А вокруг сияли, звезды – крупные и куда более яркие, чем когда смотришь на них из старушки Америки.
Ночь прошла. В красно-кирпичном доме недалеко от Москвы все выглядело совсем по-другому. Как будто и не собирались там странные люди, не было никаких магических обрядов, не струился над жаровней синеватый дымок и черноволосая ведьма не раскачивалась в такт словам древнего заклинания. Сказки все это, граждане.
Вскоре у иллюминаторов образовалось настоящее столпотворение. Малышня теребила родителей, родители, приговаривая: «Сейчас, сейчас, детка», глазели в космос и отпускали глупые замечания. Мне это надоело. Я уселся в кресло, пристегнул один ремень, чтобы не взлететь ненароком, и погрузился в раздумья. Знаете, а ведь испытываешь какую-то гордость при мысли о том, что родился на такой большой живописной планете. Как выяснилось, я все-таки многого на ней не успел повидать, несмотря на путешествия во время уроков географии, скаутский поход по Швейцарии и каникулы, проведенные с Джорджем и Анной в Сиаме.
Комната, освещенная солнцем, казалась уютной и мирной. Дородная, все еще красивая женщина средних лет сидела за столом. В руках у нее была колода карт и сейчас она сосредоточенно раскладывала их в строгом, ей одной ведомом порядке.
И теперь у меня уже не будет возможности наверстать упущенное. От этой мысли как-то взгрустнулось.
Пасьянс, что ли?
Из задумчивости меня вывел знакомый голос:
Нет, вряд ли. Слишком уж она была серьезна. Да и карты совсем не напоминали те, которыми режутся в «подкидного дурака». Да и бормотала эта женщина что-то непонятное:
– Уильям, мальчик мой, ты чего приуныл? Поташнивает?
— Добрый и строгий человек… Это хорошо. Подарок… Значит, талисман перейдет из рук в руки так, как нужно. Предательство… Катастрофа, скорее всего пожар… Люди, люди, что же вы с собой делаете!
Пижон Джонс! Убейте меня зонтиком! Знал бы я, что он собирается эмигрировать, я бы дважды подумал, прежде чем трогаться в путь. Я спросил, откуда он, черт побери, взялся.
– Оттуда же, откуда и ты, естественно. Я задал тебе вопрос.
Прежде чем перевернуть последнюю карту, она помедлила. Очень важно, кто будет Посланником. Наконец, перевернув ее, женщина улыбнулась. «Дочь огненного меча», — прошептала она.
Я проинформировал его, что меня не тошнит, и поинтересовался, что навело его на такую мысль. В ответ он схватил меня за руку и, рассмеявшись, показал на красное пятнышко от укола. Я с силой выдернул руку. Он снова засмеялся и сунул мне под нос свою руку, на которой горело такое же пятнышко.
На карте была изображена молодая девушка с огненно-рыжими волосами, легко, без всякого усилия удерживающая разъяренного льва. Волосы ее были заплетены в короткую косу, правая рука и правая грудь обнажены, над головой витал знак бесконечности.
Значит, все правильно. Остается только ждать ночи.
– Не суетись, дружище, – сказал он. – Как видишь, от этого не застрахованы даже лучшие из лучших. – И добавил: – Пошли прошвырнемся, пока нас опять не пристегнули.
Я согласился. Вряд ли я выбрал бы его в друзья, но все-таки, что ни говори, знакомое лицо. Мы добрались до люка, ведущего на соседнюю палубу. Я начал спускаться, но Джонс остановил меня:
Кате не удалось выспаться, о встала она очень рано. Утро было теплым и ласковым, впереди длинный интересный день, что еще нужно человеку?
– Давай сходим в рулевую рубку!
Она быстро натянула джинсы, тонкий свитерок, навела легкий макияж и позавтракала перед включенным телевизором. Со времени смерти родителей Катя так и не привыкла есть в одиночестве, а такая компания все же лучше, чем никакой.
– Чего? Так нас туда и пустили!
На экране развеселые девушки то признавались в вечной любви какому-то бухгалтеру, то собирались навсегда покинуть пределы нашей необъятной родины.
– Попытка не пытка. Айда!
Мы развернулись и двинулись по короткому проходу, в конце которого маячила дверь с надписью: «Рубка управления. Вход воспрещен». Кто-то внизу приписал:
Сбегая по лестнице, Катя напевала себе под нос привязавшуюся мелодию: «Америкен бой, уеду с тобой, уеду с тобой, Москва, прощай…»Да уж, Америкен бой — воплощенная мечта всех московских кошелок. Конечно, среди них действительно попадаются неплохие люди. Катя вспомнила Тома Хартли, который приезжал к ним на фирму еще перед Новым годом. Том был приятный парень, Катя чувствовала, что очень нравится ему, но тогда у нее уже был Вадим. И потом… Ей совершенно не хотелось пополнять ряды дешевых русских красоток, глядящих жадными глазами на каждого заезжего кавалера. Может, у него дома жена и пятеро детей, так почему бы не развлечься в деловой поездке? Тем более, что в Москве предложение по этой части намного превышает спрос. Да Бог с ним, с Томом, себя упрекнуть ей не в чем, а за других она не отвечает. И вообще, лучше не заводить романов на работе, так жить проще.
«Это к тебе относится. Понял?»
На Измайловской ярмарке Катя быстро нашла подарок для подруги. Массивный браслет в виде китайского дракона с бирюзой во рту наверняка приведет ее в восторг.
А ниже:
Времени оставалось еще много и Катя решила просто прогуляться по рядам, тем более, что вокруг было много интересного.
«Да неужели?»
Среди прочих безделушек Катя увидела серебряный медальон удивительной красоты. Она и сама не могла бы объяснить, почему он ей так понравился, но сочетание причудливо изогнутых завитушек и затейливой гравировки выглядело на редкость законченным и гармоничным. Это была та вещь, которую ей действительно хотелось иметь. Катя взяла медальон в руки, любуясь совершенством формы. Какая жалость, что больше нет денег! За такую прелесть наверняка запросят много. Катя искоса взглянула на продавца — седого, грузного, бедно одетого пожилого человека. Его глаза, плавающие за толстыми линзами очков, показались ей добрыми и печальными. «Бедненький… Трудно, наверное, сейчас прожить. И вид у него такой интеллигентный… Мой папа был такой же. Каково ему теперь стоять на рынке! Ну, ничего, я заплачу, сколько он скажет, лишь бы согласился отложить эту штуку хотя бы на полчаса. Вот только сейчас примерю ее…»
Джонс подергал за ручку. Дверь была заперта. Рядом торчала какая-то кнопка, он нажал – и дверь широко распахнулась. Прямо перед нами стоял человек с двумя нашивками на воротнике. За ним сидел другой, постарше, с четырьмя нашивками.
Катя накинула себе на шею тонкую цепочку. Медальон показался ей странно-теплым, как будто перед этим кто-то долго держал его в руках. Но главное… От мысли, что его придется снять и отдать обратно, Кате стало не по себе.
– Кто это, Сэм? – спросил сидевший. – Скажи им, что они не на базаре.
Налюбовавшись, она подняла руки, чтобы снять медальон. Но прядь ее вьющихся волос непонятным образом накрепко переплелась с цепочкой. Покраснев от смущения, Катя тянула и дергала изо всех сил. Продавец сочувственно наблюдал за ней.
– Чего вам надо, ребята? – осведомился первый.
– Сэр, простите, нас очень интересует астронавигация, – выпалил Джонс. – Вы позволите нам войти?
Сергею Петровичу было жаль эту рыженькую симпатичную девушку. У бедняжки был такой вид, будто она вот-вот заплачет. Ее волосы действительно запутались крепко, а предложить свою помощь он не решался. За годы одиночества он совсем отвык от общения с людьми, да и чувствовал себя сегодня далеко не лучшим образом. Болела голова, перед глазами мелькали мушки.
Я понял, что сейчас нас выставят вон, и уже повернулся, когда старший вдруг сказал:
Только его болезненным состоянием и можно объяснить то, что случилось дальше. Все окружающее куда-то исчезло. Солнечное майское утро вдруг превратилось в серые сумерки. С расстроенного лица незнакомой девушки на него смотрели глаза сына. Как будто его мальчик, убитый десять лет назад, на краткий миг вернулся обратно.
– Черт с ними, Сэм, пускай заходят!
Вернулся, чтобы попросить о чем-то.
Младший пожал плечами:
Все это продолжалось несколько секунд, не больше. Вокруг так же шумел базар, солнце светило еще ярче, а девушка так же безуспешно пыталась снять медальон.
– Как скажете, шкипер.
— Извините, я сейчас, — бормотала она.
– Держитесь за что-нибудь, – приказал капитан, когда мы вплыли внутрь. – Не бултыхайтесь перед глазами. И чтобы ничего не трогали, иначе уши отрежу. А теперь докладывайте – кто такие?
Сергей Петрович принял решение. В конце концов, пенсия уже скоро, а денег ему с собой в могилу не брать.
Мы представились.
— Скажите, деточка, вам нравится эта вещь?
– Рад познакомиться, Хэнк. И с тобой тоже, Билл, – сказал капитан. – Приветствую вас на борту.
— Да, очень, я обязательно куплю, только домой схожу за деньгами.
Он протянул руку и коснулся рукава скаутской формы, который опять выполз наружу.
— Знаете, что? Давайте сделаем так. Я хочу, чтобы вы взяли и носили этот медальон, а о деньгах говорить не будем.
– Что это у тебя, сынок?
— Ну, как же… Я так не могу.
Я покраснел и рассказал, как меня пропускали через контрольный пункт.
— Можете, можете, деточка. Сделайте приятное старому человеку. Носите на здоровье и будьте счастливы.
Сергей Петрович быстро собрал свой товар и поспешил уйти с рынка. У него больше не было сил.
– Хотел контрабандой провезти, да? – усмехнулся капитан. – Слышь, Сэм, он таки заставил нас взять незаконный груз! Выпьешь чашку кофе, сынок? Оба они жевали бутерброды и пили кофе – не из чашек, разумеется, а из пластиковых бутылочек с сосками, словно младенцы. Я отказался. Укол мисс Эндрюс свое действие оказал, но рисковать мне не хотелось. Хэнк Джонс тоже отказался от кофе.
Но, в то же время, впервые за много лет, он чувствовал себя почти счастливым.
Иллюминатора в рубке не было. Его заменял большой телеэкран, расположенный прямо на носу, но он был выключен. Да-а, подумал я, видела бы миссис Тарбаттон, что капитан даже не смотрит, куда мы летим! И, похоже, его это не колышет.
Как будто в недалеком будущем ему предстояло что-то хорошее.
Я спросил про иллюминаторы. Это только для пассажиров, объяснил капитан.
– На кой мне иллюминатор? – продолжил он. – Высунуть голову и высматривать дорожные знаки? Все, что надо, мы видим и без него. Сэм, вруби парнишкам видео.
– Слушаюсь, шкипер.
Катя отправилась домой. Она была очень смущена и недовольна собой. «Неудобно как-то получилось. Он такой старенький, интеллигентный и беззащитный, а я — нахалка. Надо будет обязательно вернуться и заплатить,» — думала она.
Второй пилот подплыл к своему креслу и принялся нажимать на кнопки. Надкушенный бутерброд повис в воздухе.
Дома Катя переоделась в модное удлиненное платье из «вареного» шелка. Если они с Вадимом пойдут вечером куда — нибудь ужинать и танцевать, то джинсы будут явно неуместны.
Я огляделся по сторонам. Рубка была круглая, сплюснутая к носу. Два вместительных пилотских кресла спинками упирались в переборку, отделявшую рубку от пассажирского салона. Почти все пространство между креслами занимал компьютер.
«Голубой цвет мне, кажется, к лицу, — размышляла она перед зеркалом, — хотя, зеленый, наверное, был бы лучше».
Кресла, а вернее койки, отличались от пассажирских: неправильной формы, подогнанной под человеческое тело; голова, спина и колени лежащего приподняты, как на больничной кровати; по бокам подлокотники, чтобы не уставали руки на пульте управления. А сам пульт изгибался дугой, чтобы пилот мог видеть показания приборов, даже когда ускорение пригвоздит его к креслу.
Экран осветился, и на нем появилась Земля.
Сергея Петровича она, конечно, не застала, хотя и долго бродила по рядам. «Ничего, в следующий раз приду. Он, наверное, тут часто стоит,» — успокоила себя Катя.
– «Вид сзади», – пояснил второй пилот. – Снято камерой, установленной на корме. У нас они понатыканы со всех сторон. Теперь посмотрим «вид спереди». Но вид не впечатлял: несколько крошечных точек, символизировавших звезды, и больше ничего. Хэнк заявил, что в иллюминаторе звезды выглядят куда внушительнее.
Конечно же, она ошибалась. Больше им встретиться уже не пришлось.
– Да ведь экран-то не предназначен для того, чтобы разглядывать звезды, – сказал пилот. – Если нам нужно на них посмотреть, мы пользуемся небоскопом. Глядите!
Он улегся в кресло, нашарил за спиной какую-то трубку и, не поднимая головы, приложил ее к лицу так, что резина плотно прилипла к коже вокруг глаза. «Небоскопом», как я понял, они называли телескоп со встроенным перископом. Но поскольку пилот не предложил нам взглянуть в трубку, я вернулся к пульту. На нем была парочка радарных экранов, точно таких же как на самолетах и даже на вертолетах, и еще куча всяких приборов, назначения которых я не понял. Разгадал только несколько штук: вот, например, прибор для измерения скорости сближения, а это индикаторы температуры, массового соотношения, скорости выброса и так далее.
– Гляньте-ка сюда, – позвал нас второй пилот, щелкнув тумблерами. Одна из тусклых точек на экране ярко вспыхнула пару раз и погасла. – Это Супер-Нью-Йорк. Я навел на него локатор. В сущности, вы видите сейчас не телеизображение, а данные радара, выведенные на экран. – Он снова пробежался пальцами по кнопкам, и вспыхнула другая точка: два длинных световых сигнала, один короткий. – А здесь строят «Звездного скитальца».
Вадим непривычно суетился и прятал глаза. Таким Катя его никогда еще не видела.
– А где «Мейфлауэр»? – спросил Хэнк.
— Катюш, ты сейчас быстренько съездишь и вернешься. Тут совсем недалеко. А у меня это… Дела. Ты извини, ладно? Зато потом сходим куда-нибудь. Хочешь в «Арлекино»? Хочешь — пойдем. Да, и еще вот триста долларов, завтра какую-нибудь эдакую шмотку тебе купим. Ты же у меня умница. Сейчас Ринат приедет. Только ты ему про деньги не говори. Он что-то это… Ненадежен последнее время. Вот «дипломат», сама не открывай, там замок кодовый. Магомед знает.
– Не терпится, да? – Пилот опять принялся возиться с приборами. И вновь зажегся огонек у самого края экрана; он посылал по три световых сигнала с перерывами.
Слушая его болтовню, Катя с ужасом почувствовала, что все это ложь. В первый раз она посмотрела другими глазами на человека, которого любила. Она затеребила пальцами тонкую цепочку с медальоном, придумывая предлог, чтобы уйти.
Я сказал: что-то не похоже, чтобы мы к нему приближались.
Но она не успела, да, наверное, и не могла бы успеть. Звякнул дверной звонок. Вадим как будто даже обрадовался, что все кончилось и не надо больше притворяться.
– Мы идем в обход, – отозвался капитан. – Хватит с них, Сэм. Вырубай свой экран.
В машине Рината Катя все еще пыталась успокоить себя. Ехать пришлось долго, и она задремала. Ей снилось, что она снова маленькая, родители живы и все хорошо. По комнате развешана елочная мишура, отец поднимает ее высоко-высоко, под самый потолок, а она визжит и смеется. Папа высокий и сильный, а его добрые, любимые руки — самое надежное убежище. Потом он прижимает ее к себе крепко-крепко и шепчет на ухо: «Не дай себя обмануть, котенок. Не дай себя обмануть.»
Мы вернулись к капитану, который все еще дожевывал бутерброд.
— Вставай, приехали, — услышала она голос Рината.
– Ты «орел»? – спросил он меня, имея в виду скаутское звание. Я сказал, что да. Хэнк тут же добавил, что он тоже.
Катя медленно открыла глаза. Было уже темно, вокруг стоял высокий могучий лес. Большой красивый дом, окруженный забором показался ей каким-то зловещим.
— Ты иди, я тебя подожду.
– Сколько тебе стукнуло, когда присвоили «орла»? – поинтересовался капитан. Я сказал: тринадцать. Хэнк тут же добавил, что ему было двенадцать. Капитан побожился, что стал «орлом» в одиннадцать. Так я им и поверил! Значит, мы с Хэнком летим на Ганимед, сказал капитан; он нам завидует. Второй пилот заявил, что не понимает, чему тут завидовать.
Катя вышла из машины. Калитка оказалась отпертой. До дома ей оставалось пройти всего несколько шагов. Казалось, узенькая, аккуратно вымощенная плитами садовая дорожка жжет ей ноги сквозь подошвы легких летних туфелек.
– Сэм, – сказал капитан, – у тебя в душе ни капли романтики. Так и будешь паромщиком вкалывать до самой смерти.
Она поднялась на крыльцо, нажала кнопку звонка, где-то внутри дома простучали шаги… И дверь захлопнулась за ней.
– Ну и что? – возразил второй пилот. – Зато ночи я в основном провожу у себя дома, в постели.
Том летел в самолете. Вообще-то он не склонен был к абстрактным философствованиям, но сейчас думал о том, как легко стало в последние годы преодолевать огромные расстояния. Кто бы мог подумать во времена Колумба и Магеллана, что Землю можно будет обогнуть за несколько часов, дожевывая завтрак и размышляя о своих делах? И кто бы мог подумать всего несколько лет назад, что приехать в Россию можно будет легко и просто?
Капитан заметил, что пилотам вообще не следует жениться.
Преграды, созданные людьми, бывают сильнее океанов и гор.
– Вот я, например, – сказал он, – всю жизнь мечтал быть космонавтом дальнего плавания. И все было тип-топ, но меня взяли в плен пираты, и я упустил свой шанс. А к тому времени, когда появился новый шанс, я уже был женат.
Сейчас все по-другому. Расстояния сократились, а, главное, рушится незримая стена между людьми, которя делает их врагами и может в конце концов привести к мировой катастрофе, в которой не дано выжить никому.
– Вечно ты со своими пиратами! – проворчал второй пилот.
Я невозмутимо смотрел на них обоих. Взрослые уверены, что все, кто помладше, готовы проглотить любую чушь; я стараюсь их не разочаровывать.
Даже к своей безответной любви Том начал относиться иначе. Теперь он понял, что любовь — сама по себе дар Божий, и возможность любить — уже счастье. Том радовался, что снова увидит Катю. Пусть он ей не нужен, пусть она любит кого-то другого — это все не важно. Главное, что она есть, и спасибо ей за это. Оказывается, в любви нельзя быть собственником и эгоистом, отдавая, получаешь больше, а ревность выдумали идиоты.
– Н-да, от судьбы не уйдешь, – сказал капитан. – Вы, юные джентльмены, можете быть свободны. Нам с мистером Мейесом нужно еще уточнить кое-какие расчеты, не то посадим это корыто где-нибудь в южном Бруклине. Мы поблагодарили его и удалились.
Том был бы совершенно счастлив, если бы к его благостным размышлениям не примешивалась тревога за Катю. Бедная девочка, такая одинокая в этом жестоком мире. Теперь Том был готов на что угодно, лишь бы защитить и уберечь ее.
На палубе, расположенной ближе к корме, я отыскал отца и Молли с пигалицей.
– Где ты пропадал, Билл? – спросил отец. – Я весь корабль обшарил.
И как могло случиться, что ничтожное происшествие с кошкой на дороге подвигло обычного среднего американца к подобным рассуждениям?
– Я был в рулевой рубке, у капитана.
Чудны дела Твои, Господи.
Отец удивился, а пигалица скорчила рожу и процедила:
– Заливаешь! Туда никого не пускают.
— Значит, девочка, ты меня обмануть хотела, — Магомед уже был предупрежден о нехитром маневре Вадима, да и самому догадаться труда не составляло, — лоха нашла, да? А знаешь, чем за это расплачиваются?
У меня такое мнение, что девчонок нужно выращивать в больших темных мешках, пока они не повзрослеют и не поумнеют. А когда повзрослеют, можно выпустить их оттуда, – но лучше завязать мешок потуже и забросить подальше.
Катя забилась в угол дивана. Мысли метались у нее в голове, как маленькие испуганные зверьки. После того, как она услышала шум мотора удаляющейся машииы Рината, никакой надежды у нее уже не осталось. Значит, Вадим действительно подставил ее. Этих бандитов здесь человек пять, и она полностью находится в их власти.
– Умолкни, Пегги, – приструнила пигалицу Молли.
— Послушай, Магомед, отпусти меня, пожалуйста. Я ведь и правда не знала, что в «дипломате», — Кате казалось, что лучше оказаться одной в лесу среди ночи, чем оставаться в этом уютном и красивом доме. И она была совершенно права.
– Можете спросить у Хэнка, – обиделся я. – Мы вместе там были. Мы… Я оглянулся, но Хэнка и след простыл. Пришлось мне самому рассказывать о визите к капитану; я умолчал только о пиратах.
Магомед засмеялся.
Когда я закончил, пигалица заявила:
— Ваха, — обратился он к одному из своих приспешников, — ты еще видел таких наглых шлюх? Дешевая блядь, вон, грошовую безделушку на себя нацепила, и сама со всеми потрохами три рубля не стоит, а туда же, вы… Ладно, пора кончать это базар, держите ее.
– Я тоже хочу в рубку.
Двое дюжих молодцов легко подхватили ее под локти, поставили на ноги. Магомед рванул платье на плече.
Отец заметил, что вряд ли ее туда пустят.
— Ну, что, шлюшка, сама разденешься, или тебе помочь?
– Почему? – возмутилась пигалица. – Билла же пустили!
— Отпусти меня, я же ничего тебе не сделала!
Молли попыталась ее угомонить:
– Билл – мальчик, и он старше тебя.
Пигалица надулась и сказала, что это несправедливо. Где-то она была права, конечно, но так уж устроена жизнь.
Хлесткий удар в лицо отбросил ее к стене. Катя ощутила во рту соленый привкус собственной крови. Она поняла, что своим робким сопротивлением только раззадорила бандитов, и теперь ей уже не спастись. Вместе с отчаянием к ней пришла неожиданная смелость. Когда нечего терять, уже нечего бояться, не так ли? Глаза ее заволокло багровой пеленой. Страх куда-то пропал, и только ярость рвалась наружу.
– Ты можешь гордиться, Билл, – сказал отец. – Тебя ведь развлекал не кто иной, как знаменитый капитан Делонпре.
Никто не заметил, что серебряный талисман у Кати на груди вдруг засветился странным голубоватым светом.
– Ну и?
— Гады, сволочи, чтоб вам сгореть! — в отчаянии закричала она.
– Может, ты по молодости и не знаешь: в свое время он пробрался на один из кораблей – они управлялись роботами и перевозили ториевую руду с Лунных копей – и накрыл целую банду грабителей, называвших себя «Рудными пиратами».
Что произошло дальше, никто так и не понял. Катя вытянула вперед левую руку, защищаясь от новых ударов. Потом на ее ладони появилось небольшое белое пятно. В полумраке комнаты оно сверкало и переливалось перламутровыми отблесками. Пятно быстро превратилось в яркий, ослепительно-белый луч. Он ударил в голову Магомеда, прошел сквозь стену, оставив в ней огромную обугленную дыру. В соседнем помещении раздался взрыв, и пламя забушевало вокруг.
Я разинул рот – и ничего не ответил.
На полу корчилось то, что еще недавно было Магомедом Ходжаевым. Наружных повреждений у него не было, но невиданный огонь словно пожирал его изнутри. Одежда на нем тлела, кожа на лице и руках быстро обугливалась и чернела, изо рта и ушей вырывались языки голубоватого пламени. Он все еще был жив и кричал, не переставая.
Мне хотелось поглядеть на «Мейфлауэр» в иллюминатор, но нам велели пристегнуться к креслам. Впрочем, я успел заметить станцию Супер-Нью-Йорк; «Мейфлауэр» вращался вокруг нее на 24-часовой орбите, и мы направлялись прямо к нему.
Не каждому удается попасть в ад еще при жизни.
Капитан Делонпре и впрямь был настоящим асом. Он не стал ходить вокруг да около, приноравливаться да маневрировать; он просто рванул вперед одним броском, точно рассчитав время, направление и величину ускорения. Как говорится в учебнике физики, «любая проблема корректировки орбиты, в принципе поддающаяся разрешению, может быть решена простым увеличением ускорения». При условии, конечно, что у пилота хватит умения. У нашего хватило. Когда закончились перегрузки, я взглянул через плечо в иллюминатор: вот он, «Мейфлауэр», как на ладони, большой, как жизнь, сияющий в отблесках солнечного света. Последовал еле заметный мягкий толчок, а потом динамик пропел:
Магомедовы подручные застыли в оцепенении. Никто из них не мог ни пошевелиться, ни открыть рот, не говоря уже о том, чтобы выбраться из горящего здания или попробовать спасти своего главаря.
Катя в последний момент успела увернуться от рухнувшей потолочной балки. Закрывая лицо руками, она бросилась к двери. Спасать своих мучителей Катя не собиралась. «Они-то меня не помиловали», — неожиданно зло и жестко подумала она.
– Стыковка окончена. Можете отстегнуть ремни.
Был страшный момент, когда Катя почувствовала, что не может справиться с дверным замком. «Неужели и я сгорю тут вместе с ними? Нет, черт возьми, нет! Я не хочу гореть тут заживо вместе с этими подонками! Не бывать этому!»
Я так и сделал. Приник к иллюминатору и воззрился на «Мейфлауэр». Ежу понятно, почему эта штука не может приземляться. У нее и крыльев-то нет, даже в зачаточном состоянии. И форма странная – почти идеальный шар, с одной стороны сужающийся в острый конус. С первого взгляда корабль не поразил меня размерами, пока я не врубился, что крохотная выпуклость, выглядывающая из-за шара, – это нос «Икара», который пришвартовался к «Мейфлауэру» с другого бока. Тут я по достоинству оценил размеры этого шарика; по его корпусу, словно мушки, ползали люди в скафандрах. Один из них кинул что-то, и в нашу сторону полетела тонкая змейка каната. Блямба на его конце, не успев коснуться корпуса «Бифроста», полыхнула алым кистевым разрядом; волосы у меня встали дыбом, по спине побежали мурашки. Какая-то женщина взвизгнула, мисс Эндрюс бросилась ее успокаивать, объясняя, что это всего лишь электрический разряд, пробежавший между двумя кораблями. С таким же успехом она могла сказать, что в корабль ударила молния: пассажирку ее объяснение явно не успокоило.
Наконец-то замок поддался ее усилиям и дверь распахнулась настежь. В комнату хлынул поток свежего воздуха, и пламя разгорелось с новой силой. Со звоном лопались стекла, дом Магомеда быстро превращался в огненную могилу для всех своих обитателей.
Катя выбежала из проклятого дома. С наслаждением она вдыхала полной грудью прохладный и чистый ночной воздух.
Сам-то я не испугался: любой салага, хоть немного кумекающий в радио или электронике, мог бы предсказать такой эффект.
И вовремя: взметая в небо целые фонтаны огненных искр со страшным треском рухнула крыша. Толстые бревна еще догорали, но, в общем, все было уже кончено. Не разбирая дороги, Катя бросилась бежать через лес, прочь от этого места.
Блямба на конце каната звякнула о корпус «Бифроста», потом между кораблями протянули еще один, более прочный линь, и нашу ракету стали медленно подтягивать к «Мейфлауэру», постепенно заполнившему собой весь иллюминатор. Громкоговоритель заскворчал и сообщил:
– Внимание! Всем приготовиться к высадке!
Ветки деревьев хлестали ее по лицу, колючий кустарик царапал ноги. Только сейчас Катя заметила, что ее руки сильно обожжены и покрыты волдырями. Боль и страх гнали ее вперед. Она боялась, что если остановится, то упадет и больше не сможет подняться. Катя проклинала себя за глупость, проклинала своего бывшего возлюбленного и вообще весь мир. Она не задумывалась о странном происшествии в доме Магомеда и о том, что явилась причиной страшной, мученической смерти пяти человек.
Мисс Эндрюс велела нам не торопиться; наконец подошла наша очередь, и мы двинулись на палубу, с которой загружались в «Бифрост». Отстали только миссис Тарбаттон и ее супруг, жарко спорившие о чем-то со стюардессой. Мы прошли через гибкий стальной цилиндр длиной около десяти футов
8 и очутились на борту «Мейфлауэра».
Полная луна вела ее за собой, как маяк. Катя не знала, куда бежит и что ждет ее в конце пути.
Лес понемногу редел. Кате показалось, что между стволами деревьев мелькают фигуры людей и слышатся голоса. Странно было только то, что эти люди разговаривали на непонятном языке. Откуда здесь ночью, в лесу взялись иностранцы?
Глава 5.
Капитан Харкнесс
Но сейчас это было не важно. Если здесь есть люди, значит, можно рассчитывать на помощь и спасение. Собрав остатки сил, Катя выскочила на поляну.
То, что предстало перед ней, поразило ее еще больше, чем пожар. На лесной поляне, образовывая правильный круг, стояли люди в длинных черных одеждах. В центре этого круга, воздев руки к луне, стоял высокий мужчина. Его одежды были белоснежными, и, казалось, отражали лунный свет.
Знаете, что самое неприятное в космических кораблях? То, что на них воняет. Даже на «Мейфлауэре» стояла вонь, а ведь корабль был новеньким, с иголочки. Запахи масла, сварки, растворителей смешались с запахами пота и грязи сотен рабочих, которые жили на корабле, пока строили его. А теперь еще и мы добавили – из трех ракет выгрузилась целая толпа, и от нее разило так, как обычно разит от людей, когда они взволнованы и напуганы. Желудок у меня еще не пришел в норму, и этот смрад его чуть не доконал.
Катя вскрикнула и потеряла сознание. Высокий мужчина подхватил ее на руки, что-то повелительно сказал остальным, и все они скрылись за деревьями.
Хуже всего, что на корабле негде по-настоящему освежиться. Простой душ – и тот роскошь. После расселения по каютам нам выдали талоны на пользование душем, по два на неделю. Это же слезы, а не мытье, особенно если учесть, что под душем подразумевалось два галлона
9 воды, которые вы имели право вылить себе на голову.
Ночь Великого полнолуния принесла свои плоды.
Впрочем, если вам очень уж невтерпеж было помыться, вы могли поспрашивать у окружающих и купить талон у какого-нибудь грязнули. Один парень из моей каюты продавал свои талоны четыре недели подряд; в конце концов мы не выдержали и собственноручно отдраили его, очень качественно и вне очереди. Но это я уже забегаю вперед…
Впервые за много лет Сергей Петович Костин смог, наконец, заснуть покойно. В окно светила полная луна, но ее свет почему-то казался не зловещим, а мудрым, вечным и почти радостным. Впервые воспоминания о сыне не терзали и не мучили его. Сергей Петрович вспоминал первые шаги своего мальчика, его смешные словечки, его улыбку. Потом он заснул, и ему приснился сын.
Да, кстати, одежду тоже не сжигали. Ее приходилось стирать. Когда, мы прибыли, на «Мейфлауэре» нас чуть не полчаса разводили по каютам. Пассажиры «Дедала» и «Икара» к этому времени, по идее, должны были уже расселиться, но это только по идее. В проходах, столпилась тьма народу, а пробки в состоянии невесомости, когда не разберешь, где верх, где низ, в сто раз хуже уличных пробок. Стюардесс, способных навести порядок, на корабле не существовало; их роль выполняли эмигранты с надписями «Дежурный» на груди. Однако они чувствовали себя не менее потерянными», чем все остальные. Как в любительском театре, ей-Богу, где контролеры путаются между рядами, не в силах отыскать ваши места.
Он стоял высоко-высоко, где-то рядом с луной, но Сергей Петрович хорошо видел его лицо, каждую черточку. Володя выглядел почти таким же, как в тот день, когда они прощались на вокзале, но в чем-то казался мудрее и старше.
— Здравствуй, отец. Не грусти, мне хорошо здесь. Я помню и люблю тебя. Скоро мы увидимся.
Только я добрался до своей каюты и пристегнулся, как заревели сирены, а громкоговоритель завопил:
— Володька, милый мой, но почему сейчас? Почему ты раньше не приходил? Я так ждал тебя!
– Приготовиться к старту! Десять минут!
— Не знаю, отец. Ты сделал что-то важное. А теперь прощай, я не могу надолго задерживаться.
Мы замерли в ожидании.
Казалось, прошло уже больше получаса, когда наконец начался стартовый отсчет. Уильям, сказал я себе, если старт с Земли был таким крутым, то этот наверняка выдавит из тебя кишки. Корабль ведь должен разогнаться и набрать скорость три мили в секунду, то есть треть миллиона миль в час! Честно говоря, у меня затряслись поджилки.
Сергей Петрович почувствовал, как по щекам его течет горячая соленая влага. Вот сейчас все кончится, сын уйдет, и он опять проснется в той же опостылевшей комнате. А что потом? Та же одинокая, ненужная опостылевшая жизнь.
Истекали последние секунды; мягкий толчок прижал меня к подушкам – и все. Я лежал и ждал. Потолок вроде на месте, пол, как и полагается, внизу, на грудь ничего не давит – все в ажуре.
— Володька, не уходи! Я болен, стар и одинок. Я не могу так больше. С тех пор, как ушла твоя мать, мне уже незачем и не для кого здесь оставаться. Возьми меня к себе, пожалуйста!
Наверное, первый шаг, решил я: следующий будет покруче.
— Хорошо, отец. Сегодня такая ночь, когда желания сбываются. Иди ко мне. Про маму я знаю, она тоже здесь.
На потолке зажегся большой экрана и я увидел смеющиеся глаза человека в форме с четырьмя нашивками. Он был моложе капитана Делонпре.
– Друзья мои, с вами говорит капитан Харкнесс. Сила тяжести, равная земной, сохранится на борту в течение четырех часов. Думаю, самое время пообедать, как вы считаете?
Из-под ног сына протянулся длинный серебряный луч. «А вот посмотрим, сумею ли я ходить по радуге», — подумал Сергей Петрович, прежде чем ступить на него. Лунная дорожка оказалась странно-призрачной и в то же время надежной. Идти по ней было легко и приятно, и Сергей Петрович, еще не веря своему счастью, торопясь и смешно взмахивая руками, пошел по лунной дороге вверх. Туда, где ждал его сын.
Он улыбнулся, и я вдруг осознал, что желудок у меня в полном порядке, только совсем пустой. Капитан, конечно, понимал, что все мы, сухопутные крысы, почувствуем зверский голод, как только вернемся к нормальному весу.
И даже не заметил, что умер.
– Мы постараемся обслужить вас как можно быстрее, – продолжал капитан. – Можете расстегнуть ремни, сесть и чувствовать себя как дома. Хочу вас предупредить только об одной вещи.
Наш корабль сбалансирован таким образом, что направление силы тяги двигателя проходит точно через центр силы тяжести. Иначе мы не летели бы по прямой, а все время уклонялись бы в сторону и вместо Ганимеда могли угодить на Солнце.
Семен Яковлевич Гольдберг собирался в аэропорт встречать Тома. Этот чертов твердолобый американец был очень нужен ему. Дела у Семена Яковлевича в последнее время шли совсем не так, как хотелось бы. Когда Том приезжал в прошлый раз, Семен Яковлевич делал все возможное и невозможное, чтобы угодить ему. Ну, и себе, конечно. На все его старания Том лишь брезгливо кривился и никакого энтузиазма к дальнейшему сотрудничеству не проявлял. В этот раз Семен Яковлевич специально подстроил так, чтобы Том приехал на праздники. Непринужденная обстановка иногда творит чудеса. Кроме того, он, кажется, «положил глаз» на переводчицу Катю. Может быть, с этой стороны удастся к нему подъехать? Боже ж мой, как трудно стало жить!
Мы, естественно, не хотим внезапно превратиться в шашлык, поэтому прошу вас без надобности не отходить от коек. У нас есть устройства, автоматически компенсирующие нарушения баланса, но перегружать их не следует. А потому прежде чем отойти от койки хотя бы на шаг, заручитесь разрешением дежурного.
Когда Катя, наконец, пришла в себя, было уже утро. Она почему-то медлила открывать глаза. Ей было тепло и уютно, а слабость и истома во всем теле казались даже приятными. «Сейчас-сейчас… Еще минуточку… На работу ведь сегодня не надо. И Вадим…» Вадим. Да, конечно, Вадим. Воспоминания о страшных событиях вчерашней ночи отогнали остатки сна, заставили резко открыть глаза. Господи боже мой, где это я? И чем все кончилось?
Капитан снова улыбнулся, но на сей раз улыбка была очень неприятной.
Катя лежала на большой широкой кровати в совершенно незнакомой комнате. Стены были обиты узкими деревянными дощечками, а в открытое окно заглядывали душистые гроздья цветущей сирени. Рядом с кроватью в кресле сидела черноволосая девушка в джинсах и белой рубашке. Она читала какую-то книгу в потертом кожаном переплете. Катя пыталась сообразить, как же, собственно, она попала сюда — и не могла.
– Нарушителей будем привязывать к койкам насильно, а когда корабль ляжет на курс, я сам определю им меру наказания.
Увидев, что Катя пришла в себя, незнакомка отложила книгу и улыбнулась.
В нашем отсеке не было видно ни одного дежурного. Нам оставалось лишь сидеть и ждать. Я познакомился с соседями по каюте; ребята были кто постарше, кто помладше. Один из них, белобрысый семнадцатилетний бугай по имени Эдвардс – Горлодер Эдвардс – от ожидания скоро устал. Я его не виню; казалось, прошло уже несколько часов, а обедом и не пахло. Я решил, что о нас забыли.
— Привет, сестренка. Добро пожаловать обратно в мир живых.
Эдвардс слонялся у двери, то и дело высовывая голову в коридор, и наконец не выдержал:
— Привет. А ты кто?
– Это просто смешно! Не можем же мы так сидеть весь день! Я пойду выясню, в чем дело. Кто со мной?
— Это не важно. Если хочешь, зови Дианой. Вам, людям, почему-то обязательно нужны имена. Попробуй встать, если сможешь. Думаю, что тебе пора завтракать.
– Капитан не велел выходить, – отозвался чей-то голос.
Откинув одеяло, Катя увидела, что она совершенно обнажена, а ее руки тщательно и умело забинтованы. Тонкая цепочка с медальоном по-прежнему холодила шею.
– Подумаешь! Что он с нами сделает, интересно? Это над экипажем он царь и Бог.
Я заметил, что капитан на корабле – полновластный хозяин, но Эдвардс меня оборвал:
– Чушь собачья! Мы имеем право знать, что тут творится – и имеем право на обед. Кто со мной, спрашиваю?
– Нарываешься на неприятности, Горлодер, – предупредил кто-то из ребят. Эдвардс умолк; думаю, замечание его несколько отрезвило, но отступить он уже не мог.
Диана подошла к стенному шкафу и выложила на кровать такую же, как у нее, белую рубашку, джинсы, и белье.
– Слушайте, – сказал он наконец, – у нас ведь должен быть дежурный, а его нет. Предлагаю: вы избираете меня дежурным, а я тащу сюда жратву. Идет? – И, поскольку возражений не последовало, объявил: – О’кей, я пошел. Прошло буквально несколько секунд, и в дверях появился дежурный с большим ящиком в руках. Раздав всем по порции обеда, он обнаружил, что осталась одна лишняя. Дежурный сосчитал койки и спросил:
— Надень это, сестренка. Наверное, будет длинновато, но пока сойдет. Вчера от твоего платья мало что осталось.
В просторной светлой кухне Диана проворно поставила на стол свежие булочки, апельсиновый сок и большую тарелку с горячей, аппетитно пахнущей яичницей. Никогда еще еда не казалась Кате такой вкусной и сытной. Силы быстро возврвщались к ней.
– У вас в каюте должно быть двадцать человек? Мы переглянулись, но ничего не ответили. Дежурный вытащил список и принялся выкликать по именам. Эдвардс, понятное дело, не отозвался, и дежурный уволок его порцию с собой. Вернувшись, Горлодер увидел, как мы уплетаем обед, и поинтересовался, где его порция. Мы объяснили.
Катины мысли представляли собой смесь любопытства и страха. Кроме того, было огромное, все затопляющее чувство возвравщенной радости бытия. Как бы то ни было, пока она еще жива. Учитывая события вчерашней ночи, это можно было считать удачей. Обожженные руки болели, ноги сильно исцарапаны, но могло быть и хуже. Гораздо хуже.
— Послушай, Диана, я могу о чем-то спросить?
– Чтоб вам пусто было! – воскликнул он. – Не могли оставить жратву, да? В хорошенькую же компанию я попал! – И снова вышел за дверь. Но далеко уйти ему не удалось. Совершенно обозленного, его привел дежурный и пристегнул ремнями к креслу.
— Конечно.
— Кто меня перевязывал?
— Один из наших братьев. Кода-то он был врачом. Не волнуйся, там нет ничего страшного, ожоги не глубокие. Все заживет и даже шрамов не останется.
Когда мы достигли стадии ковыряния в зубах, на потолке вновь осветился экран. На сей раз на нем показалась Луна. Впечатление было такое, будто мы несемся к ней на всех парусах. Меня даже сомнение взяло: уж не пропустил ли капитан запятую перед дробью?
— А раздевал кто?
— Я.
Я улегся на койку и стал наблюдать, как растет Луна. Зрелище мне не понравилось. С каждым мгновением она угрожающе увеличивалась в размерах, пока не заполнила экран целиком; казалось, еще немного – и мы обязательно в нее врежемся. Но тут я заметил, что горы на экране бегут справа налево и вздохнул с облегчением. Наверное, капитан все-таки знает, что делает. Снова ожил громкоговоритель:
— А… Больше ничего не было?
– Сейчас мы идем галсами мимо Луны. Относительная скорость в точке максимального приближения составляет более пятидесяти миль в секунду, что, как вы, наверное, заметили, производит весьма впечатляющий эффект.
Диана громко, искренне рассмеялась.
Да уж, впечатляющий! Полминуты мы стремительно неслись мимо Луны, а потом она осталась позади. Подозреваю, что они просто снимали Луну телекамерой, но выглядело это так, будто мы нырнули вниз, резко повернулись и галопом помчались прочь. Только на такой скорости резких поворотов не делают. Часа через два камеры оставили Луну в покое. Меня сморило; мне снилось, будто я прыгаю с парашютом, а он не раскрывается. Я с воплем пробудился в невесомости, желудок подкатил к горлу. Я даже не сразу сообразил, где нахожусь.
— Жаль тебя разочаровывать, сестренка. Ты неплохо сложена, но здесь твои женские прелести никого не интересуют.
Громкоговоритель объявил:
— А как вы все оказались в лесу? И что вы делали там среди ночи? И чем вы вообще занимаетесь?
– Конец ускорения. Корабль немедленно начинает вращаться.
— Черной магией. Колдовством, — ответила Диана так спокойно и просто, будто речь шла о ремонте квартир или торговле овощами. Ее глаза стали вдруг сухими и безжизненными, как два черных камня в пустыне.
Ну, насчет немедленно они слегка приврали; на самом деле все происходило жутко медленно. Корабль переворачивался, и то, что было прежде противоположной стеной, становилось полом. Пол с привинченными к нему койками сделался стеной, а напротив нее оказался телеэкран, ранее бывший потолком. Мы постепенно обретали вес.
— Поторопись, сестренка. Тебя ждет Грандмастер.
Горлодер все еще был привязан к койке; дежурный так засунул пряжки, что расстегнуться сам Эдвардс не мог. Он повис на ремнях, как младенец на помочах, и орал благим матом, чтоб его сняли со стенки.
«Этого еще не хватало. Сперва — бандиты, потом — колдуны. Просто интересно, что со мной будет дальше,»- думала Катя, поднимаясь вслед за Дианой по витой железной лесенке. Особенного страха, она, впрочем, не испытывала. Видимо, даже у страха есть свой предел.
Вообще-то никакая опасность ему не грозила. Особых неудобств он тоже не испытывал, потому что сила тяжести была куда слабее земной. Потом мы узнали, что капитан удерживал тяготение в пределах одной трети «g», как на Ганимеде. А потому настоятельной необходимости освобождать Горлодера вроде как не было.
В комнате царил полумрак. Как будто и не было за окном солнечного утра, не бушевала весна и сирень не распускала свои душистые гроздья.
Надо сказать, никто особенно и не спешил к нему на помощь. Мы все еще увлеченно обсуждали этот вопрос, отпуская шуточки, которые Горлодер не в состоянии был оценить по достоинству, когда появился дежурный, развязал пленника и велел всем нам следовать за ним.
Сидящий за столом мужчина смотрел на Катю прямо в упор. «А ведь он красив,»- некстати подумала она.
Так мне довелось попасть на капитанскую разборку.
— Здравствуй, проходи, садись. Я рад, что ты в порядке, — приветствовал ее мужчина.
«Капитанская разборка» – это нечто вроде средневекового судилища, на котором сеньор единолично вершит судьбами своих подданных, решая, карать их или миловать. Дежурный, доктор Арчибальд, провел нас к капитанской каюте. В коридоре у двери сидело довольно много народу. В проеме показался капитан Харкнесс и первым вызвал Горлодера.
Катя несмело опустилась на стул напротив него. На столе горели две свечи. В комнате странно пахло. Этот запах не был резким или неприятным, но как-то странно пьянил, кружил голову, навевал сон.
Свидетелями были мы все, но капитан допросил только некоторых; я в их число не попал. Доктор Арчибальд доложил, что поймал Горлодера, когда тот слонялся по кораблю во время ускорения, и капитан спросил, слышал ли нарушитель приказ не отходить от коек.
— Полагаю, ты хочешь о чем-то спросить?
Горлодер заюлил, пытаясь свалить вину на всех нас, но капитан припер его к стенке, и ему пришлось сознаться, что приказ он слышал.
— А можно? Вопросов у меня очень много, даже не знаю, с чего начать.
– Ты, сынок, просто паршивец и разгильдяй, – заявил капитан. – Не знаю, какие неприятности ты накличешь на свою голову в качестве колониста, но на моем корабле можешь считать, что уже влип. – Он задумался на мгновение и добавил; – Говоришь, ты сделал это потому, что проголодался? Горлодер сказал: да, у него во рту маковой росинки не было после завтрака, а обеда, между прочим, ему так до сих пор и не дали.
— Начни с самого главного, будет проще.
– Десять дней на воде и хлебе, – изрек капитан. – Следующий! Горлодер остолбенел, не веря собственным ушам. Следующий случай был аналогичным, но провинившейся оказалась дородная матрона, явно привыкшая повелевать. Она повздорила с дежурным и отправилась лично доложить об этом капитану, когда корабль набирал скорость.
Катя долго собиралась с мыслями, и наконец выпалила:
Капитан не стал тянуть кота за хвост.
— А правда, что вы все — колдуны?
– Мадам, – проговорил он с холодным достоинством, – из-за своего ослиного упрямства вы подвергли опасности жизни всех пассажиров и экипажа. Можете что-нибудь сказать в свое оправдание?
— Правда. Мы предпочитаем другое название, но это уже вопрос терминологии. Видишь ли, много лет назад наши предки зарабатывали себе на жизнь, убивая за плату разных чудовищ. Сейчас мы занимаемся тем же самым. Мир не очень-то изменился с тех пор.
Матрона начала длинную тираду о грубости дежурного, о том, что она за всю свою жизнь не видала ничего более нелепого, чем это идиотское судилище, и прочая, и прочая. Капитан резко оборвал ее:
«Бог ты мой, — с ужасом подумала Катя, — неужели он сумасшедший? Чудовища, колдовство, какие-то предки — это же просто безумие! Но, с другой стороны, если бы еще вчера мне кто-нибудь рассказал о пожаре в доме Магомеда и о том, что случилось с ним самим — я бы ни за что не поверила».