Срочные новости: облава перемещается в Пенсильванию
…по их мнению, проживает террорист, устроивший взрывы на стадионе «Форд Филд». Еще раз повторяем: источник, близкий к Эм-эс-эн-би-си, подтвердил, что следователи ФБР сосредотачивают свое внимание на одном из районов сельской местности штата Пенсильвания, где, по их мнению, проживает террорист, устроивший взрывы на стадионе «Форд Филд».


— Черт побери! — бормочет Букс. — Как такое могло произойти? — кричит он затем в свой сотовый. — Как, черт побери, такое могло произойти?

Я подношу руку к своему лицу. Я осознаю, что это мог быть кто угодно. Мы поддерживали связь и с местными полицейскими, и с шерифом округа Элк, и с полицией штата Пенсильвания, и с отделением ФБР в Питтсбурге. Достаточно всего лишь одной лазейки, чтобы произошла утечка информации.

— Я хочу, чтобы его дом оцепили по всему периметру, — говорит Букс в телефон. — Потому что, если он смотрит выпуски новостей, теперь он знает, как близко мы к нему подобрались. И вам, черт побери, следует догадаться, что он смотрит выпуски новостей.

89

«Сеансы Грэма» Запись № 21 30 сентября 2012 года

Они идут сюда, чтобы забрать меня! Они идут сюда, чтобы забрать меня!

О-о, это замечательно! Это замечательно, замечательно, замечательно. Вы где-то вон там, не так ли, леди и джентльмены из ФБР? В чем тут фокус? Я очень хочу это знать. Да, очень хочу. В чем тут фокус? Каким образом вы вычислили меня на том футбольном матче?

О-о, черт, черт, черт! Черт побери! Как… что… Э-э-э-эх!

Вы думаете, что возьмете меня живым? Именно так вы думаете — вы, ничтожные тупицы! Черт, черт, черт! Вы собираетесь посадить меня под замок и изучать, как крысу в клетке, собираетесь связать меня и анализировать мои блестящие идеи, чтобы вы смогли впоследствии остановить следующего такого, как я? О-о, это круто, это ключевой момент во всей этой возне: вы полагаете, что когда-то, в будущем, сможете остановить другого такого человека, как я… Да не сможете вы! Неужели вы этого не понимаете? Вы не сможете остановить такого, как я, потому что следующим таким, как я, буду я! Я — внутри всех вас! Единственная разница между нами заключается в том, что я не прячусь под той или иной маской, сидя за рулем своего автомобиля повышенной проходимости и попивая кофе «Старбакс». Вы — такие же, как я, и вы даже не осознаете этого!

Вы меня слышите? Вы, черт вас побери, меня слышите?

С какой это стати я позволю вам взять меня живым? А? С какой стати? С какой стати вы должны про меня что-то узнать? Вы этого не заслуживаете. Я пытался помочь вам, я… Черт побери! Черт побери! Я пытался заставить вас понять, но с какой стати меня должно беспокоить, поймет меня кто-нибудь из вас или нет? С какой стати я вообще должен о чем-то переживать? Вы не сделали ничего для того, чтобы это заслужить. Вы и те жалкие овечки, которые идут за вами, не сделали в своей жизни абсолютно ничего, чтобы заслужить то, чему я могу научить вас и чему я пытался научить вас.

Поэтому просто продолжайте жить своими жалкими овечьими жизнями, делая то, что от вас кто-то там требует, и внушая самим себе, что ваша жизнь — нормальная, хорошая и счастливая, и не обращайте внимания на то, кто дергает за все рычажки, что происходит в мире на самом деле и какие люди в действительности прячутся за вашими улыбающимися лицами и высушенными феном волосами… И так далее, и так далее, и так далее. Знаете что? Я с этим покончил. Я… Но вы не сможете взять меня живьем. Вы могли бы узнать от меня очень многое, но теперь уже слишком поздно. Почему же мне не относиться наплевательски к вам, если вы относитесь наплевательски ко мне? Ко мне! Почему вам на меня наплевать?

Вы думаете, что остановите таких людей, как я? Вы никогда не сможете этого сделать. Вы меня слышите, мальчики и девочки из ФБР? Вы никогда-никогда-никогда не остановите таких людей, как я! Никогда!

[Редакторское примечание: пауза длительностью четырнадцать секунд.]

О-о, я не могу… я не верю в это. Я не могу в это поверить! Но тем хуже для вас. Я не уйду тихонько, я не могу так поступить. Разве вы не видите, что я попросту… что я попросту не могу так поступить…

[Редакторское примечание: пауза длительностью восемнадцать секунд.]

Так быть не должно. Нет, так быть не должно. Это неправильно. Это нечестно. Я не такой, каким вы меня считаете. Но вы этого никогда не поймете. Вы никогда даже и не попытаетесь понять. Я больше уже не буду пытаться помочь вам понять. С меня хватит.

Я очень устал. Очень-очень устал. Мне совсем не хочется делать того, что я вынужден сейчас сделать. Совсем-совсем-совсем не хочется это делать, клянусь вам, что не хочется. Пожалуйста, поверьте мне, что мне не хочется этого делать.

Но у меня нет выбора. Она знает слишком много.

90

Четыре часа утра. Кромешная тьма. Еще не видно и признаков светлого пятна, выползающего из-за горизонта. Однако тихое осеннее утро в сельской местности штата Пенсильвания, похоже, будет не таким уж тихим.

Отдельно стоящий сельский дом, принадлежащий Уинстону Грэму, находится в округе Элк. Окруженный с трех сторон несколькими акрами заброшенных сельскохозяйственных угодий, уже заросших кустарником, и лесом с четвертой — тыльной — стороны, этот дом представляет собой длинное строение с пологой крышей. На чертежах, которые мы получили от окружного регистратора, изображены три спальни в дальней части дома, кухня и две гостиные. Имеется и подвал, тянущийся под всем домом.

От расположенного в четверти мили шоссе к дому ведет, петляя, грунтовая дорога. Рядом с примыкающим к дому гаражом стоит автомобиль «Бьюик Скайларк» Уинстона Грэма.

Бойцы отряда по спасению заложников ползком заняли свои позиции, окружив дом и расположившись в зарослях сорняков. Теперь они ждут от Букса сигнала, который услышат в своих наушниках. Они одеты в черное с головы до ног. В их оснащение входят противогазы, каски, автоматы, пистолеты в кобурах и свето-шумовые гранаты с ослепляющим и оглушающим эффектом.

Расположившись с коллегами в четверти мили от дома на небольшом холме, я уже в который раз подношу к глазам инфракрасный бинокль. Возле дома — ни души. И освещение не включено ни внутри, ни снаружи. Насколько мы можем судить, в этом доме сейчас никого нет.

— Благодарю вас, ваша честь, — произносит Букс в сотовый телефон. Он облегченно вздыхает и говорит уже тем, кто находится рядом с ним: — Ордер нам выдали.

Букс целых полчаса разговаривал по телефону с федеральным судьей из Питтсбурга, объясняя ему возможные основания для обыска в жилище Уинстона Грэма. Чего нам еще не хватало после всей проделанной работы — так это чтобы какой-то там судья не позволил провести обыск и тем самым оставил нас ни с чем.

Букс подносит портативную рацию ко рту.

— Командир отряда, вы меня слышите? — спрашивает Букмен.

— Слышу, Букмен.

Этот ответ, раздавшийся из портативной рации Букса, звучит очень отчетливо в прохладном ночном воздухе.

— Командир отряда, мы сейчас в режиме усиленного наблюдения за объектом.

— Вас понял.

— Командир отряда, все заняли свои места?

Командир отряда по спасению заложников опрашивает поочередно своих людей, взявших дом в кольцо, а затем отвечает Буксу:

— Да, все заняли свои места. Держим оружие наготове.

Букс окидывает взглядом других агентов и меня. Мы сидим в одном из автомобилей, выстроившихся небольшой колонной за пределами зоны видимости из дома Грэма. Здесь и шериф округа Элк, и бойцы Национальной гвардии штата Пенсильвания, и местные пожарные, и специалисты по обезвреживанию взрывных устройств, и агенты ФБР, и сотрудники Бюро по контролю за оборотом алкоголя, табака, огнестрельного оружия и взрывчатых веществ.

— Командир отряда, — говорит Букс, — мы отправляем «Кевина». Как поняли?

Вечерний свет (сборник)

— Вас понял.

Букс кивает стоящему рядом с ним агенту Бюро по контролю за оборотом алкоголя, табака, огнестрельного оружия и взрывчатых веществ — мужчине по фамилии Мор. Мое внимание привлекает хитроумное оборудование, которое Мор держит в руках и которое включает в себя видеомонитор и джойстик. Этот человек похож на подростка, собравшегося поиграть на игровой приставке «Икс-бокс».

сост. Ричард Чизмар

Однако «Кевин» отнюдь не какая-нибудь игровая приставка. «Кевин» — это устройство, предназначенное для выявления взрывчатки, похожее на маленькую тележку с дистанционным управлением и с колесами, как у трактора. Тележка эта может поворачиваться вокруг своей оси на 360 градусов. Используя это устройство, мы можем издалека видеть то, что «видит» сам «Кевин».

Один из бойцов отряда по спасению заложников приближается к открытому окну дома. Странно, что оно открыто. Получается, что Уинстон Грэм как бы облегчает нам задачу.

TURN DOWN THE LIGHTS
ed. by Richard Chizmar
Печатается с разрешения литературных агентств Cemetery Dance Productions c/o The Lotts Agency и Andrew Nurnberg.
© Richard Chizmar, 2013
© Individual stories by their respective authors, 2013
© Cover Artwork for Cemetery Dance #1 by Bill Caughron, 1988
© Перевод. К. Егорова, 2015
© Перевод. А. Кабалкин, 2015
© Перевод. Т. Покидаева, 2015
© Издание на русском языке
AST Publishers, 2015


Боец отряда по спасению заложников опускает «Кевина» через открытое окно на пол гостиной и отходит на десяток ярдов — в укрытие. Экран монитора, который Мор держит в руках, оживает. Теперь мы можем наблюдать за тем, что происходит внутри дома Уинстона Грэма, видя то, на что направлена маленькая камера «Кевина».

Ричард Чизмар

Гостиная обставлена старинной мебелью. Часть гостиной переоборудована под маленькую открытую кухню. Кухонная мебель тоже старая. В кухне, по-видимому, совсем недавно кто-то был. На столе стоит бутылка пива. На деревянном полу везде валяются газеты. Они почти полностью покрывают пол.

При выключенном свете

Газеты.

Был декабрь 1988 года: Джордж Буш только что победил Майкла Дукакиса на президентских выборах. Питчер Орэл Хершизер и «Лос-Анджелес Доджерс» разгромили «Окленд Эйз» в серии из пяти матчей и завоевали Кубок мира по бейсболу. Люди выстраивались в очереди перед кинотеатрами, чтобы посмотреть на Тома Круза и Дастина Хоффмана в «Человеке дождя». Список бестселлеров возглавляли «Кардинал Кремля» Тома Клэнси и «Королева проклятых» Энн Райс. Самыми заметными жанровыми произведениями года были «Молчание ягнят» Томаса Харриса и «Коко» Питера Страуба.

«Огню, чтобы гореть, нужен кислород, топливо и источник воспламенения».

Открытое окно — это кислород.

Мне было 22 года. И я решил издавать журнал «Кладбищенский танец».

Газеты — это топливо.



Световой индикатор на устройстве дистанционного управления Мора начинает мигать красным светом. Это своего рода мини-сирена. «Кевин» нам что-то сообщает.

В то время я учился на журналиста в университете Мэриленда и продавал мрачные рассказы любым изданиям, соглашавшимся их покупать. Некоторые из этих публикаций были достаточно профессиональными, многие – не слишком. И вот, вдохновленный блестящим журналом «Хоррор шоу», издаваемым одним-единственным человеком, Дэвидом Силвой, я задал себе вопрос, из которого вытекали почти все мои безумные идеи: почему нет?

Он сообщает, что обнаружил источник воспламенения.

Почему бы не рискнуть и не начать выпускать журнал с прозой как маститых авторов, так и талантливых новичков?

— Сейчас бабахнет, — говорю я.

— Командир отряда, назад! — кричит Букс в портативную рацию. — Назад, командир отря…

Почему не начать издавать «темную» прозу разных жанров, которым я сам отдаю предпочтение как читатель: хоррор, саспенс, криминал?

И в этот момент мы видим взрыв — беззвучный взрыв, который разрывает темноту ночи ярко-оранжевой вспышкой. Огонь, словно огненное дыхание дракона, моментально охватил всю гостиную.

Почему не помещать беллетристику вместе с интервью, обзорами и комментариями?

— Пожарные, вперед! Вперед! — кричит Букс куда-то вправо.

Почему не начать принимать у авторов рассказы в летние каникулы и не запланировать выход первого номера через полгода, в декабре?

Пожарный автомобиль срывается с места и быстро едет по направлению к дому Уинстона Грэма. Вслед за ним устремляются автомобили со спецназовцами, облаченными в огнестойкую одежду, и специалистами по обезвреживанию взрывных устройств. Они стартуют с такой скоростью, что слышен визг шин.

Почему не придумать нечто по-настоящему особенное?

— Он не хочет, чтобы его взяли живьем, — говорит Денни Сассер.

Я напяливаю на себя плотную огнестойкую одежду, надеваю каску и хватаю противогаз.

Мне как-то не приходило в голову, что я неопытен, не имею ни денег, ни бизнес-плана.

— Все агенты, — кричит на ходу Букс, который уже бежит в сторону горящего дома, — продолжайте держать дом в непроницаемом кольце! Каждый дюйм периметра должен быть под контролем! Этот взрыв может быть отвлекающим маневром!

Мечтать дано смельчакам и глупцам. Трусам не до мечтаний.

Я бегу вместе с Буксом. Мы все игнорируем тот факт, что в нашем распоряжении вообще-то имеется автомобиль, и просто бежим как можно быстрее к дому, ориентируясь в темноте по ярко-оранжевому свечению и густому дыму, уже поднимающемуся над крышей.

— Подвал! — кричу я, тяжело дыша. — Он в… в подвале!

Почему бы нет, черт возьми?

Я уже говорил, что мне было 22 года?

91



— Не подходи близко! — кричит мне Букс, вытянув руку и стоя в нескольких ярдах от дома. — Тебе не разрешается туда входить, Эмми. Это приказ!

Агенты в огнестойкой одежде входят в дом вместе с пожарными, выступая в роли вооруженного сопровождения. Держа автоматы наготове и подняв защитные щитки своих касок, они готовы к встрече с чем угодно и с кем угодно. Несколько секунд спустя на пламя обрушиваются мощные струи воды из шлангов, вышибая при этом оконные стекла. Из всех отверстий дома вырывается чернильно-черный дым. Я держусь на расстоянии, укрываясь за пуленепробиваемым щитом и ожидая еще одного взрыва, выстрелов или чего-нибудь наподобие этого — чего-нибудь неожиданного, ибо мистер Уинстон Грэм уже стал экспертом по части неожиданностей.

В первом номере «Кладбищенского танца» было всего 48 страниц. На них поместилась дюжина рассказов, дюжина стихотворений, интервью с Дэвидом Силвой. Обложку и иллюстрации сделал Билл Кафрон. Надо сказать, что с Биллом мы делили комнату в студенческом общежитии, а до того, в детстве, дружили. Кроме него, я не знал никого, кто бы умел рисовать. Как сейчас помню, он рисовал иллюстрации на выбрасываемых лазерным принтером страницах с текстом. А обложку он придумал, сидя в нашей столовой, пока я метал дротики поверх его головы, каждые несколько минут придирчиво проверяя, как у него продвигается дело. Еще помню, как мы с Биллом нажали на кнопку PRINT в компьютерной лаборатории университета Мэриленда и выбежали из комнаты. Дело в том, что над принтером висела табличка, запрещавшая печатать больше 10 страниц за один раз. В те времена лазерные принтеры были очень медлительными, поэтому, когда мы вернулись спустя час, чтобы забрать свои 96 страниц, другие студенты высказали нам все, что они о нас думали. Мы, – вот ведь умники, – напечатали сразу две копии.

Вскоре не остается даже признаков огненно-оранжевого жара, исходившего изнутри дома. Теперь это залитое водой сооружение с провисшими перекрытиями, от которого все еще валит едкий дым. Пожар был тщательно спланирован и умело инициирован, но пожарные ведь находились всего лишь в четверти мили от места пожара, когда тот начался!



— Здесь чисто! — раздается в моих наушниках чей-то крик. — На первом этаже чисто!

Хотя в первом номере было всего 48 страниц, на него ушли тысячи часов кропотливой работы. Я сочинял и рассылал письма, читал, отвергал, клянчил рассказы, пытался продавать место для платных объявлений, платил за рекламу в других изданиях, чтобы таким способом собрать необходимые нам деньги, верстал страницы. Все делалось наугад. Если руководство и существовало, то только у меня в голове. Почти все зависело от инстинкта, воображения и увлеченности. Я учился на собственных ошибках.

Они имеют в виду, что нет людей — ни живых, ни мертвых. И нет никакой опасности.

На счастье, я мог надеяться на Дэйва Силву, помогавшего мне избегать некоторых ошибок; он отвечал на вопросы в любое время суток, был другом и наставником. Он подбадривал меня, верил в меня.

Подвал. Готова поспорить, что огонь не затронул подвал.

Вот только на каждый успех приходилось по неудаче. Порой даже по две-три. Но я все равно не поддавался сомнениям. Я наслаждался своей молодостью и верил в победу. Верил, что нащупал многообещающую жилу и просто обязан упорно ее разрабатывать, не теряя уверенности.

— Оставайся… здесь, — говорит мне Букс через свой противогаз, повернувшись ко мне.

Первый номер вышел в назначенный срок, в декабре. Помнится, к тому времени у нас уже был готов материал для второго номера. Будущее проглядывало в виде рассказа Ричарда Мэтисона для третьего номера.

Подчиняясь, я делаю шаг назад.

Для нас никогда не стояло вопроса, продолжать ли дальше.

Букс исчезает в черном дыме, окутавшем дом. Огня уже нет, но жар такой сильный, что я чувствую его даже сквозь каску и щит.

Что нас ждет – успех или провал – тоже не вызывало сомнений.

«Помни о том, где ты должна находиться, — говорю я себе. — Ты не должна соваться туда, в этот дом. Ты, может так получиться, принесешь там больше вреда, чем пользы. Ты можешь провалиться под пол, и им придется тратить драгоценное время на то, чтобы спасать тебя. Так что там тебе не место».

С самого начала нас вела уверенность в своих силах.

Но ведь я уже надела костюм пожарного — огнеустойчивые и прочные сапоги, куртку и штаны, — а также противогаз с кислородным баллоном и каску с защитным щитком. А еще у меня есть пуленепробиваемый щит. Зачем они мне все это дали, если не хотят, чтобы я заходила внутрь? Я жду пять минут и затем захожу в дом.

Действительно, почему бы и нет?

Сквозь дым почти ничего не видно, но мне, как и всем остальным агентам, известно расположение помещений: я видела чертеж этого этажа. Я вдыхаю чистый кислород из баллона, продвигаясь вперед в густом дыму. Концентрирую свое внимание на полу, особенно сильно пострадавшем от огня. Обугленные обрывки газет валяются повсюду и порхают в воздухе, словно конфетти и серпантин после торжественного проезда знаменитости по улицам города, которыми с высоких зданий осыпают кортеж машин. Идти по этому дому сразу после пожара небезопасно, но я не первый и даже уже не десятый человек, который в него зашел. Стоять в стороне и терпеливо ждать — это не по мне. Я знаю, что, если буду продолжать идти прямо по главному коридору, мимо кухни и мимо спален, я выйду к двери подвала.



Я нахожу эту дверь и открываю ее. На лестнице, ведущей вниз, в подвал, дыма нет. Я начинаю спускаться по лестнице. «Там уже с десяток агентов, не меньше, — говорю я себе. — Каким бы крутым ни был наш субъект, он не сможет справиться с десятью агентами. Правильно?»

Поняв, что близится 25-летие появления первого номера сборника, я почувствовал, что хочу чего-то еще: чего-то особенного, чтобы отметить годовщину и отпраздновать совместно проделанный дальний путь.

Я дохожу до конца лестницы и поворачиваюсь. Основная часть подвала не до конца приведена в порядок: мрачные бетонные стены и полы. Я вижу тут водяной отопительный агрегат, установку для умягчения воды, стиральную машину и сушильный аппарат в одном углу, а еще скамью для занятий со штангой гантельного типа и гири — в другом.

За эти 25 лет произошло много всякого: журнал перерос сначала в книгу в твердой обложке, а потом в массовый тираж в мягких обложках, породил комиксы, футболки с логотипами, электронные книги. И его развитие продолжается.

А дальше виден длинный коридор с дверями по обе стороны. Агенты резко открывают каждую из них и забегают в помещения, держа оружие перед собой. До меня доносятся крики «ФБР!» и «Федеральные агенты!». Я снимаю противогаз и продвигаюсь вперед по коридору по мере того, как агенты проверяют одну комнату за другой.

Реальная жизнь тоже не стояла на месте: женитьба, двое замечательных детишек, утрата старшей сестры, рак, снова рак годом позже, смерть моих родителей.

— Везде чисто! — кричит один из агентов Буксу.

Иными словами, происходила ЖИЗНЬ.

Тот кивает и разочарованно смотрит по сторонам. Когда он замечает меня, у него уже нет моральных сил на то, чтобы выразить недовольство. Он просто пожимает плечами. Весь дом, включая первый этаж и подвал, уже проверили.

А свидетелем ей продолжал быть «Кладбищенский танец».

«Куда ты подевался, Уинстон Грэм?»

Он был частью всего этого.

Я иду обратно в основную часть подвала — туда, где находятся бытовая техника и спортивные снаряды. Там в углу я замечаю серый металлический шкаф высотой почти с меня, с двумя дверцами и висячим замком, который не закрыт, а просто висит на одной из петель.



Для такого педантичного человека, как Уинстон Грэм, это почти официальное приглашение.

Книга, мое детище – у вас в руках.

— Сюда! — кричу я. — Посмотрите здесь!

В некотором смысле она – мой небольшой праздник, отложенный на 25 лет.

— Отойди, черт возьми! — бурчит Букс, хватая меня за руку и отдергивая назад.

Книжка невелика, и это неспроста. Мне хотелось поместить в ней произведения той горстки авторов, которые, как я считаю, сделали возможным существование сегодняшнего «Кладбищенского танца» в не меньшей степени, чем я сам.

Затем он поспешно показывает пальцем на шкаф. Агенты приближаются к нему со всех сторон. Один из них снимает с петель замок. Затем агенты одновременно хватаются за ручки дверей и распахивают их.

Внутри шкафа все так же, как и в любом другом шкафу. Три полки, две из которых абсолютно пустые. На третьей — центральной — что-то лежит.

Не стану распространяться о каждом из них в отдельности. Они знают, почему здесь оказались.

Небольшая стопка листов бумаги.

Кое-кто не смог принять участие из-за своего графика: я решил скомпоновать сборник всего две недели назад (а почему нет?), хотя все они говорили о своем желании внести свой вклад.

Обвязанная фиолетовой тесемкой.

Увы, отсутствие некоторых имен вызывает скорбь. Хотелось бы мне, чтобы был жив и фигурировал на этих страницах Дэвид Силва. То же относится к Чарли Гранту, Рику Хотале и Биллу Реллингу. Все они поверили в меня в самом начале, и их вера значила очень многое.

— Это, черт возьми, что такое? — спрашивает Букс, подходя к шкафу и бросая взгляд на верхний лист. — Что это еще за «сеансы Грэма»?



92

Ныне, в декабре 2013 года, я испытываю чувство глубокой благодарности ко всем, кто вкладывал в журнал свой талант; к его замечательным постоянным сотрудникам и к тем, кто уделял ему часть своего времени; не говоря о чудесных читателях, подстегивающих нас в наших стремлениях. Единственный способ поблагодарить вас – продолжать делать то, чем я занимался последнюю четверть века. Надеюсь, этого хватит.

Уже светает, небо над нами светлеет, предвещая наступление дня, но пока еще довольно темно. Мы едем по шоссе в обратную сторону, сидя в крытом грузовике спецназа, используя пол кузова в качестве стола и раскладывая на нем листки обнаруженной стопки. Напечатанный на них текст содержит размышления серийного убийцы, которые сам он назвал «сеансы Грэма». Они все пронумерованы — в общей сложности их двадцать два — и датированы. Похоже, он записывал свои разглагольствования на один из тех современных высокотехнологичных диктофонов, которые автоматически преобразуют звучащие слова в печатный текст.

А теперь приглушите свет, переверните страницу, возьмите меня за руку и начнем танец…

И вот уже все «сеансы Грэма» разложены на полу грузовика. Сначала мы эти записи просматриваем. У нас еще будет время на тщательный анализ его слов и фраз, и потратим мы на это далеко не один день.



Сейчас же мы просто ищем какие-нибудь зацепки относительно того, где этот монстр может скрываться. Поэтому я, быстро пробегая глазами по содержащемуся на этих страницах отвратительному самовосхвалению и циничной браваде, которой он сопровождает описание пыток своих жертв, ищу что-нибудь такое, что дало бы мне какую-нибудь подсказку…

— Мэри! — громко говорю я.

пер. А. Кабалкин

Некто по имени Мэри упоминается в записи «сеанса» номер двенадцать, а именно разговор с женщиной в каком-то баре. А затем эта Мэри снова и снова фигурирует в последующих «сеансах». Ей даже уделяется все больше и больше внимания с каждым новым эпизодом, который я читаю. Он испытывает к ней какие-то чувства. Он открывается ей. Он начинает терзаться из-за нее. Он постепенно влюбляется в нее.

Мэри — барменша, посещающая курсы в колледже и пытающаяся избавиться от алкогольной зависимости. Но какая у нее фамилия? Где она живет? Нам что, придется по всей Пенсильвании разыскивать женщину по имени Мэри?

Стивен Кинг

Затем мы замечаем, что он дает слабину после того, как осознает, что мы уже подбираемся к нему. Самовосхваление все еще прорывается в его разглагольствованиях то там, то сям, но он явно начинает нервничать. Постепенно он теряет уверенность в себе, хотя и пытается убедить себя — и нас, — что этого не происходит.

Летний гром

Как он поступит по отношению к Мэри?

Пока с Гэндальфом все было нормально, Робинсону тоже было нормально. Нормально, не в смысле «все хорошо», а в смысле «жить можно». Он до сих пор просыпался посреди ночи, и нередко в слезах, вырываясь из снов – таких ярких! – в которых Диана с Эллен были живы, но когда он брал Гэндальфа с одеяла в углу и укладывал к себе на кровать, обычно ему удавалось заснуть снова. Самому Гэндальфу было вообще все равно, где спать, и если Робинсон клал его рядом с собой, Гэндальф нисколечко не противился. Ему было тепло, сухо и безопасно. Его спасли и приютили. И больше его ничто не волновало.

— Нам необходимо ее найти, — бормочу я.

Теперь, когда рядом был кто-то – живая душа, нуждавшаяся в заботе, – стало как-то полегче. Робинсон съездил в универмаг в пяти милях от дома по шоссе 19 (Гэндальф сидел на переднем сиденье, уши торчком, глаза горят) и набрал упаковок собачьего корма. Магазин был заброшен и, конечно, разграблен, но никто не польстился на «Эуканубу». После шестого июня людям стало не до домашних питомцев. Так рассудил Робинсон.

Букс подносит портативную рацию ко рту.

Больше они никуда не выезжали. Оставались в доме у озера. Еды было много: и в кладовой рядом с кухней, и в погребе. Робинсон часто шутил насчет запасливости Дианы, мол, она прямо готовится к апокалипсису, но в конечном итоге шутки обернулись против него самого. Против их обоих, на самом деле, потому что Диана уж точно не предполагала, что когда грянет апокалипсис, она окажется в Бостоне, куда она поехала вместе с дочерью узнавать насчет поступления в колледж Эмерсон. Запасов еды было столько, что ему одному хватит до конца жизни. Робинсон в этом не сомневался. Тимлин сказал, что все они обречены.

— Как там у нас насчет собак, отыскивающих человеческие останки?

Если так, то обреченность была красивой. Погода стояла чудесная, солнечная и теплая. Раньше в летние месяцы озеро Покамтак гудело от рева моторных лодок и аквабайков (старожилы ворчали, что они губят рыбу), но этим летом на озере было тихо, если не принимать в расчет крики гагар… но и тех с каждым днем становилось все меньше и меньше, и их крики звучали все реже и реже. Сперва Робинсон думал, что это всего лишь игра его воображения, пораженного горем точно так же, как и все остальные детали его мыслительного аппарата, но Тимлин уверил его, что ему это не чудится. Все так и есть.

— Собаки здесь, — раздается из рации чей-то голос. — Мы начнем с его приусадебного участка и затем отправимся в лес за домом. А еще мы прямо сейчас направим агентов прочесать его.

– Разве ты не заметил, что в лесу почти не осталось птиц? Гаички не щебечут по утрам, вороны не каркают в полдень. К сентябрю и гагар не останется. Вымрут, как те идиоты, которые все это сотворили. Рыбы продержатся чуть дольше, но в конечном итоге и они тоже погибнут. Как олени, кролики и бурундуки.

С этим, конечно же, не поспоришь. Робинсон видел у озера почти дюжину мертвых оленей и еще нескольких – у шоссе 19, когда они с Гэндальфом ездили в магазин, где раньше у входа висела реклама – ВЕРМОНТСКИЙ СЫР И СИРОП! ПОКУПАЕМ ЗДЕСЬ! – теперь же она валялась надписью вниз на пустующей автозаправке, где уже давно нет бензина. Но самый большой мор животных случился в лесу. Когда ветер дул с востока, в сторону озера, а не прочь от него, вонь стояла неимоверная. Теплая погода только усугубляла положение, и Робинсон однажды высказался в том смысле, что ядерной зимы что-то не видать.

— Давайте читать дальше, — говорит мне Букс. — Где-то должна всплыть еще какая-нибудь подсказка.

– Еще придет, не беспокойся, – сказал Тимлин, сидя в своем кресле-качалке и глядя на пятнистый закат в кронах деревьев. – Земля еще поглощает удар. К тому же, из последних известий мы знаем, что южное полушарие – не говоря уж о большей части Азии – затянуто сплошной облачностью, и, возможно, уже навсегда. Наслаждайся безоблачным небом и солнцем, Питер. Радуйся, пока есть возможность.

Однако я уже почти все прочла, но больше ничего не обнаружила. Читая запись «сеанса» номер двадцать один, датированную вчерашним днем — то есть воскресеньем, когда он улизнул от нас на стадионе «Форд Филд», — я почувствовала, что Грэм теряет самообладание. Хорошо. Замечательно. Однако после его последних произнесенных в тот день слов у меня мурашки бегут по коже.

Как будто его сейчас могло что-то радовать. Они с Дианой собирались поехать в Англию – их первый долгий совместный отпуск после свадебного путешествия, – когда Эллен поступит в университет.

«Она знает слишком много».

Эллен, подумал он. Его дочь, которая только-только пришла в себя после разрыва с ее первым настоящим бойфрендом и снова начала улыбаться.

— Он собирается ее убить, — говорю я.



А затем я дохожу до последней записи, датированной сегодняшним днем, то есть первым октября.

В это прекрасное постапокалиптическое лето Робинсон каждый день прикреплял поводок к ошейнику Гэндальфа (он понятия не имел, как звали пса до шестого июня; тот явился к нему в ошейнике, на котором висел только жетон о прививке, сделанной в штате Массачусетс), и они шли на прогулку: две мили до весьма недешевого пансионата, где сейчас остался один-единственный обитатель, Говард Тимлин.

93

Диана однажды назвала эту дорогу раем для ландшафтных фотографов. Большая ее часть проходила по обрывистому берегу озера, за которым, милях в сорока, виднелся Нью-Йорк. Там был один очень крутой поворот, рядом с которым даже поставили знак: ВОДИТЕЛЬ, СЛЕДИ ЗА ДОРОГОЙ! Разумеется, дети, приезжавшие сюда на лето, окрестили его Поворотом мертвеца.

«Сеансы Грэма» Запись № 22 1 октября 2012 года

«Лесные просторы» – до Конца света это был частный и весьма недешевый пансионат – располагались примерно в миле от поворота. В главном здании, отделанном диким камнем, когда-то работал ресторан с потрясающим видом из окон, пятизвездочным шеф-поваром и «пивным буфетом», укомплектованным тысячью сортами пива. («Большинство из них пить невозможно, – сказал Тимлин. – Уж поверь мне на слово».) Вокруг главного корпуса, на отдельных лесистых участках, располагалось две дюжины живописных «коттеджей»; некоторыми из них владели крупные корпорации – до того, как шестое июня положило конец любым корпорациям. В начале лета большинство коттеджей пустовало, и в безумные дни, что последовали за шестым июня, те немногие отдыхающие, что успели приехать в «Лесные просторы», сбежали в Канаду, где, по слухам, не было радиации. (Тогда еще оставался бензин, и можно было сбежать.)

Я не… я не хотел этого для тебя, Мэри. Я не хотел этого для нас. Ты должна мне поверить. Пожалуйста, скажи мне это — скажи, что ты веришь тому, что я сейчас говорю. Все это время я лгал тебе. Лгал самому себе, убеждая себя, что с тобой я мог бы быть другим и что все могло бы быть по-другому. Но, пожалуйста, поверь мне сейчас. Пожалуйста, поверь мне, что, если бы я встретил тебя раньше, все было бы по-другому и я изменился бы. Я знаю, что изменился бы. Изменился бы ради тебя, Мэри.

Владельцы «Лесных просторов», Джордж и Эллен Бенсоны, остались. Остался и Тимлин, который был разведен и бездетен, то есть оплакивать ему было некого, и он хорошо понимал, что истории о Канаде – наверняка небылицы. Потом, в начале июля, Бенсоны приняли снотворное и улеглись в постель под Бетховена, который звучал на проигрывателе, работавшем от батареек. Тимлин остался один.

Но сейчас уже слишком поздно, и я не могу позволить тебе… Нет, Мэри, я не могу. Я сожалею об этом — сожалею так, как ни о чем не сожалел за всю свою жизнь. Откровенно говоря, раньше я никогда ни о чем не сожалел, а теперь вот сожалею, потому что ты открыла во мне кое-какие качества, и мне хотелось бы дать им возможность проявиться и хотелось бы изучить их вместе с тобой. Я знаю, что мы смогли бы это сделать, и все было бы в порядке. Пожалуйста, пойми, Мэри, что у меня нет выбора. Пожалуйста! Я не могу этого не сделать, потому что, хотя ты, возможно, тоже полюбила меня в ответ на мою любовь, они найдут тебя и заставят рассказать обо мне все, а я не могу позволить им поступить так с тобой. Если бы я мог сейчас оставить тебя в покое, я бы именно так и поступил, но я не могу. У меня нет выбора. Ты понимаешь это, да? У меня нет выбора. Я тут бессилен.

– Все, что ты видишь – мое, – сказал он Робинсону, сделав широкий жест рукой. – И когда-нибудь станет твоим, сынок.

Они уже идут сюда за мной, Мэри, и они наверняка расскажут тебе обо мне всякую всячину. А я не могу позволить тебе выслушивать их, потому что они представят все более ужасным, чем оно есть на самом деле. Да, именно так они и поступят, а я им этого позволить не могу. Я предпочитаю, чтобы ты запомнила меня как человека, который любит тебя, потому что я и в самом деле люблю тебя, Мэри. Я клянусь тебе, что и в самом деле люблю тебя и что во мне проснулась способность любить благодаря тебе.

Ты не будешь любить меня, если услышишь то, что они расскажут обо мне. Ты не будешь любить меня, если узнаешь правду. Думаю, ты никогда и не полюбила бы меня, если бы знала правду. Нет, не полюбила бы. Никто не полюбил бы меня! Ну как они смогли бы меня полюбить? Как кто-нибудь смог бы… А теперь тихо, Мэри. Тихо.

Во время этих ежедневных прогулок в «Лесные просторы» Робинсону становилось чуть-чуть полегче, его горе и ощущение полной растерянности слегка унимались; яркий солнечный свет зачаровывал. Гэндальф обнюхивал каждый куст и пытался пометить их все. Он храбро лаял, когда из леса доносились какие-то звуки, правда, при этом старался держаться поближе к Робинсону. Поводок нужен был исключительно из-за мертвых белок и бурундуков. Гэндальф не пытался их метить, он пытался их съесть.

Я к тебе неравнодушен, Мэри, моя дорогая, дорогая Мэри Лэйни, и я всегда буду любить и помнить тебя, и этого должно будет хватить. Пожалуйста, пойми, моя милая Мэри. Пожалуйста, пойми, что я делаю это из любви и что мне очень хотелось бы, чтобы все было по-другому. Эх, ну почему это не может быть по-другому? Почему они не могут просто оставить меня в покое и дать нам шанс стать другими, стать лучше?

Дорога, ведущая к «Лесным просторам», была ответвлением проселочной дороги, где стоял дом Робинсона и где он теперь жил один. Когда-то дорогу к пансионату закрывали ворота, охраняющие проход от любопытствующих зевак и нищебродов вроде него самого, но сейчас ворота уже не запирались. Около полумили дорога вилась по лесу, где косой тусклый свет, проникавший сквозь кроны деревьев, казался почти таким же древним, как вековые сосны и ели, потом она огибала четыре теннисных корта и поле для гольфа и заворачивала за конюшню, где лошади теперь лежали мертвыми в своих стойлах. Коттедж Тимлина располагался на дальней – по отношению к главному зданию – оконечности территории. Скромный домишко с четырьмя спальнями, четырьмя ванными, джакузи и собственной сауной.

Теперь же у нас ничего не остается, и я не могу позволить им причинить тебе боль или настроить тебя против меня. Я не позволю никому уничтожить то, что у нас с тобой было. Не позволю.

– Зачем тебе четыре спальни, если ты живешь один? – однажды спросил Робинсон.

А теперь спи, моя дорогая, моя милая принцесса. Спи и носи меня в своем сердце — как я всегда буду носить тебя в своем.

– Мне самому столько не надо, – ответил Тимлин. – И никогда не было надо. Но здесь все коттеджи на четыре спальни. Кроме «Наперстянки», «Тысячелистника» и «Лаванды». Там спален пять. А у «Лаванды» еще и дорожка для боулинга. Со всеми удобствами. Но когда я ездил сюда ребенком, с родителями, у нас туалет был на улице. Честное слово.

Обещаю тебе, что вскоре мы встретимся снова.

Когда приходили Робинсон с Гэндальфом, Тимлин обычно сидел в кресле-качалке на широкой открытой веранде своего коттеджа под названием «Вероника», читал книгу или слушал музыку на айпаде. Робинсон спускал Гэндальфа с поводка, и пес – обычная дворняга без каких-либо узнаваемых признаков породы, не считая явных ушей спаниеля – мчался вверх по ступенькам, чтобы получить причитавшуюся ему порцию ласки. Погладив Гэндальфа, Тимлин легонько тянул его за серо-белую шерсть в разных местах и, убедившись, что шерсть сидит крепко и проплешин нет, всегда говорил одно и то же: «Замечательно».

94

— Мэри Лэйни, — говорит Букс в портативную рацию, а затем произносит фамилию по буквам.



Я сижу на полу крытого грузовика спецназа со своим лэптопом и просматриваю сведения о регистрации автомобилей в Пенсильвании и об уплате поимущественного налога.

В тот погожий денек в середине августа Гэндальф поднялся на веранду лишь на пару секунд, быстро обнюхал ноги Тимлина и тут же спустился с крыльца и побежал в лес. Тимлин поприветствовал Робинсона, подняв руку ладонью вперед, как индеец из старого фильма. Робинсон ответил тем же.

— В Питтсбурге и его окрестностях есть четыре Мэри Лэйни, — говорю я.

– Пиво будешь? – спросил Тимлин. – Холодное. Только что вытащил его из озера.

— Мы всего лишь предполагаем, что эта женщина живет в Питтсбурге или рядом с ним.

— Она наверняка живет где-то недалеко, — говорю я. — Что бы он с ней ни сотворил, он успел вернуться сюда и сделать очередную запись, прежде чем исчезнуть.

– Сегодня опять что-нибудь вроде «Старого пердуна» или «Зеленого змия»?

— Возможно, он убил ее прямо здесь, в своем доме, — говорит Букс.

— Не говори этого. Не говори, что он ее убил.

– Ни то, ни другое. В чулане нашелся ящик «Будвайзера». Король всех пив, как ты, наверное, знаешь. Я его экспроприировал.

— Судя по его записи, именно это он и собирался сделать, Эм.

— Подожди, — говорю я, отрывая взгляд от экрана компьютера. — Ее возраст. Она ведь упоминала о своем возрасте, правильно? По-моему, она говорила, что ей тридцать семь лет, да?

– В таком случае, с удовольствием выпью.

— Похоже… что… именно так. — Букс просматривает записи, в которых фигурирует столь любимая Уинстоном Грэмом Мэри. — Да, тридцать семь. Значит, она родилась в тысяча девятьсот семьдесят пятом году. Или же в конце тысяча девятьсот семьдесят четвертого.

Тимлин поднялся кряхтя и пошел в дом, с трудом переставляя ноги. Артрит совершил внезапное вероломное нападение на его бедра, объяснил он Робинсону, и, не останавливаясь на достигнутом, решил предъявить права и на лодыжки. Робинсон никогда не спрашивал, сколько Тимлину лет. С виду – лет семьдесят пять. Его худощавое тело давало все основания предположить, что старик в свое время следил за собой и занимался спортом, но сейчас он уже терял форму. Сам Робинсон был в прекрасной физической форме, никогда в жизни он не чувствовал себя лучше, и в этом-то и заключалась злая ирония судьбы, если учесть, что у него не осталось почти ничего, ради чего стоит жить. Тимлину он точно не нужен, хотя тот всегда принимает его радушно. В это странно прекрасное лето он нужен только Гэндальфу. И это нормально, потому что пока достаточно и Гэндальфа.

Я перескакиваю в компьютере на базу данных Департамента здравоохранения штата Пенсильвания.

— Если она родилась в Пенсильвании, то она будет… Ага, вот! Вот оно: Аллентаун, штат Пенсильвания, Мэри… Черт, это не Мэри Лэйни. Это Марти Лэйни.

Просто парень и его пес[1], подумал он.

— Ты уверена?

— Ну конечно я уверена, — сердито отвечаю я. — Я пока что могу увидеть разницу между «Марти» и «Мэри».

— Возможно, это ее брат.

Упомянутый пес явился из леса в середине июня, тощий и грязный, с репьями в шерсти и с глубокой царапиной на морде. Робинсон лежал в гостевой спальне (потому что не мог спать в постели, которую они делили с Дианой), страдая бессонницей из-за своего горя и глубокой депрессии, осознавая, что он медленно, но верно склоняется к тому, чтобы сдаться и покончить с этой жизнью. Еще пару недель назад он назвал бы подобный подход проявлением трусости, но с тех пор он узнал несколько неоспоримых фактов. Боль не проходит. Скорбь не проходит. К тому же жить ему в любом случае осталось недолго. Чтобы это понять, достаточно просто вдохнуть запах животных, разлагающихся в лесу.

— Возможно. Давай продолжать искать.



Я роюсь в базах данных, в которых содержатся сведения о поимущественном налоге и номерах карточек социального страхования, и делаю перекрестную ссылку на базы данных, в которых можно узнать о криминальном прошлом граждан. Эта Мэри ведь когда-то была алкоголичкой, а потому у нее, возможно, имелись проблемы с законом.

Он услышал, как кто-то скребется в дверь, и сначала подумал, что это может быть человек. Или медведь, почуявший запах еды, хранившейся в доме. Тогда генератор еще работал, и горели садовые фонари, освещавшие двор, и когда Робинсон выглянул в окно, он увидел маленькую серую собачку. Она то скреблась в дверь, то пыталась улечься на крыльце. Когда Робинсон открыл дверь, собачка сперва отшатнулась, прижав уши к голове и поджав хвост.

Ничего. Четыре Мэри Лэйни, живущие в Питтсбурге или же его окрестностях, всегда были законопослушными гражданками.

— Ну хорошо, проверим по сведениям об уплате налогов, — говорю я. — Департамент налогов и сборов… Департамент налогов и сборов…

– Давай заходи, – сказал Робинсон. – И быстрее, а то комаров напустишь.

Сведений об уплате налогов полным-полно. Все, что мне нужно для начала, — это дата рождения. Возможно, она родилась не в Пенсильвании, но налоги платит здесь.

Четыре Мэри Лэйни с четырьмя датами рождения появляются на моем экране.

Он налил в миску воды, и песик принялся жадно лакать. Потом Робинсон открыл банку консервированного рагу с солониной, и приблуда съел все подчистую. После импровизированной трапезы Робинсон попытался его погладить, надеясь, что пес его не укусит. Пес его не укусил, а облизал ему руку.

— Дата рождения — двадцать второе июня девяносто четвертого года, — говорю я. — Дата рождения — тринадцатое мая восемьдесят второго года… Дата рождения — двадцать седьмое мая шестьдесят девятого года… Дата рождения…

Я даже подпрыгиваю на полу грузовика.

– Будешь Гэндальфом, – сказал Робинсон. – Гэндальфом Серым. – А потом разрыдался. Он пытался сказать себе, что смешон со своими слезами, но он не был смешным. В конце концов пес – живая душа. Робинсон был уже не один в доме.

— Дата рождения — одиннадцатое июля семьдесят пятого года!

Букс кивает:



— Это и есть наша Мэри?

— Подожди-ка, подожди. Дай я проверю декларацию о выданной зарплате и уплаченных с нее налогах, которую подавал ее работодатель.

– Так что там с твоим мотоциклом? – спросил Тимлин.

«Пожалуйста, пусть это будет бар или ресторан — ну, какое-нибудь место, где нанимают на работу барменшу!»

— Да! — вскрикиваю я. — В качестве ее работодателя фигурирует спорт-бар «Эрнис».

Они открыли по второй банке пива. Когда Робинсон допьет эту банку, они с Гэндальфом начнут собираться домой. Путь был неблизкий, как-никак две мили. Робинсон хотел выйти пораньше; с наступлением сумерек начинали зверствовать комары.

— Ну вот и наша тридцатисемилетняя барменша! — Букс хватает свою портативную рацию. — Это Букмен. Мне нужны вертолеты. Поднимите на ноги отряд по спасению заложников. Мы выяснили, где нужно искать.

— Я еду с тобой, — заявляю я Буксу, отталкивая его в сторону и выпрыгивая из грузовика еще до того, как он успевает что-то ответить. — Она все еще жива, — говорю я. — Она должна быть еще живой.

Если Тимлин прав, подумал он, то взамен кротких землю унаследуют кровопийцы. При условии, что на земле вообще останется кровь для питья.

95

Автодорога № 85 штата Пенсильвания, проходящая через городок Киттаннинг, была перекрыта на полмили в обе стороны от дома, принадлежащего Мэри Лэйни. На другой стороне улицы, напротив этого дома, имеется свободное пространство, которое вполне подходит для безопасного приземления вертолетов. Бойцы Национальной гвардии уже окружили дом. Пожарные автомобили стоят в ожидании на расстоянии менее сотни ярдов от дома. Бойцы отряда по спасению заложников выскакивают из одного из вертолетов и поспешно о чем-то совещаются. Нам предстоит провести, в общем-то, спасательную операцию, и мы не можем позволить себе действовать опрометчиво, имея дело с таким типом, как Уинстон Грэм. Он умудрялся ускользать от нас не раз, когда нам казалось, что он уже почти у нас в руках. Ему все время удавалось нас обхитрить. Да, его последние слова в «сеансах Грэма» звучат так, как будто он расстается с ней («Обещаю тебе, что вскоре мы встретимся снова»), но он вполне может поджидать нас в доме Мэри Лэйни. Я не стала бы исключать такой вариант.

– Аккумулятор сдох, – сказал Робинсон. А потом: – Жена взяла с меня слово, что я продам мотоцикл, когда мне исполнится пятьдесят. Она говорила, что после пятидесяти реакции уже не те, чтобы гонять на мотоцикле.

Букс подбегает к бойцам отряда по спасению заложников и о чем-то говорит с ними. Передо мной, за автодорогой № 85, простенький двухэтажный дом с крутой крышей, крытой чем-то вроде гонта[59] и выкрашенной в небесно-голубой цвет с белой окантовкой. Он расположен на небольшом холме. К его главному входу ведет выложенная камнем дорожка.

– И когда тебе исполняется пятьдесят?

Бойцы Национальной гвардии штата Пенсильвания, выставив перед собой автоматы, ведут наблюдение за домом. Два бойца отряда по спасению заложников пересекают улицу с лестницей и приставляют ее к стене дома. Когда наступит соответствующий момент, они заберутся по ней на выступ, нависающий над главным входом, и это позволит им вломиться через окна на второй этаж, как только начнется штурм дома.

Но пока по этой лестнице никто никуда не забирается. Я смотрю на свои часы. Уже восьмой час.

– На будущий год, – ответил Робинсон. И рассмеялся над этой нелепой мыслью.

— Отправляйте «Кевина», — командует Букс.

– Утром у меня выпал зуб, – сказал Тимлин. – Может быть, в моем возрасте это нормально, но…

— Это займет слишком много времени, — говорю я. — Возможно, она сейчас там уже умирает.

Букс кивает, но ничего не говорит.

– А крови нет, когда ходишь в сортир?

— Букс, возможно, она…

— У меня нет на это времени, Эмми.

Тимлин – почетный профессор, который вплоть до прошлого года вел семинары по американской истории в Принстонском университете – говорил ему, что это один из первых признаков прогрессирующего радиационного заражения, а уж он-то знал побольше, чем Робинсон. Робинсон же знал только то, что его жена с дочерью были в Бостоне, когда яростные мирные переговоры в Женеве докатились до ядерной вспышки пятого июня, и жена с дочерью все еще были в Бостоне на следующий день, когда мир покончил с собой. Почти все восточное побережье, от Хартфорда до Майами, выгорело дотла.

— У Мэри нет времени.

– Сошлюсь на пятую поправку и промолчу, – сказал Тимлин. – А вот и твой песик вернулся. Кстати, проверь ему лапы, а то он прихрамывает. Кажется, задняя левая.

— Послушай меня: кто знает, что он приготовил там для нас? Его собственный дом воспламенился, когда мы близко подобрались к нему. Я не стану так рисковать жизнью наших людей. Сначала мы проверим, нет ли там взрывных устройств, и если все чисто…

Они не нашли ни одной занозы в лапах Гэнфальфа, но когда Тимлин легонько потянул его за шерсть на крестце, оттуда вырвался целый клок. Гэнфальф, похоже, ничего и не почувствовал.

— А что, если к тому времени она умрет, Букс? Мы можем спасти ее, но мы выжидаем и следуем каким-то там инструкциям…

– Нехорошо, – сказал Тимлин.

— Дело не только в инструкциях. Просто нужно поступать правильно. Ты хочешь, чтобы несколько агентов погибли из-за того, что я не принял элементарных мер предосторожности? Я отвечаю за их жизнь.

– Может быть, это чесотка, – сказал Робинсон. – Или стресс. У собак так бывает: шерсть вылезает при стрессе.

— Она — наш самый лучший шанс схватить Грэма.

– Может быть. – Тимлин смотрел на запад, на дальнюю сторону озера. – Сегодня будет красивый закат. Хотя, конечно, они теперь все красивые. Как в тысяча восемьсот восемьдесят третьем, когда извергся Кракатау. Только сейчас рвануло на десять тысяч Кракатау. – Он наклонился и погладил Гэндальфа по голове.