. Она соответствует примерно тридцати буквам, что практически невозможно на столь малой площади. Здесь я отметил ненормальную плотность чернил. Быть может, это клякса, как вы заметили вначале. Думаю, этот вопрос мы разрешим позже. Пока я не хочу его касаться и в своих последующих рассуждениях принимать в расчет не буду.

Я слушал его рассеянно.

Я дрался три-четыре раза в неделю, по выходным просыпался с синяками или ожогами, в съемной квартире над рынком. В Бангкоке было дождливо, по утрам парило. Квартиру снимали вскладчину человек шесть: я, Фараон, Шейлок, еще какие-то оборванцы. Я занимал матрас на полу; кто-нибудь с насекомьей головой дрых на диване.

— Вы сказали, что уже перешагнули этот этап?

Так я познакомился с Фараоном… впервые повстречал похожих на меня — людей, столкнувшихся с Силой, но не желающих носить маску и плащ, играть роль. Разумеется, большинство мне и в подметки не годилось — уголовники без высшего образования, некоторые даже в старших классах не доучились. Как и я, они сказали «нет» прошлому, но не нашли ему достойной замены. Единственный раз в жизни я чувствовал причастность, принадлежность к коллективу.

— Судите сами.

— Когда я установил общие границы слов, мне стал ясен следующий шаг. Любопытно, что на путь истинный меня наставили как раз «особые трудности», встреченные на предыдущем этапе. Я говорю о том уже далеком времени, когда я взвешивал горизонтальные полоски, определяя положение строк.

Помню ту ночь, когда Аргонавт явился инкогнито и разгромил всех соперников. Помню, как на ринге убили Форпост, а из трупа полезло такое… Помню, как держал за волосы побежденного незнакомца, как приветствовал толпу зрителей; помню пьяные вечеринки; помню, как транжирили призовые деньги, как шатались по улицам, плакались друг другу в жилетку пьяными слезами; помню безымянный и всеобщий дух безмолвия, изгнания и давнего поражения.

Трудности станут вам понятны, если вы изучите любую рукописную страницу. Некоторые буквы, как, например, а, г, е, и, к и так далее, образуют «главную часть» строки, тогда как буквы б, б, 9, 3, Ч «выступают» за ее пределы. Вы следите за моими рассуждениями? Они выступают из средней зоны вверх или вниз. В почерке Валетта они выступают даже больше, чем обычно. Это обстоятельство мешало мне, когда я пытался определить междустрочный интервал, но в то же время подсказало — вы непременно оцените мои ухищрения! — как выкрутиться из такой ситуации. Я бы назвал эти «выступающие», а также некоторые другие буквы, о которых скажу ниже, сияющими солнцами, освещающими путь к истине.

Хотя высокопарная речь Бурдона и раздражала меня, но этот незаурядный человека пробуждал во мне интерес. Я был захвачен и слушал его пространное изложение со все возраставшим волнением.

Удивительно, но никто кроме меня не понимал, насколько все серьезно, что с нами творится, какие перемены случились в наших организмах, какая участь ожидала этих никудышных ниндзя, марсиан и колдунов в изгнании, которым придется искать бесчисленные дороги домой. Однажды, когда я разгромно проиграл созданию из волшебного камня, мы с Фараоном вышли к океану — к загадочным водам Сиамского залива. Ныли поломанные ребра, я молча пообещал себе, что никогда не сдамся. Никогда.

— Когда я взвешивал горизонтальные полоски, то заметил, что резкий переход от кое-чего к ничему никогда не встречается или, если вы предпочитаете не столь образный язык, нет перехода от нормальной плотности письма к нулевой. Пустоты между двумя строками достигались постепенно, и высота их сводилась к одному-двум миллиметрам. Вы понимаете причину этого? Дело в том, что нижние и верхние оконечности выступающих букв были длиннее именно у Валетта. Кроме того, существуют и краткое, а также черточки под одной и над другой буквами. Но об этом чуть позже. Я преодолел эту трудность, ибо границы «главной части» строки легко определялись из-за резкого уменьшения веса чернил вне ее.

Вы поняли, в чем состоит суть придуманного мною способа? Я снова взялся за воссозданные горизонтальные полоски. Зона «главной части» была хорошо известна. Пришлось поработать со скальпелем и весами по обе стороны этой зоны. Я вырезал крохотные сегменты там, где находились необычные буквы, — напомню: благодаря принятой классификации я могу по желанию восстанавливать загадочную мозаику — и взвесил их. Если мне встречался чистый участок, я немедленно переходил к следующему сегменту. При появлении доли микрограмма чернил на нем я разбивал его на все более и более мелкие фрагменты, чтобы с точностью до долей миллиметра установить положение «выступающей» буквы, найденной столь необычным манером. Так я уточнил положение букв вдоль каждой строки. Вам бы следовало оценить, как новый, чисто формальный элемент послужил могучим инструментом для воскрешения произведения. Правда, я пока не могу с точностью указать выступающую букву — я лишь знаю, что она есть и в каком конкретном месте. Кроме того, выступают прописные буквы, но их всего семь во всем сонете: в заглавии, в начале строф и после двух знаков вопроса. Но пока забудем о них, а необычные буквы сгруппируем в два ряда в зависимости от того, куда они выступают, вверх или вниз:

Я работал телохранителем на картель наркоторговцев в Гонконге: ночь за ночью стоял, вырядившись в темный костюм, за спиной бухого наркобарона — тощий guailo,[7] способный остановить пулю и побороть любого силача. Как-то ночью явилась целая толпа конкурентов — слишком много, всех было не задержать. Я ушел в гонконгскую ночь в промокшем от крови костюме от «Армани» и с тремя миллионами долларов в чемоданчике. Утром улетел в Соединенные Штаты. Пора было явить миру мое настоящее лицо.



Обратите внимание, среди них оказалась буква 3, которую Валетт писал довольна своеобразно. Мои весы недостаточно точны, чтобы выявить различия между б и б. Столь же трудно отличить одну от другой буквы 9, 3, У, имеющие петельку в нижней части, а также р и ф, у которых вниз уходит вертикальная линия, но взвешивание позволяет установить, к какой части таблицы, верхней или нижней, относится конкретная буква… Вообще особенности почерка Валетта дали много пищи уму и позволили мне однозначно определить несколько букв. Вам известно, что ряд букв шире остальных. Это — ж, м, т, ш, щ, ы, ю. Так вот, Валетт всегда подчеркивал ш и ставил черточку над т. Я с легкостью установил и щ. Это — широкая буква без черточки внизу, но с петелькой, сравнимой по весу с запятой. Кроме того, ни с чем не спутаешь и.

По крайней мере, здесь есть телефон. Воспоминания о прошлом наводят меня на мысли о старых знакомых. Существует беспорядочная сеть контактов; мы все — определенное сообщество, хотя ни один из них не навещал меня в тюрьме. Мне много чего понадобится, для начала. Кому бы позвонить? Учитывая суматоху вокруг Сполоха и воссоединения «Чемпионов», для суперзлодеев настали не самые лучшие времена.