– Да в жизни я никого не обижал! Если только случайно... Но это другой разговор, когда ты сам кого обижаешь, ты же не огорчаешься. Тебе-то что, он обиделся, а не ты.
— Мне разок довелось встретиться с этим самым…Д\'Альборе. Это произошло в Гранаде, когда я удостоился чести побывать на приёме его величества короля Испании. Его многие ненавидят. Вероятно, есть за что. Мне вот он…тоже не понравился. Надменный, высокомерный…смотрит на всех с презрением. Думает, раз король считает его своим личным другом, так ему всё позволено. А что говорить о женщинах? Одна почтенная сеньора из знатного семейства влюблена в него, хотя многие полагают, что этот человек недостоин любви. Как недостоин и тех почестей, которыми его осыпают за эти…дешёвые стишки. Ничтожный стихотворец…
– Наверно. Хотя вообще-то говорят, когда кого-то обидишь, тоже нужно огорчаться, – вслух размышлял Нестеров.
— Замолчите! Слышите вы,…немедленно замолчите!
– Да? – Ваучер подумал. – Нет, я понимаю, совесть и всякое такое разное. Ладно, давай и от этого заодно. От всего сразу. Чтобы хоть мне кол на голове теши – а я не огорчаюсь! Вот будет жизнь! Помирать, и то не страшно. Врач мне скажет: у тебя неизлечимая болезнь. А я ему: ух ты, напугал! И с улыбочкой пошел сам себе могилку рыть.
– Заманчиво... Но не получится, Борис Петрович. Если бы я это умел, я бы сам себе первому внушил... А может, и не внушил бы.
– Это почему?
Крик, который исторгла, Зарина заставил Родриго замереть на месте. Не отдавая себе отчёта, он натянул вожжи и остолбенело уставился на Зарину. Глаза Зарины полыхали ненавистью, а голос полный праведного негодования обрушился на Родриго:
– Ну, как... Вообще-то огорчения – это живая реакция организма. Значит, что-то не так, что-то надо исправить. Ну, как сердце болит. Боль – это сигнал. Курить бросить, к врачу сходить, спортом заняться.
– А огорчения всякие – чего сигнал?
— Не смейте его оскорблять, — что было силы, закричала Зарина, — дон Родриго лучший из людей. Он лучше меня и вас в тысячу раз. И он…прекрасный поэт. Его стихи полны чувств. Нет сердца у тех людей, кто этого не понимает. И только он,…он единственный заслуживает любви, — под конец голос Зарины стал больше похож на шёпот.
– Что-то не в порядке. В мире. В вас, может быть.
Возникла короткая тишина.
Ваучер согласился, но не полностью:
– Во мне-то как раз всё в порядке, это в мире бардак! Я же не из-за себя как раз огорчаюсь, а из-за дурости, которая вокруг! Сам-то я нормальный! Значит, нельзя ничего сделать?
— Я больше не нуждаюсь в защите, господин. И я не могу оказывать гостеприимство человеку, который оскорбил дона Родриго.
– Нельзя.
Эти слова прозвучали неприязненно. Зарина больше не смотрела на Родриго, иначе заметила бы, как потеплел его взгляд. Чуть помедлив, она резко дёрнула за уздцы своего мула, и пошла, постепенно ускоряя шаг.
– То есть всю жизнь психовать?
Наблюдая за её бегством, Родриго не выдержал и расхохотался.
– Так человек устроен.
— Клянусь бородой святого Абдена, никогда ещё я не оказывался в таком дурацком положении, — сквозь смех пробормотал Родриго, — но до чего же приятно было её слушать. Я то глупец полагал, что всё обстоит в точности наоборот.
– Хреново он устроен, скажу я тебе! – обвинил Ваучер так, будто лично Нестеров в этом виноват.
– Да. Не идеально, – признал Нестеров так, будто признал свою личную вину в этом.
Едва этот монолог закончился, как Родриго пришпорил коня, пуская его в галоп. Через минуту он уже нагнал Зарину, заняв прежнее место, справа от неё. Зарина даже не оглянулась в его сторону, хотя наверняка знала о его присутствии. Ни он, ни она больше не заговаривали. В полном молчании они миновали долину и начали подниматься по тропинке в гору. Родриго пришлось сойти с седла и идти пешком. Коню трудно приходилось взбираться по крутой тропинке с седоком. В полном молчании они достигли жилища Зарины. Остановившись в нескольких шагах позади Зарины, Родриго с улыбкой наблюдал за её встречей с огромной собакой. Он продолжал улыбаться, даже когда Зарина присела на корточки, и с особой нежностью гладя голову собаки, несколько раз повторила:
И Ваучер, окончательно расстроенный, отправился домой.
— Дон Родриго! Дон Родриго!
Чуть позади Родриго возле изгороди, окружающей загон с овцами, расположился Хабир. Он с немым удивлением наблюдал за поведением Зарины. Родриго покосился в его сторону, но ничего не сказал. Родриго продолжал с улыбкой наблюдать за поведением Зарины. И лишь когда она оставила собаку и направилась к дому, Родриго поманил рукой Хабира. Тот немедленно оставил своё место и приблизился к нему.
17
Ваучер отправился домой.
— Да, господин!
По пути вздыхал, бормотал что-то.
— Откуда ты родом, Хабир?
У дома остановился, вглядываясь:
Хабир не ожидал этого вопроса, поэтому вначале замешкался. Однако мгновением позже ровным голосом ответил:
– Кто там?
— Я родился в местах, которые христиане называют Святой землёй!
– Я, – выступила из темноты Синицына.
— Ты родом из Палестины?
– Тебе чего?
Хабир кивнул головой.
– Тут, что ли, разговаривать будем? Не молоденькие – ночью на улице торчать.
— Почему ты ходишь за мной? — задал следующий вопрос Родриго.
– Не о чем мне с вами разговаривать! – сказал Ваучер, заходя в дом.
— Я в неоплатном долгу перед господином!
Синицына пошла следом.
Услышав ответ, Родриго неопределённо покачал головой. Он некоторое время о чём-то напряжённо раздумывал, затем, словно решившись, потянулся к седлу и отвязал притороченный к нему свёрток. Этот свёрток он протянул Хабиру. Хабир принял свёрток молча. Но его взгляд говорил о том, что он ждёт пояснений.
Встала в двери, наблюдала, как Ваучер, несмотря на поздний час, начал собирать вещи.
– Куда это ты на ночь глядя?
— Не знаю почему, но ты вызываешь у меня доверие. Именно это чувство заставляет меня доверить тебе вещь, которую я не доверил бы никому другому. Ты должен надёжно спрятать эту вещь. Ты должен остаться здесь на несколько дней, возможно на неделю, не больше. С хозяином я договорюсь. Он приютит тебя. За это время или я сам вернусь за этим свёртком или пришлю известие. Если от меня прибудет человек, ты должен в точности выполнить всё, что он скажет. Ты всё понял?
– Домой. К племяннику. Он звонил только что: чего, говорит, не едешь? Обещал машину с шофером прислать.
— Да, господин!
– Куда это он тебе звонил?
— Ты не должен оставлять эту вещь без присмотра. Ты не должен отлучаться отсюда до той поры, пока не получишь от меня известие.
Ваучер достал мобильный телефон старинной модели и показал:
— Я всё понял, господин!
– А вот куда! Насильно мне вручил, говорит: вдруг тебе худо будет, а я не знаю. Я, говорит, себе тогда не прощу. Любит меня, прямо скажем.
— Хорошо! Теперь следует поговорить с хозяином.
– Это хорошо. Мне дети тоже дали эту игрушку, каждый день звонят. А плотят за него сами.
И тоже показала телефон, поновей, чем у Ваучера.
Родриго оставил Хабира и направился к дому. Оставалось пройти всего несколько шагов, когда дверь открылась и показалась Зарина. Она поддерживала за руку больного отца. Фар Мурат несколько раз сильно кашлянул и уже после этого хриплым голосом стал благодарить Родриго за заступничество. Родриго ответил общепринятыми словами и тут же попросил оказать ему услугу. На что Фар Мурат с достоинством ответил, что он сделает всё для человека, защитившего честь его дочери. Родриго поблагодарил Фар Мурата и тут же попросил приютить своего слугу на несколько дней. Он добавил, что заплатит за эту небольшую услугу. Фар Мурат согласился дать кров Хабиру, но от денег наотрез отказался. Несмотря на его живейшее сопротивление, Родриго сумел уговорить его взять немного денег. Когда деньги были отданы, Родриго попрощался с отцом, а затем и с дочерью. Зарина заметила странный взгляд, но не поняла его значения. Попрощавшись с ними, Родриго снова подозвал Хабира. Они некоторое время о чём-то втихомолку разговаривали, а потом Родриго сел на коня и пустился в обратный путь. Все трое провожали его взглядом, пока он не скрылся из виду.
– А я, думаешь, сам плачу? Один раз заплатил, он аж до ругачки обиделся. За кого, говорит, ты меня принимаешь, я что, говорит, не могу родному дяде телефон оплатить?
Помолчав, Синицына спросила:
— Хороший человек, — негромко произнёс Фар Мурат, — такой знатный сеньор, а разговаривает с нами как равный. Как его имя, Зарина?
– Бумагу-то подписал у кого?
– Зачем? Не надо мне никакой бумаги!
— Ой, — Зарина всплеснула руками и заметалась на месте, — а я и забыла спросить!
– Дело твое. А то я подпишу, если хочешь.
— Как же так, — Фар Мурат укоризненно покачал головой, — он столько для тебя сделал, а ты даже имя не спросила.
– Не надо, сказал же!
— Сейчас спрошу!
Ваучер, устав от слишком поспешных сборов, сел. Отдышался.
Зарина подбежала к Хабиру и громко спросила, как зовут его хозяина. Этот вопрос вызвал у Хабира странный взгляд, значение которого укрылось от Зарины.
– Я, может, еще не уеду. А что? Останусь тут, буду жить, буду вам каждый день глаза мозолить! Да еще фотоаппарат куплю и сымать себя буду каждый день, чтобы никто не отперся! Попробуйте тогда... Посмотрим... Тоже мне!
— Мой господин…особенный, — ответил ей Хабир, — его имя известно многим. Может, и ты слышала. Его имя Родриго Д\'Альборе.
Так он рассуждал, и тут явилась Акупация. Подслеповато щурясь после ночной улицы, ощупывая косяк, она вошла, не заметив Синицыну, которая стояла в сторонке.
— Нет… — прошептала Зарина,… а в следующее мгновение сорвалась и побежала. Хабир с изумлением смотрел ей вслед. Вскоре до него донёсся горестный крик Зарины.
– Свет у тебя, как в бане, не вижу ничего. Чего сам с собой шумишь?
— Дон Родриго!
Синицына не без ехидства спросила:
Крик раз за разом повторялся. Но тот, кому он был предназначен, не слышал его. Он был уже далеко.
– Неужели прямо от твоего дома слышно?
– И ты здесь? А я, душа простая, всё думаю и думаю: чего ты обо мне так заботишься? Правильно догадалась: если ты говоришь, что не надо, значит – надо. Давай, Боря, свою бумажку. Подпишу, где скажешь.
– Без тебя подписальщики есть! – сказала Синицына.
Глава 22
– А ты главней всех? Я тебя знаю, Зоя, характер у тебя – хуже, чем вот у него!
– Сама-то ты! Я-то хоть замуж вышла, а ты так всю жизнь в девках и пробегала!
Тем временем в Гранаде продолжались обыски и аресты. Всех тех, кто был причастен к союзу двенадцати, хватали и без малейшей жалости бросали в темницы. Горожане были в ужасе от происходящих событий. Они не покидали домов в тёмное время суток и наглухо закрывали двери перед сном.
Единственным, кто чувствовал себя совершенно спокойно в Гранаде оставался лишь один человек. Это был король. Он с невозмутимой размеренностью сделал некоторые перестановки среди людей, которых наделил властью. Некоторые были попросту убраны со своих должностей, другие ожидали немилости. В Альгамбре воцарилась атмосфера напряжённого ожидания. Никто из приближённых короля не знал, будет он по-прежнему в милости или же отправится в изгнание подобно многим другим. А король не спешил. Он всё чаще устраивал различные приёмы, которые служили ему лишь для одной цели. Он присматривался к окружавшим его людям. Присматривался и оценивал, стараясь понять, способны ли они на предательство. Король принимал все меры для того, чтобы в будущем избавить себя от заговоров подобных тому, что был раскрыт.
– Это почему же в девках? Ты чего-то прямо уж очень на себя берешь!
Очередной прием, данный королём в зале Комарес, ничем не отличался от других приёмов в последнее время. Та же настороженность и натянутые улыбки придворных. Притворная весёлость короля и серьёзная озабоченность фавориток, на которых он перестал обращать внимание. В отличие от других изменений, последняя являлась мерой временной, ибо всем было известна страсть короля к красивым женщинам.
– И беру – потому что местная, коренная! А ты пришлая!
Несмотря на крайне сложную обстановку в Испании, которая была связана с желанием короля обезопасить свою жизнь от заговоров и случайностей, двор привлекал внимание очень многих. Гранада привлекала толпы всевозможных искателей приключений. А правильнее сказать, их привлекали слухи об огромном богатстве, хранившемся в подземельях Альгамбры. И эти слухи не были лишены основания. Мало кто не знал о гружённых золотом галеонах, прибывающих с захваченных земель, что находились по ту сторону океана. Немало людей видели и длинные караваны, исчезающие за стенами Альгамбры. Лошади в таких караванах еле тащились под грузом чего-то неимоверного тяжёлого. Слухи возникали и передавались из уст в уста. Как на самом деле обстоят дела, и сколько золота хранится в тайниках дворца, доподлинно знал только один человек. Король. И здесь он в силу своего характера принимал необходимые меры предосторожности. Выражалось это в частой смене всех людей, кто тем или иным образом имел отношение к сокровищам. Такие действия запутывали всех и вызывали ещё больше таинственных слухов.
– Да уж! Я оттуда пришлая, где таких, как ты, и за людей не считают!
– Кто бы говорил! Приблудная!
Слухи, которые заботили всех в этом зале, за исключением короля. Он сидел на троне с отрешённым видом и без всякого выражения следил за неторопливыми передвижениями придворных. Такое состояние полной апатии могло длиться весь день. Так что придворные могли вздохнуть с облегчением. В данный момент они были избавлены от излишнего внимания короля.
– Я приблудная?
То и дело королю докладывали о людях, просящихся к нему на приём. Сегодня такие просьбы отметались ленивым движением руки. Король никого не хотел видеть. Так продолжалось до тех пор, пока не доложили о некоем монахе по имени Мунчес. Едва прозвучало имя Родриго Д\'Альборе, безразличие короля мгновенно испарилось. Он приказал привести монаха. Все заметили, что король был нетерпелив в ожидании монаха. Едва его ввели в зал, как король громко воскликнул:
И пожилые женщины затеяли такую ругань, такой спор, такую, как говорят в Анисовке, драку-собаку, только на словах, будто им было не столько, сколько было, то есть довольно много, а лет, скажем, приблизительно на сорок меньше, словно этих сорока лет и не было, а то, что случилось между ними и о чем мы можем лишь догадываться, произошло буквально вчера.
— Ты видел Родриго?
Ваучер изумленно смотрел и слушал, время от времени оторопело негромко восклицая:
— Да, ваше величество. Я видел человека, который назвался Родриго Д\'Альборе!
– Бабы! Бабы, уймитесь. Вы чего?
Монах остановился на приличном расстоянии от трона и сопроводил свои слова глубоким поклоном.
Но они не унимались, тогда он встал между ними и гаркнул во всю мощь:
— И что же он сказал? — нетерпеливо спросил король.
– Тихо, бабы! Молчать, я сказал!
Они умолкли – как обрезало. Очень уж мужчинский, свирепый и решительный был вид у Ваучера, а опыт жизни научил их: когда мужчина всерьез свирепеет, лучше помалкивать.
Достигнув результата, Ваучер добавил для закрепления:
– Попрошу не орать и между собой не лаяться в моем доме! Ясно?
Что ответили старухи, о чем потом говорили между собой и Ваучером, это неважно. Важно, что через полчаса, совсем уже поздней ночью, они сидели за столом и прихлебывали чай.
– С травками лучше, – сказала Акупация. – Я принесла тут... – она достала сверток с сушеной травой.
– Это заваривать надо, – усомнилась Синицына.
– И заварим! – бодро воскликнул Ваучер.
– Не поздно – по второму разу чай пить?
– А чего поздно-то? Нам торопиться некуда. У нас вся оставшаяся жизнь впереди!
— Он просил передать вашему величеству, что дрался с человеком по имени граф де Реас и лишил его глаза. Но тому удалось ускользнуть. Он поехал за ним вдогонку. В Малагу.
Король засмеялся. Было заметно, что он пришёл в отличное расположение духа. Это подтвердили слова, которые он вскоре произнёс:
— Прекрасный день сегодня. Ты принёс хорошие новости, монах, и заслуживаешь награды. Чего бы ты хотел?
Монах поклонился и скромно, но с глубокой почтительностью ответил:
— Я всегда мечтал побывать в Альгамбре и увидеть величайшего из христианских королей. Ещё я мечтал увидеть его высочество принца Хуана. Братья нашего ордена наслышаны о набожности его высочества. Она не сравнится с деяниями великого короля, но всё же заслуживает благодарности.
— Отлично сказано, — похвалил монаха король и продолжал. — Первая твоя мечта сбылась. Я исполню и вторую. Только с одним условием. Поведай его высочеству в точности всё, что рассказал нам. Он будет счастлив. Ведь его лучший друг остался без глаза, а в скором времени останется без головы. Отведите его к моему брату.
Довольный своей шуткой король расхохотался. В зале послышался смех. Многие подражали королю. Этот смех ещё долго слышал монах, следовавший по пятам за капитаном. Ди Касто отвёл монаха к покоям принца и, оставив у запертых дверей, ушёл. Монах осторожно постучал. Почти тот час же послышался спокойный голос принца:
— Входите!
Монах открыл дверь и вошёл внутрь. Увидев вошедшего монаха, принц Хуан резко побледнел.
— Сенторо? — выдавил из себя принц. — Ты…как ты здесь оказался?
Сенторо, а это действительно был он, поднял обе руки, призывая к спокойствию.
— Я здесь с позволения короля, так что вам нечего опасаться моего присутствия!
Глава 10
— Как тебе удалось…
Последний сеанс
— Неважно, — перебил принца Сенторо и, понизив голос до шёпота, продолжил говорить, — у меня мало времени. За мной может вернуться стража и выпроводить из дворца. По этой причине, ваше высочество, я сразу приступлю к делу. Нужна ваша подпись.
1
Закончив говорить, Сенторо вытащил из глубин рясы свиток и молча протянул его принцу. Тот окинул его непонимающим взглядом и только после этого принял его. Принц отошёл к открытому окну и развернул свиток. Прошло не больше минуты. Когда принц закончил читать и повернулся в сторону Сенторо, он был серого цвета.
Для геодезистов Михалыча и Гены настал торжественный день: они закончили съемку местности. Нанеся на карту последние штрихи, условные значки и цифры, Михалыч достал бутылку, закуску, расстелил газету, аккуратно всё на ней разместил.
— Это же смертный приговор для меня, — дрожащими губами прошептал принц, — если эта бумага попадёт к брату, я и дня не проживу. Я не могу это подписать.
– А почему не дома? – спросил неопытный Гена, для которого это был первый полевой сезон.
— Подумайте, прежде чем отказываться, — попросил принца Сенторо, — если вы не подпишите, всё может сорваться. Эта женщина обладает сильным характером. Она поставила условие. Если мы не выполним его, она ничего не сделает.
– Последний день положено в поле отмечать. Ну, с удачным завершением работ!
— Мне-то что за дело, — забывая об осторожности, вскричал принц, — это ваша забота. Ваши головы полетят. Я не стану подписывать эту бумагу. Я не такой болван. Идите и передайте епископу, что я отказываюсь. Я больше не хочу их знать. И не приходите сюда больше, иначе я вызову стражу, — с угрозой добавил принц.
Чуть наклоняя стакан, Михалыч плеснул водку на четыре стороны и пояснил:
— Очень жаль, — Сенторо не терял хладнокровия, — его преосвященство предполагал подобный ответ. Он снабдил меня подробными инструкциями на случай, если вы откажетесь подписывать.
– Обычай такой. Земля же нас кормит. Когда я проектировал Нурекскую ГЭС, мы шампанским землю уливали!
— Ты…смеешь мне угрожать… — гневно сверкнув глазами, принц бросил злополучное письмо в лицо Сенторо. — Вон отсюда!
Гена, человек современный, не разделил этого пафоса. Наоборот, съехидничал:
— Если я отсюда выйду без вашей подписи,…мне придётся отправиться к королю и всё рассказать, — Сенторо неторопливо поднял письмо и, выпрямившись, бросил холодный взгляд на принца. — Вы многое ему рассказали, всех выдали,… но почему донья Флора не пострадала? Неужели ваше высочество забыли рассказать эту незначительную деталь? Какая досада. Интересно, что скажет король, когда узнает, что его хотели убить и вы знали об этом?
– Ага. И чья теперь эта ГЭС? Нуреков?
— Вы не посмеете, — прошептал, бледнея, принц.
– А неважно. Важно – стоит, работает. Для людей. А нуреки они или чуреки, какая разница? За землю-кормилицу!
Они выпили, закусили, Михалыч посмотрел вдаль и удивился:
— Посмеем, — жёстко ответил Сенторо, — у нас нет другого выхода. Мы в ловушке. Вам это известно лучше, чем кому-либо. Ведь именно вы нас туда загнали. Поэтому или немедленно подписывайте, или я отправлюсь к королю. У меня нет времени ждать.
— Господи, господи…
– Похоже, Аблизяров едет, его машина. Чего это он? Завтра утром должен был приехать... Боится, наверно, что мы тут слишком наотмечаем. И зря. Хорошая работа должна быть хорошо отпразднована. После той же Нурекской ГЭС я, помню, полторы недели в себя прийти не мог. А однажды просыпаюсь: темно, камень какой-то вокруг, сыро. Туда, сюда – всюду стены. Я думаю: всё, засыпало в выработке навсегда! Даже заплакал. И тут открывает жена...
Принц заметался по комнате, повторяя одно и то же слово. Сенторо с холодным презрением наблюдал за его поведением. «И этот человек должен быть королём?» — думал он.
– Какая жена? Она с тобой в Нуреке была?
— Решайте быстрей, ваше высочество!
– Да нет! Оказывается, я не помнил, как вернулся домой! И заснул в туалете, а лампочка перегорела. Ну, а она открывает, а я плачу. Она говорит: ты чего? А я говорю: от радости, что к тебе вернулся! А она говорит: да ты уж неделю как вернулся!
— Вы не оставляете мне выбора…
Пока Михалыч рассказывал эту занимательную историю, начальник Аблизяров, сухой, энергичный сорокалетний мужчина, подъехал на своей машине, на «Ниве», к которой он, любя делать из обычного необычное, приделал спереди хромированный «кенгурин», сзади приставил антикрыло, тоже хромированное, сбоку подножки, как на мощном и большом джипе, тоже, естественно, хромированные, блестящие. Поэтому Михалыч и узнал ее издали.
— Вы его тоже нам не оставили!
Аблизяров был необычайно раздражен и взвинчен. Вышел, хлопнув дверцей, и тут же поделился огорчением с работниками:
– Путаники, черт бы их побрал! Это надо же: столько времени впустую потратили!
— Хорошо, — принц неожиданно сдался. Он забрал письмо у Сенторо и ушёл в другую комнату. Вскоре он вернулся и дрожащими руками передал его обратно. Сенторо не сводя взгляда с мертвенно бледного лица принца, развернул письмо. Его подпись стояла рядом с подписью Ниньо де Гевары. Сенторо свернул свиток и надёжно спрятал его под складками своей рясы.
– А что случилось? – спросил Гена.
— Когда? — только и смог спросить принц.
– А то! Не то! Не то снимали! Не ту местность!
— Скоро! Ждите! — коротко ответил Сенторо. Он покинул покои принца, а через четверть часа и замок. Путь Сенторо лежал к дому доньи Флоры. Он должен был вручить ей столь желанное и столь опасное письмо.
– Ты не шути, Аблизярыч, – не поверил матерый Михалыч, знающий, насколько геодезисты – люди, часто ограниченные в возможностях общения, – умеют выжимать из этих возможностей максимум, в частности, любят шутки и розыгрыши. – Это как? Ты сам нам командировку выписывал. Анисовка, Полынский район!
Оставшись один, принц Хуан долго стоял посреди комнаты с потерянным видом, а потом едва слышно прошептал слова, которые не раз слышал от брата:
– Анисовка, да. Но район Полянский! И область другая!
— Корона стоит головы!
– Это что же, нам не заплатят, что ли? – встревожился Гена.
– А куда они денутся? – успокоил Аблизяров. – Ошибка их, а не наша! Из Москвы передали в наше региональное управление, а уж они напутали или в Москве – не наше дело! – Он подсел к газетке, Михалыч налил ему. – Тем более командировочные вы уже получили, суточные и всё такое. Заплатят и остальное, не бойтесь.
Глава 23
– А тут, значит, мост не будет строиться?
Жертва
– Похоже, нет. – Аблизяров плеснул водку на четыре стороны, Гена с уважением смотрел на исполнение ритуала. – За землю-кормилицу! Она у нас большая, мерить всегда есть что!
Михалыч, закусывая, сказал:
Следующим вечером дон Маран получил долгожданное письмо от доньи Флоры. В письме говорилось, что он должен подъехать к дому за четверть часа до полуночи. В нём также давались подробные инструкции, как следует действовать, прибыв на место. Дон Маран был вне себя от радости. Он со всей тщательностью приготовился к предстоящей поездке. Точно в назначенное время, он прибыл на указанное место. Дон Маран, не боялся оказаться узнанным. Чёрный плащ надёжно скрывал его от посторонних взглядов. Согласно инструкциям доньи Флоры, он привязал коня к дереву, что росло недалеко от дома, затем крадучись двинулся вдоль стены. Достигнув ворот, дон Маран остановился. На лице у него появилось удивление. Напротив ворот стояла карета, запряжённая четвёркой лошадей. Кучер сидел неподвижно на козлах. Несмотря на то, что вокруг стояла кромешная темнота, ему удалось различить королевский герб на дверце кареты.
– То-то я думал: зачем здесь железнодорожный мост, если железной дороги нет?
— Чтобы это значило? — прошептал он. Неожиданно, его охватило чувство надвигающейся опасности. Однако он не стал придавать значения этому чувству и снова прошептал:
— Ворота должны быть отворены… — дон Маран толкнул створку ворот. Она поддалась. — Так и есть…
2
В этот миг возле кареты мелькнула человеческая тень. Дон Маран насторожился. Он пристально вглядывался туда, где увидел тень, однако больше ничего подозрительного не заметил. Он подумал, что человек в тёмном плаще ему просто померещился.
– Зачем здесь железнодорожный мост, если железной дороги нет?
Чтобы избавиться от возможного шума, он не стал открывать ворота шире и боком протиснулся в открывшееся пространство. Оказавшись внутри, он остановился и прислушался. Во дворе стояла полная тишина. Эта тишина придала ему смелости. Он направился к лестнице и меньше чем через минуту оказался перед дверью. Дверь была наполовину отворена. Как и было написано в письме. У Дона Марана отпали последние сомнения. Отбросив нерешительность, он смело вошёл внутрь. Затем крадучись пробрался по коридору к двери доньи Флоры. И эта дверь была отворена. Дон Маран скользнул внутрь и…оказался в хорошо освещённой комнате перед её лицом. Увидев донью Флору, дон Маран, на мгновение, остолбенел. Донья Флора выглядела просто восхитительно. На ней было надето длинное тёмно-зелёное платье с оборками и кружевами. Сзади к плечам была пристёгнута на пряжке бархатная накидка бордового оттенка. Волосы были красиво уложены. На шее сверкало жемчужное ожерелье.
Такой вопрос задал Лев Ильич брату и Юлюкину, войдя в администрацию. И тут же задал второй:
– Кто вообще сказал, что тут собираются мост строить?
— Вот и вы!
– Все говорят, – ответил Андрей Ильич.
– А с чего взяли? Все говорят!
Слова доньи Флоры вернули её кузена на землю. Он поспешил поклониться кузине.
Юлюкин напомнил:
— Оставайтесь пока здесь. Я должна убедиться, что снотворное подействовало нужным образом.
– Ваучер это известие привез. Ему племянник сказал. Большой начальник. Опять же обычную дорогу-то ведут... Опять же геодезисты...
В ответ на эти слова дон Маран молча кивнул в знак того, что всё понял. Им овладело лихорадочное волнение, когда он осознал, что скоро войдёт в опочивальню своей любимой. Оставив кузена, донья Флора покинула покои и направилась к сестре.
– Обычную-то дорогу ведут! – закричал Лев Ильич. – Да она-то ни при чем! А геодезисты мне как раз и сказали, что никакого моста не будет! Да еще посмеялись надо мной: какой, говорят, вам мост, если у вас тут железной дороги нет?
Войдя в комнату сестры, донья Флора прошла к её постели. Донья Роза крепко спала. Её длинные волосы разметались по подушке. Она некоторое время молча смотрела на спящую сестру, а потом с неожиданной злостью прошептала:
Андрей Ильич кивнул:
— Сегодня я рассчитаюсь за все унижения, которые мне пришлось вынести по твоей вине. Ты сама виновата в том, что произойдёт. Не надо было стоять у меня на пути.
– Я тоже об этом думал... Но я решил, что это от Мазуново к Полынску ветку протянут. Это же разные линии.
Холодный взгляд доньи Флоры остановился на кинжале, который лежал на ночном столике. Она сама его принесла сюда перед тем, как у неё в комнате появился дон Маран. Она взяла со столика кинжал и резко размахнувшись, всадила его по самую рукоятку в грудь спящей сестры. Донья Роза издала лишь короткий вздох. Из раны в груди вытекла струйка крови. Она пробежала по телу и закапала на белоснежную простыню. Донья Флора, не торопясь, накрыла одеялом свою мёртвую сестру. Убедившись, что кинжала не видно, она вышла из комнаты.
– А зачем, если эти самые линии через пятнадцать километров сходятся? Что такого в этом Полынске и в этом Мазуново, если их соединять надо?
Чуть позже она уже будила спящего отца. Дон Бенедетто сразу же проснулся и уставился бессмысленным взглядом на дочь.
Новость была ошеломляющей.
— Отец, пришёл дон Маран! — придав голосу волнение, сказала ему дочь.
– Да... А народ чуть не разбежался по этой причине, – сказал Юлюкин.
— Дон Маран? Чего ему понадобилось в такой поздний час?
Андрей Ильич пытался восстановить ход событий.
— Он требует пустить его к сестре!
– Нет, я же спрашивал... В областной администрации даже. Они сказали: это железнодорожники решили, а они у нас государство в государстве, где хотят, там строят.
— Ах, негодяй. Я ему покажу…я его отучу шляться по домам порядочных людей…требует…
Юлюкин попробовал рассуждать логически:
Видя, что отец поднимается с постели, донья Флора оставила его, и поспешно направился в свою комнату. Она застала дона Марана там, где и оставила несколько минут назад.
– Насколько я понял, железнодорожники сами не знали, что собираются тут что-то строить. Обычное дело: дали в Москву заказ на съемку, там напутали – сняли, да не то. Принесли карты железнодорожникам, тут-то они и увидели, что другая местность.
— Всё в порядке, — тихо сказала ему донья Флора, она крепко спит. Не медлите кузен. Идите к ней
– Но мы-то получаемся какие дураки! Сказал нам кто-то про мост, а мы сразу и поверили! – не мог успокоиться Лев Ильич.
Андрей Ильич поспешил увидеть в этом приятное:
— Да, да, — дон Маран поспешно закивал головой.
– Надо людей обрадовать.
Сразу после этих слов донья Флора вывела его из комнаты и проводила к покоям сестры. Приоткрыв наполовину дверь, она впустила его внутрь. На прощание она со странным выражением лица сказала дону Марану:
Лев Ильич не разделил его настроя:
— Забирайте, она ваша!
– Это еще неизвестно, обрадуются они или нет. Некоторые вовсю готовятся уехать. А Ступины уже уехали, Квашина уехала, Клавдия уехала...
– И Савичевы, и Суриковы собираются, – перечислил Юлюкин. – И Куропатовы. Ведут с Нестеровым переговоры, чтобы дома и участки продать.
Донья Флора тотчас же развернулась и поспешила к выходу. Через минуту она вышла из ворот и подошла к карете. Кучер, заметив её, соскочил с козел и услужливо открыл дверь. Опираясь на его руку, донья Флора забралась внутрь кареты. Кучер тут же затворил дверцу, а через мгновение раздался звук хлыста. Карета тронулась с места, направляясь во дворец.
– Вот именно! – попенял Лев Ильич брату. – Ну, железнодорожники ладно, они где-то там, а Нестеров тут, под боком! И его толком ни разу не спросили, а зачем ему дома, собственно?
— Одно дело сделано! Осталось ещё одно, — на губах доньи Флоры появилась мрачная усмешка, — сегодня я решаю судьбу Испании.
Юлюкин и в этом оказался сведущ:
Она закатала левый рукав платья, открывая потайной карман, ловко приделанный с внутренней стороны. Карманчик был немного вздут. Снаружи это не было заметно из-за пышных кружев. Донья Флора достала из потайного карманчика маленький мешочек из синего бархата, горловина которого была перетянута золотистой тесьмой. Мешочек тут же был возвращён на место, как и рукав платья. Карета тронулась с места. На подножку, позади кареты прыгнул человек, закутанный в тёмный плащ. Это был Сенторо.
– Известно, зачем. Прохоров его попросил. Для спекуляции. Ввиду моста полноценное сельское хозяйство вести тут нельзя будет, а дачи построить или коттеджи – самое то. Вот он и придумал: купить дешево, продать дорого. Может, он тут второе Поле Чудес построить задумал. С какими-нибудь компаньонами.
В то время как карета катилась в сторону королевского дворца, дон Маран стоял возле постели доньи Розы. Испытывая благоговейный трепет, он откинул одеяло, собираясь унести её из постели. Едва слетело одеяло, как счастливую улыбку сменил крик боли и отчаяния. Сразу же послышался ещё один крик:
– И мы на это спокойно смотрели? – вопросил Лев Ильич.
— Убийца!
Андрей Ильич защитился:
На пороге стоял дон Бенедетто в ночном колпаке и халате.
– Мы не смотрели, а... Я с ним говорил. И с Прохоровым собирался. А главное, как ты людям запретишь, если они сами хотят?
— Нет, нет,…это не я,…не я,…это она…я любил…
– Пусть сворачивает свою деятельность и уезжает к чертовой матери! – распорядился Лев Ильич по праву старшинства и характера. – Но напоследок сеанс обязан провести! Сегодня же вечером! И, чтобы не отказывался, объявление прямо сейчас повесить! Сразу же после кино его пустим. Ты его предупреди, Андрей Ильич!
Горестный вид дона Марана ничуть не подействовал на дона Бенедетто.
– Почему я-то?
– Ты у нас власть, ты администрация!
— Убийца! — в сильнейшей ярости повторил дон Бенедетто и, указывая на торчавшую рукоятку, закричал. — Это твой кинжал. Я узнал его. Эй, слуги, скорей сюда!
Андрей Ильич с неохотой согласился и с неохотой пошел к Нестерову.
Голос Дона Бенедетто разнёсся по всему дому. Дон Маран неожиданно ринулся вперёд. Сбив с ног дона Бенедетто, он выскочил из дома на глазах перепуганных слуг. Они помогли подняться своему хозяину. Тот сразу же прошёл к телу своей дочери и, опустившись на колени, уткнулся в безжизненную руку и горько заплакал.
3
Он с неохотой пошел к Нестерову и застал его за необычным делом: прополкой огорода.
Двумя часами позже обнажённая донья Флора поднялась с ложа. Король же, обессиленный любовными играми, дремал. Она подошла к платью и вытащила из потайного кармана флакон. С ним в руках она вернулась к ложу. Донья Флора открыла флакон и с величайшей осторожностью вылила его содержимое на тело короля. Король открыл глаза. В них появилось удивление. Он увидел стоящую над собой донью Флору с маленьким флаконом в руках.
– Сельским хозяйством заинтересовались?
– Зарастает всё, неудобно. Бывшая хозяйка и помидоры высадила, и огурцы, и лук... Много всего. Люба Кублакова мне рассказала, как и что делать. Вот, пробую...
— Что ты делаешь?
– То есть совсем здесь освоились?
– Ну, до совсем далеко...
Только это и успел спросить король. Его внезапно охватил сильный кашель, который сразу же перешёл в непрерывные судороги. Король упал с кровати и постоянно извиваясь и корчась, пополз к столу. Донья Флора начала неторопливо одеваться, при этом не сводя пристального взгляда со своей жертвы. Королю удалось доползти до стола. Он ухватился за край скатерти, пытаясь подняться. Скатерть соскользнула вниз вместе с фруктами и вином. Всё это обрушилось ан голову короля. Он опрокинулся на спину. Несколько раз судорожно дёрнулся и затих.
– Именно, что далеко, – зацепился за слово Андрей Ильич. – Как еще люди к вам отнесутся, когда узнают, что моста никакого не будет, а вы под это дело дома скупаете!
— Достойная награда за потерянную девственность! — глядя на мёртвое тело короля, с мрачной улыбкой прошептала донья Флора.
Нестеров не шутя удивился:
Ещё через четверть часа ничего не подозревающая охрана выпустила карету из дворца. Едва карета оказалась вне стен Альгамбры, донья Флора приказала кучеру остановиться. Как только карета остановилась, к дверце подошёл монах. В тишине ночи прозвучали пророческие слова:
– Как не будет?
— Передайте всем, что дело сделано!
– А так и не будет!
– Планы изменились?