Алгис Будрис

Теперь не встретимся вовек 

Теплый, ласковый ветерок тянул вдоль бульвара, шелестел в липах, вздувал юбки и трепал модные прически прогуливавшихся со своими кавалерами девушек. Где-то дальше он хлопал флагами на правительственных зданиях, а на Темпльхофском аэродроме подхватывал и уносил рев взлетающих реактивных самолетов — то ли хейнкелей, то ли мессершмиттов. Но сидевшему здесь на скамейке профессору Кемпферу он дарил лишь аромат парижских духов да зрелище ярких платьев, развевающихся вокруг длинных и крепких девичьих ног.

Доктор Кемпфер распрямил поникшие плечи и поднял тяжелую голову. Ему потребовалось совершить некоторое усилие, чтобы взгляд глубоко посаженных, усталых глаз вновь приобрел нормальное выражение.

И тогда он не без некоторого удивления обнаружил, что снова настала весна. Хорошенькие девушки торопливо заглатывали завтраки, чтобы успеть прогуляться по Унтер ден Линден в сопровождении своих молодых людей, а те, в пиджаках с накладными плечами, окидывали мир ясным взором и были исполнены пробуждающихся сил.

И, разумеется, на докторе Кемпфере не было пальто. Вообще-то он был не из тех комичных педантов, что напяливают галоши в солнечный день, хотя в этот раз соответствие погоде объяснялось простой забывчивостью: напряжение последних дней было слишком велико.

Все эти месяцы — и все эти годы — он занимался исследованиями, которые оплачивало правительство, а попутно и кое-чем еще. Четыре или пять часов в день он работал на правительство, а все остальное время посвящал куда более важному занятию, о котором никто не подозревал, — двенадцать, шестнадцать часов в сутки. А потом — домой, в свою уютную казенную квартиру, где экономка фрау Риттер уже держала наготове ужин. После ужина — спать. А утром какао с пирожком — и на работу. В полдень он ненадолго покидал лабораторию, чтобы прийти сюда и сжевать ломоть черного хлеба с сыром, который фрау Риттер заворачивала в вощенную бумагу и перед уходом совала ему в карман.

Но теперь все кончено. Не правительственная синекура, нет — она ведь и создана-то была специально для старого ученого, который как-никак был награжден Рыцарским железным крестом за создание противолодочного радара. Так что прямиком отправить его на пенсию пока что не могли, хотя никто и не ожидал от хилого старикашки, v`vj`bxecnq с аппаратом, с которым ему позволяли играть.

И они, разумеется, были правы. Из этого и впрямь ничего не получится. Но вот из другого…

И теперь это другое было закончено. После этой последней маленькой передышки он вернется в свою лабораторию на Гиммлерштрассе и совершит последний шаг. Но именно поэтому сейчас можно позволить себе расслабиться и понаслаждаться солнышком.

Профессор Кемпфер устало улыбнулся светилу. Доброе, неизменное солнце, отдающее себя нам всем — независимо от того, кто мы и что мы. Весна… апрель пятьдесят седьмого.

Да в самом ли деле минуло пятнадцать лет — и шестнадцать после войны? Это казалось невозможным. А ведь так оно и было — просто дни для него проходили один за другим, в точности повторяя друг друга, дни, проводимые в подвале, где помещался настоящий аппарат, дни при электрическом свете, делавшем неотличимым утро, полдень и ночь.

Я превратился в пещерного человека, — со внезапным осознанием реальности окружающего подумал он. Я отвык мыслить в терминах исчисляемого времени! Веселенькую же шуточку я сыграл с собой!

Неужели он и вправду приходил сюда, на эту скамью, каждым ясным днем — и так целых пятнадцать лет? Немыслимо! Но…

Кемпфер принялся считать на пальцах. Так, Англия капитулировала в сороковом — ее воздушный флот был разбит, и Люфтваффе распростерла непробиваемый щит над операцией вторжения. В том же году он сам был направлен в Англию для наблюдения за отправкой в Фатерланд ультракоротковолнового радара, найденного в противолодочной лаборатории Королевского флота. В сорок первом подводные лодки установили абсолютный контроль над Атлантикой. Сорок второй был годом поражения русских под Сталинградом, годом капитуляции миллионов голодающих перед питавшимся аргентинским мясом вермахтом. Да, сорок второй был концом войны.

Выходит, это действительно тянулось так долго.

Я стал замкнутым стариком, — смущенно подумал он, — был занят только собой, а мир шел себе мимо, и я, сидя здесь, мог бы наблюдать за ним, если бы только дал себе такой труд…

Кемпфер вытащил из кармана свой бутерброд, развернул бумагу, откусил пару раз, но тут же забыл про завтрак, продолжая держать хлеб в руке и уставившись куда-то перед собой невидящим взглядом.

Его бледные подвижные губы сложились в кривую усмешку. Мир — энергичный молодой мир, исполненный такой силы, так уверенный в себe… А я тем временем колдовал в погребе, точно какой-нибудь большевик, мечтающий о фантастической бомбе, способной одним махом уничтожить всех врагов. Но то, что есть у меня — не бомба, а врагов у меня нет. Я — почетный гражданин самой великой империи из всех, какие когда-либо знали мир. Уже тринадцать лет, как погиб в автомобильной катастрофе Гитлер, а новый канцлер — человек другого склада. Он заверил нас, что войны с Америкой не будет. Царит триумфальный мир, и это совсем не то, что война и отчаяние. Теперь мы расслабились. Мы пожинаем плоды своей победы — и чего же не достает нам в нашей тысячелетней империи? Западная цивилизация обезопасена наконец от восточных орд. Наше будущее обеспечено. Не осталось ничего и никого, способного явить собой угрозу, и эти молодые люди, беспечно гуляющие здесь, не ведают и тени сомнения в бесконечном светлом завтра. Скоро я умру; недолго осталось и всем остальным из нас — тех, кто помнит былые дни. И весь этот мир окажется в распоряжении молодых. Да и сейчас он им принадлежит. Просто кое-кто из нас, стариков, не успел еще убраться с дороги…

Кемпфер смотрел на гуляющих. Сколько мне еще остается? Год? Три? Четыре? Я могу умереть и завтра…

Несколько секунд он сидел, замерев, прислушиваясь к току старческой, тягучей крови, к трепетному биению сердца. Глазам было больно смотреть. Горлу — больно дышать. Кожа на руках напоминала старую запятнанную бумагу.

Этот мир будет существовать — как и существовал до сих пор. Ничто в нем не изменится. Так для чего же он работал? Себя потешить? Ради изношенной оболочки единственного человека?

Если взглянуть с этой точки зрения, он выглядел человеком, прямо скажем, бестолковым. Глупцом — чтобы не сказать мономаньяком.

Великий боже, — подумал он с неожиданно нахлынувшей яростной напряженностью, — неужели теперь я собираюсь убедить себя отказаться от применения мною созданного? Все эти годы он работал и работал — без остановок, без размышлений. Так неужто теперь, в этот первый час настоящего отдыха, он возьмет и наплюет на все это?

На скамейку рядом с ним опустился кто-то грузный, и благодушный голос произнес:

— Иоахим!

Профессор Кемпфер поднял глаза.

— А, Георг, — смущенно улыбнувшись, сказал он, ты меня испугал.

Берден Боб

Доктор и профессор Георг Тенцлер заржал от всей души.

У тебя свои проблемы, у меня - свои

— Ох, Иоахим, Иоахим! — закудахтал он, мелко тряся головой. — Что ты за тип! Тысячный раз я застаю тебя здесь ровно в полдень, и всякий раз это тебя словно бы удивляет. Скажи на милость, о чем это ты тут размечтался?

Боб Берден

Профессор Кемпфер отвел взгляд.

У тебя свои проблемы, у меня - свои...

— О, сам не знаю. Смотрю на молодежь…

Я человек больной. Меня нельзя допускать к работе, которую они мне поручили - но разве против них попрешь? Моя миссия - ходить по домам и предлагать людям купить пылесосы.

— Девочки? — Тенцлер игриво ткнул его локтем в бок. — Девочки, Иоахим, а?

Пылесосы! Какая нелепость. Должно быть, кто-то ошибся, я ведь еще не выздоровел от своей болезни. Я высказал свои возражения менеджеру, но он сказал, что я импозантный, смекалистый молодой человек и у меня все получится отлично.

На глаза Кемпфера опустились завеса.

Затем, когда я повернулся, чтобы уйти, он ущипнул меня за задницу.

— Нет, — прошептал он. — Нет, не это.

Я пукнул.

— Что же тогда?

Эта программа для трудоустройства абсолютно не подходит для таких, как я. Для людей, которых выписали из психушки, толком не долечив! Они говорят, что теперь я нормальный, говорят, что я и мухи не обижу.

Но нет, очевидно, я - жертва бюрократической ошибки. Какой-нибудь тыквоголовый чиновник бездумно подмахивал бумажки, коротая свой скучный день. Глупцы послали меня торговать пылесосами, а ведь меня по-прежнему донимают страшные сны, я вижу видения, слышу голоса и веду себя неадекватно. Я ловлю себя на том, что кричу безо всякой на то причины. Я ловлю себя на том, что начинаю строить рожи, как только собеседник отводит от меня взгляд. Я ловлю себя на том, что пишу ужасно мелким почерком даже сам потом разобрать не могу.

— Ничего, — тупо отозвался Кемпфер. — Я ни на что в отдельности не смотрю.

Не гожусь я для этой работы.

Настроение Тенцлера мгновенно изменилось.

Увидев воду, я начинаю бояться, что в ней утону. Увидев птиц - что они ни с того ни с сего спикируют на меня, выклюют мне глаза и сожрут их. Иногда, когда люди разговаривают со мной, я часто не понимаю их слов кажется, будто они изъясняются не по-нашему, а порой фразы просто сливаются в какую-то кашу; позже я не могу вспомнить, что, собственно, мне говорили.

— Так, уверенно заявил он, — так я и думал. — Все знают, что ты работаешь день и ночь, хотя никакой нужды в этом нет. — Он улыбнулся. — Мы же теперь не торопимся. Никто на нас не жмет. Флот ограждает нас от канадцев и австралийцев. Американцы по уши завязли в Азии. А твой проект, чем бы он ни был, никому не поможет, если ты загонишь себя до смерти.

Иногда я вдруг замираю - ноги точно прирастают к тротуару - и глазею на какое-нибудь пятнышко на асфальте, не понимая, откуда оно взялось и из чего состоит.

Я очень опасаюсь, что в любой момент у меня могут отвалиться ступни.

— Ты же знаешь, никакого проекта нет, — тихонько проговорил он.

Пока нашу бригаду торговых агентов развозят по распределенным между нами улицам, я пребываю в глубокой задумчивости. Когда машина подъезжает к моей улице, мной овладевает тоскливое, зловещее предчувствие. Вылезаю из машины - теперь я один - стою на тротуаре; машина отъезжает, и я один, а вокруг насколько хватает глаз - никого. Оглядываюсь по сторонам.

— Ты же знаешь, что я работаю только для себя. Моих докладов никто не читает. Моих результатов никто не проверяет. Когда я прошу, мне доставляют оборудование — не задумываются, зачем, если только я не потребую слишком многого. Ты же прекрасно все это знаешь. Так зачем же изображать неведение?

Слышу шум из распахнутых окон: радио, телевизоры; на перекрестке, в нескольких кварталах от меня, улицу пересекает машина. Мне хочется швырнуть пылесос наземь, размазать его по асфальту, но я пока держусь.

Тенцлер почмокал губами.

Мой первый дом - старый, обшарпанный, многоквартирный - выглядит вполне обычно. Возможно, в нем найдутся два-три человека, которые захотят купить пылесосы. Да, здорово было бы в конце рабочего дня заявиться и сообщить, что продал больше всех. На учебных занятиях - всю прошлую неделю - я держался особняком и старался помалкивать. По-моему, они и не подозревают, что я безумец, большинство - точно не подозревает, и меня это вполне устраивает.

— Ну что ж, — пожав плечами, проговорил он, — раз ты понимаешь это — значит, понимаешь. — Напускная гордость исчезла, и он положил руку Кемпферу на плечо. — Прошло пятнадцать лет, Иоахим. Должен ли ты все еще хоронить себя?

Эти дома были построены после Второй мировой войны и заселены свеженькими, оптимистично настроенными молодыми супругами, которые только начинали становиться на ноги. Трижды в неделю они ходили в кино, а питались исключительно мясом, запеченным в духовке. Спустя двадцать лет дома превратились в трущобы. Теперь, после капремонта, они вновь полны свеженькими, оптимистично настроенными молодыми супругами.

Шестнадцать, — поправил про себя профессор Кемпфер, но потом сообразил, что Тенцлер имеет в виду не окончание войны. С тех пор действительно шестнадцать лет, да, но со дня смерти Марты — пятнадцать. Неужели только пятнадцать? Я обязан снова научиться мыслить в терминах исчисляемого времени.

В бесконечные послеполуденные часы каждая лестничная клетка в многоквартирном доме - лестничная клетка в гробнице. За дверьми, в могилах - призраки, отголоски ушедших на работу людей.

Поднимаясь по лестнице, я провожу рукой по обоям. Начну-ка я с верхнего этажа. Буду обходить все квартиры сверху донизу.

Он сообразил, что Тенцлер все еще ждет ответа и постарался поестественнее пожать плечами.

Но на верхнем этаже, похоже, никого нет дома. Звоню в последнюю дверь. Открывает энергичная, жизнерадостная женщина. У нее чисто вымытое лицо и добрые глаза.

— Иоахим, ты не слушаешь меня!

Прежде чем она успевает отказать мне, я начинаю говорить:

- Здравствуйте, как поживаете - а сегодня как дела идут - прекрасный чудесный денек, правда ведь? - меня зовут Рон (разумеется, на самом деле меня зовут не так) и я пришел продемонстрировать вам наш новый домашний пылесос \"Кэно-Керби-Турбо\" - абсолютно бесплатно...

— Не слушаю? Разумеется, слушаю, Георг.

- Но, сэр...

- Простите, сэр...

— Конечно! — Тенцлер фыркнул, и усы его вздрогнули. — Иоахим, — решительно проговорил он, — я согласен, мы уже не молодые люди. Но ведь жизнь продолжается — даже для нас, старых кляч. — Тенцлер был младше Кемпфера на добрых пять лет. — Мы должны смотреть вперед — мы должны жить для будущего. Нельзя позволять себе погружаться в прошлое. Я понимаю, ты любил Марту. Очень любил. Каждый человек любит свою жену — это и без объяснений ясно. Но пятнадцать лет, Иоахим! Конечно, горевать надлежит. Но так убиваться — это нездорово!

Игнорируя ее протесты, я без передышки бормочу свой монотонный, нескончаемый монолог без пауз, абзацев и запятых.

Жаркая искорка прожгла барьеры спокойствия, которые Кемпфер считал несокрушимыми.

Она пытается мне что-то сказать:

- Извините, сэр...

— А ты был когда-нибудь в лагере, Георг? — от усилия сдержаться его заколотило.

Вскоре с нее соскакивает жизнерадостность, глаза гаснут, лицо блекнет. Что оно теперь выражает? Печаль? Испуг? Сожаление? Я тараторю все быстрее и быстрее. Она начинает пятиться прочь от меня, взгляд у нее становится какой-то необычный - почти остолбенелый от ужаса. Она прикрывает рот рукой. Я уже ловил на себе подобные взгляды. Что-то не в порядке. Когда люди так себя ведут, я начинаю нервничать; это означает, что вскоре что-нибудь да случится, и всякий раз случается гадость...

Я продолжаю говорить так, как меня учили, обрушивая на нее поток слов. Целый день потратил, пока все это вызубрил. Мои слова должны парировать все ее возражения до того, как она их выскажет.

— В лагере? — Тенцлер был захвачен врасплох. — Я? Конечно, нет, Иоахим! Но… но вы с Мартой ведь не были в настоящем лагере — это было просто… просто… ну, вы были под охраной государства! В конце концов, Иоахим!..

Она медленно пятится, а я продвигаюсь по комнате. Мы обходим комнату: она пятится, я, неспешно преследуя ее, талдычу свое.

— Но Марта умерла, — упорно продолжал профессор Кемпфер. — Умерла под охраной государства.

И тут она поскальзывается.

Пока мы совершали круг по комнате, ее ноги запутались в проводе пылесоса...

— Такое случается, Иоахим! Ты же, наконец, разумный человек. У Марты был туберкулез, и даже сульфаниламиды не всесильны. Это могло случиться с кем угодно!

Ай! ОНА ВЫВАЛИВАЕТСЯ ИЗ ОКНА! Прямо у меня на глазах - о Боже - из огромного окна - сетки под ним нет - МЫ НА ПЯТОМ ЭТАЖЕ - о-ой! Она хватается за занавеску - занавеска рвется - ее попка изящно уплывает в широко распахнутое окно - голова ударяется о верхнюю перекладину переплета, но не упирается в него, соскальзывает - о нет! Все это случилось так молниеносно...

Меня охватывает паника! Страх! Нехорошее, болезненное ощущение. Я кладу ладони на виски около ушей - кричу: \"Нет!\"

— В тридцать девятом, когда нас поместили под охрану государства, у нее не было туберкулеза. И когда я наконец сказал: Да — когда согласился на них работать, и они поручили мне проектирование противолодочного радара, то меня уверили, что у нее лишь незначительное уплотнение в бронхах, мне обещали, как только оно пройдет, доставить ее домой. Но кончилась война, а домой ее так и не вернули. Я получил Рыцарский крест из рук самого Гитлера, но домой ее так и не вернули. А когда я в последний раз приехал в санаторий, чтобы повидаться с нею, ее уже не было в живых. И за все это мне заплатили тем, что дали эту лабораторию, дали квартиру, одежду, еду, прекрасную экономку — но Марты не было в живых.

Нет! Я выглядываю из окна. Она лежит на асфальте, наверняка мертвая, с неестественно вывернутыми ногами и головой, как у сломанной куклы. Тонкая струйка крови ползет по тротуару. Проклятье, мне что-то совсем худо...

— Пятнадцать лет, Иоахим!

Ой-ей-ей, что же я наделал, что наделал?

Хватаю пылесос и манатки, выхожу из квартиры.

— Нет. Сегодня — совсем недавно — мне на несколько минут показалось, что я смог бы. Но — нет.

На полочке в прихожей - немного денег и список продуктов. - Очевидно, теперь ей это без надобности, - думаю я и хватаю деньги.

Надув губы, Тенцлер зафыркал, заставляя их мелко дрожать.

Закрываю дверь за собой. Никто не узнает. Конечно, в том случае, если я тихонько уйду... Но погодите! А вдруг она еще жива?

— И что же ты нам за все это сделаешь?

Я сбегаю по лестнице.

— Вам? — Кемпфер покачал головой. — Что я должен вам сделать?

Спустившись на улицу, теряю ориентацию. С какой стороны дома я сейчас нахожусь?

Люди, которые учинили все это, уже умерли или умирают. Будь у меня даже возможность причинить Рейху вред — а у меня нет такой возможности — как смог бы я мстить этим детям? — Он посмотрел на прохожих. — Что я им, и что они мне? Нет, нет, я не собираюсь ничего с вами делать.

Ага, вот она. О-ох, вы только поглядите. Кровь течет ручьем, мозги вываливаются из черепа. Нет... точно мертва.

Тенцлер поднял брови и свел кончики толстых пальцев.

Только теперь я замечаю, какой красивой женщиной она была, какой молодой и опрятной. Ее золотые локоны растрепаны, лицо отвернуто набок, рот разинут, глаза устремлены вдаль.

В этот миг меня осеняет гадкая мысль. Неплохо было бы засунуть сопло пылесоса ей между ног. В такие драматичные или ужасные минуты мне всегда приходят в голову разные странные идеи. Словно кто-то надиктовывает.

— Если ты не собираешься ничего делать с нами, то что же ты хочешь сотворить с собой?

Нет! Я выбрасываю ужасную мысль из своей головы! Я весь передергиваюсь от отвращения! Какой это был бы мерзкий поступок.

— Я хочу уйти.

Но затем мне приходит в голову, что если я сделаю ей куннилингус - у некоторых людей способность слышать и осязать сохраняется несколько минут и даже часов после смерти, - это превратит последние мгновения ее жизни в мирное, сладостное блаженство. Да!

Я почти что не знаком с ней, но сейчас мне кажется, будто я хорошо ее знаю. Я ставлю пылесос на асфальт и берусь за дело. Конечно, я поступаю странно, но ведь мне ее очень, очень жаль. Тогда, в квартире, мне даже не пришло в голову, что я веду себя нехорошо. Они говорят, что в этом и состоит моя проблема - трудности с дифференциацией. Я с большим трудом отличаю правильное от неправильного. Да, но она, она... Если она мертва, совсем мертва, то сейчас я стараюсь совершенно зря и вообще предаюсь нелепому занятию, но что, если она жива? Она действительно наслаждается этим последним удовольствием в своей жизни? Или она думает о блузке, которую хотела купить, о своем молодом муже, о неоконченной уборке, возможно - о сериале, которого она теперь не увидит?

Профессор Кемпфер уже устыдился взрыва собственных чувств. Это противоречило самим основам его характера. В конце концов, он был ученым — мыслящим, разумным человеком — и не имел права позволять себе опускаться до уровня эмоций. В смущении он подумал, что Тенцлер может предположить, будто такое поведение для него типично.

И ВДРУГ! ГОЛОС СВЕРХУ!

- Эй ты! Ты что это там делаешь, скотина? - кричит мне мужчина в окне.

— Кто я такой, — попытался он объяснить, — чтобы быть судьей целой нации? Империи? Что такое единственный человек, чтобы решать, что хорошо, а что плохо? Я смотрю на этих юнцов — и завидую им от всего сердца. Как прекрасно быть молодым и найти мир упорядоченным, методично обустроенным специально для твоего благополучия; быть поставленным на серфер, чтобы вечно мчаться на гребне волны, не затрачивая ни малейших усилий! Кто я такой, Георг? Кто я такой? Но мне здесь не нравится. И я собираюсь уйти.

Паника!

Теряю голову!

Тенцлер загадочно посмотрел на него.

Наутек!

Убегаю! Я даже не поднял глаз, разве что кончик глаза... Бегу, бегу, бегу...

— В Карлсбад? На радоновые воды? Очень помогает. Поехали вместе! — он сердечно облапил Кемпфера. — Прекрасная идея! Я зарезервирую места на утреннем поезде. Вот праздник-то у нас будет, Иоахим, а?

Бегу довольно долго. По улицам и переулкам, вдоль заборов, петляя по всему городу.

Мое быстрое молодое тело несет меня!

— Нет! — Кемпфер с трудом высвободился и встал на ноги. — Нет!

Мои ноги летят!

Тр-м-м-м! Я - реактивный самолет!

Когда Тенцлер выпустил его, он пошатнулся и тут же стремительно зашагал прочь — гораздо быстрее, чем ходил все эти годы. Оглянувшись через плечо, он увидел, что Тенцлер ковыляет за ним. И тогда он пустился бежать.

Тр-м-м-м! Я лечу, я парю.

Я долго бежал и теперь нахожусь очень далеко, совсем в другом квартале, в другом районе. Запыхавшись, я останавливаюсь у забора... прикладываю руку к груди, ощущаю, как колотится мое сердце... я в пригороде. Я на улочке, в закоулке, куда выходят задние дворы особняков. Это чистенькие, построенные в 40-50-х годах бунгало, не то чтобы очень большие, но ухоженные, покрашенные по большей части в белый цвет. Прямо у меня под носом какой-то мужчина возится в своем саду...

— Такси! — он поднял руку. — Такси!

- Эй, сынок - с тобой все нормально?

Он обращается ко мне! От его доброты у меня на глаза наворачиваются слезы.

Пошатываясь, он направился к проезжей части, а прогуливающаяся молодежь во все глаза смотрела на него. С беспорядочно бьющимся сердцем он пересек расположенную на первом этаже лабораторию. Глаза его были прикованы к простой серой двери, ведущей на пожарную лестницу, и Кемпфер судорожно рылся в карманах, ища ключ. Он споткнулся о скамью, и какой-то аппарат загремел на пол. У двери opnteqqnp заставил себя успокоиться и двумя руками направил ключ в скважину. Войдя, он сразу же захлопнул дверь за собой, запер на ключ и прислушался к своему хриплому дыханию.

- Послушай-ка, тебе лучше присесть... Ты себя хорошо чувствуешь?

ЕСЛИ СКАЗАТЬ ЕМУ: \"Я... я только что убил женщину\", - а он спросит: \"Что-о?\" - а я скажу: \"Это было ужасно - разумеется, я ее случайно - но ее... мозги - я видел ее мозги на тротуаре\", - а он скажет: \"Никогда не видел мозгов, какого они цвета?\" Нет, не стоит ему этого говорить - и поэтому я говорю: \"Простите, вы мне не дадите стакан воды?\"

Затем, дыша открытым ртом, он загромыхал по пожарной лестнице вниз. Тенцлер. Тенцлер уже где-нибудь возле телефона. Возможно, гестапо уже на улице, мчится на своих машинах сюда.

Я иду вслед за ним в дом. Говорю ему, что меня зовут Рэндолл.

Он настежь распахнул подвальную дверь, таким же рывком закрыл ее за собой и запер на замок прежде, чем зажег свет. С болью в груди он остановился, широко расставив ноги, и бросил взгляд на матовый отблеск желтого света на уставленных ящиками из серого металла стеллажах. Он был окружен ими, словно стенами храма майя, только резьбу заменяли здесь циферблаты, а драгоценности — сигнальные лампочки. Кемпфер двинулся по проходу, теперь уже медленно и спокойно, как последний ослабевший служитель великого культа. По пути он поворачивал выключатели, и ящики начинали хоровое, резонирующее пение.

Стакан, который он мне протягивает, выглядит очень маленьким неприлично маленьким для стакана с водой.

Я окидываю его подозрительным взглядом.

Проход с неизбежностью привел Кемпфера к посту управления.

Я выпиваю миниатюрный стаканчик.

- Можно мне еще?

Прочтя показания приборов, профессор стал наблюдать, как переползает на зеленое стрелка амперметра.

- Ась?

- Ой, извините, дайте мне стакан воды, пожалуйста! (Волшебные слова: пожалуйста, спасибо.)

Если им придет в голову отрубить силовые цепи!

Он выжидает с минуту, словно бы обдумывая ответ. - Боюсь, что нет. Больше я тебе ничего не дам.

Если они начнут стрелять через дверь!

Меня охватывает злость... У этого типа такой вид, словно в прошлой жизни он был дятлом. Подобный оборот событий удручает меня. Я чувствую себя жертвой. Голова у меня идет кругом. В ней - ни одной мысли, одни чувства снуют туда-сюда, взад-вперед, выскакивают наружу и вновь заскакивают обратно.

Почему все всегда кончается такой, такой ХЕРНЕЙ! \"Р-р-р-р\", - рычу я. Почему нормальная, хорошая жизнь постоянно обходит меня стороной? Я гляжу на него, он глядит на меня, отводит глаза, меряет меня взглядом, нахал, ниже меня ростом, заморыш, дурацкая рожа, и кухня у него тоже дурацкая!

Если я ошибся!

Ничего не говоря, мы смотрим друг на друга. Слышу тиканье часов на стене...

Кто-то уже принялся барабанить в дверь. И тогда, уставший, доведенный до отчаяния, он нажал на пусковую кнопку.

И бэмс! - наступаю ему на ногу. - Ой! Ты что!

Он ощутил гальваническую судорогу — наполовину боль, наполовину наслаждение — в то время как частота вибрации атомов его тела изменилась на бесконечно малую величину. А потом он стоял в сырой темноте, дыша затхлым воздухом, а части оборудования, находившиеся в поле действия аппарата, рушились тем временем на пол.

Выбегаю из дома... хлопаю дверью.

Убегаю...

Позади он не оставил ничего. Основные резисторы по замыслу должны были прибыть вместе с ним. В подвальной лаборатории изнемогающий под натиском полной нагрузки аппарат должен был уже гореть, источая зловоние и плюясь в лицо Георгу Тенцлеру.

Отбежав совсем недалеко, вспоминаю, что оставил там свой пылесос. Во-он там, под забором...

Он опять вышел в сад. Ползу на брюхе, как десантник... Пачкаю новый костюм...

Подвал, в котором очутился Кемпфер, не был точно таким же, как тот, что он покинул. Вывод напрашивался лишь один: в этом Берлине произошло нечто серьезное, по крайней мере, с одним домом на Гиммлерштрассе. Профессор Кемпфер торопливо шарил в темноте, отыскивая дверь и размышляя тем временем, что какой-то сдвиг, естественный или рукотворный, очевидно, насыпал над его головой deqrjh метров земли, оставив лишь этот крохотный карман пустоты, в который и закинул его аппарат.

По улочке едут на велосипедах дети. Один переехал мне ногу и засмеялся, но я молча ползу дальше...

Да, мне хочется вскочить и погнаться за этим мальчишкой, толкнуть его в кусты - мечта воплощается перед моим мысленным взором, я воображаю, как буду его убивать - провожаю его взглядом, в котором отчетливо читается моя мечта. Но я ползу дальше. Я самоотверженно отдаюсь своей миссии.

Наконец дверь нашлась, и профессор прислонился к ней и некоторое время простоял так, не решаясь открыть. Потом открыл. По другую ее сторону не было ничего, кроме все той же тьмы, и, не успев сделать шага, он споткнулся, упал на какие-то низкие ступеньки и сильно ушиб бедро. Поднявшись, он начал медленно взбираться — на дрожащих ногах, так тихо, как только мог, держась за грубые, недавно сколоченные перила. Казалось, ему никогда не удастся перевести дыхание. Он судорожно хватал воздух ртом, а тьму перед глазами пронизывали бесчисленные красные завихрения.

Пылесос. Хватаю его. Раз - и готово. Я отвечаю за этот агрегат.

Теперь он у меня под мышкой, и старик никак не может этому помешать! Старик опять возится в своем саду. Я встаю и кричу через забор: \"ЭЙ ТЫ!\" прямо в лицо старику!

Наконец он добрался до верха лестницы — и до другой двери. По ее краям просачивался неприятный серый свет, и профессор стал напряженно вслушиваться, стараясь отделить посторонние звуки от ударов пульса в ушах. Прислушивался он долго, но тщетно — и в конце концов открыл дверь. Она оказалась в начале длинного коридора, по сторонам которого дверей было множество, а в дальнем конце виднелась еще одна, распахнутая на улицу.

Он с перепугу хлопает глазами! Злорадствуя, я машу в воздухе пылесосом и его гремучим шлангом! Старик замахивается тяпкой. В мгновение ока я срываюсь с места и, не оглядываясь, удаляюсь.

Пробежав несколько кварталов, я торможу и перевожу дух. Ноги шлепают по асфальту. Ставлю наземь пылесос, тяжело дыша, наклоняюсь, упершись руками в колени... фу-у-у-у!

Одновременно движимый стремлением поскорее выбраться наружу и останавливаемый страхом попасть в мир, о котором он так мало знал, профессор пробирался по коридору с преувеличенной осторожностью.

Все тело гудит от утомления. Да, вот теперь я наконец-то повеселился! Какой странный старикашка, а? Не хотел долить мне воды; да мне еще повезло, что я от него вовремя удрал, ай да я!

На углу - у пересечения улицы с проспектом, служащим границей этого района - я вижу магазин. Направляюсь к нему шагом. Вхожу. Человек за прилавком рассматривает меня. Покупаю печенье, шоколадное молоко и, сам не зная, зачем, пакетик бейсбольных карточек. В детстве у меня была полная обувная коробка бейсбольных карточек. Помню, как-то я зашел в газетную лавочку, а там был один мальчишка, которому мама дала двадцатидолларовую бумажку на бейсбольные карточки. У него был день рождения, и он покупал пакетик за пакетиком, по двадцать пакетиков на доллар, и распечатывал их прямо в лавочке, до полной коллекции ему не хватало только Теда Уильямса и Боба Френда, и все ребята столпились вокруг посмотреть, и мы все упивались этой оргией, глазели, как человек покупает и распечатывает пакетик за пакетиком, я поглядел на его одежду: он был богатый, и у входа в лавочку стояла машина - длиннющая, чистая, блестящая, и я, помнится, подумал: ах, вот как богатые справляют свои дни рождения...

Это было дрянное здание: стены покрашены дешевой краской, а линолеум на полу истерт и покороблен. Потолок в трещинах. Все было грубо слеплено на живую нитку и однообразно бесцветно. На дверях привинчены номера, у порогов — грязные веревочные коврики. Похоже на многоквартирный дом, но судя по тому, как близко расположены двери, за ними должны быть не квартиры, а комнаты — и комнаты очень маленькие.

Иду, волоча пылесос. Останавливаюсь. Присаживаюсь. Карточки, которые я только что купил, упакованы в термически запечатанный пакетик из серебристого пластика, ничуть не похожий на старомодную прессованную вощеную бумагу моего детства. Я надорвал пакетик. Надо же - бейсболисты тоже изменились, стали похожи на нормальных людей, прямо какие-то яппи, стерильные какие-то. Но я-то помню, какими уродливыми раздолбаями они выглядели в 1963-м, эти новенькие ничуть на них не похожи. И тут меня охватывает странное-странное чувство, которое можно описать как: \"А что это я здесь делаю?\" Чувствую себя идиотом, а потом ощущаю, что я совсем одинок, по настоящему одинок, как перст. Гляжу на проезжающие мимо автомобили, на крохотные машины вдали, во-он там, в нескольких кварталах от меня, какие-то люди кладут асфальт, и солнце сияет, и...

Тоскливо, — подумал Кемпфер, — Тоскливо. Тоскливо — кто станет жить в таком месте? Кто мог вздумать построить такой дом — во вполне респектабельном районе, где живут люди с приличным достатком?

И, поднеся к носу пакетик, я вдохнул запах - тот самый бейсбольно-карточный запах картона, типографской краски, ломкой жвачки и... м-м-м-м. Я вновь вернулся на землю, и все стало тип-топ.

Я оттащил свой пылесос на дальний конец пустыря к огромному, развесистому вязу. Присел у подножия его мощного ствола. Мое лицо обдуло ветром. Я выбросил пакет от шоколадного молока, а потом и бейсбольные карточки. Зашвырнул их так далеко, как только мог, не стремясь попасть в конкретную мишень - просто хотел выяснить, на какое расстояние могу их кинуть...

Однако, выйдя на улицу, профессор обнаружил, что проезжая часть неровна, в буграх и впадинах, замощена булыжником, а дома по сторонам — точь-в-точь как этот, серые, неуклюжие, безобразные. Он не смог узнать ни одного здания — от Гиммлерштрассе с ее недавно уложенной бетонной мостовой и росшими вдоль тротуаров молодыми деревцами не осталось и следа. И все же Кемпфер знал, что находится на том самом месте, где была — есть — Гиммлерштрассе; он ничего не мог понять.

Но затем я делаю то, что вынужден делать! Встаю и иду обратно! Сначала прячу пылесос в кустах. Вскоре вновь вижу старика в его заднем дворе. Наблюдаю за ним издали. Тихо-тихо подкрадываюсь к забору. Без предупреждения выпрыгиваю из кустарника и что есть мочи ору: \"Эй, ты!\", а затем с хохотом убегаю. С перепугу он подбросил тяпку в воздух. Прячусь.

Проходит десять минут. Отойдя чуть подальше, я опять подпрыгиваю над кустами и кричу: \"Эй, ты!\" Я ощущаю радость, ликование, а бедный старик совсем обескуражен этими \"партизанскими вылазками\". Еще два \"Эй\" - и он уходит в дом.

Он пошел по направлению к Унтер ден Линден. Профессор отнюдь не был уверен, что в своем теперешнем состоянии сумеет добраться туда пешком, но ему поневоле придется миновать самые знакомые места города — и, возможно, он сумеет получить некоторое представление о том, что же здесь произошло.

Ловко и бесшумно я подкрадываюсь к боковой стене дома. Он говорит по телефону: \"У нас тут по кварталу бродит какой-то сукин сын. Странно себя ведет... Мне кажется, он душевнобольной... Да, пожалуйста, пришлите кого-нибудь...\"

ПОЛИЦИЯ!

Кемпфер подозревал, что аппарат вполне мог закинуть его в один из тех вероятностных миров, где Германия проиграла войну. Отличие неизмеримо драматичное, однако исключать такой возможности было нельзя: разумеется, он пытался добиться максимальной точности, однако первая модель любого оборудования никогда не обходится без недостатков.

Бросаюсь наутек.

Но не успеваю вовремя покинуть район. Заворачиваю за угол, и тут - ай! - навстречу мне, по поперечной улице - ПОЛИЦЕЙСКИЙ ФУРГОН! Кажется, они тоже меня видят. Запутать следы!

Чем дальше он шел, тем больше отталкивало его окружающее, и профессор начал впадать в уныние.

Игра в кошки-мышки. Дворами, через кусты и автостоянки, падая ничком в кюветы, я ухожу от них.

Несколько раз они замечают меня - но я проворен. Несколько раз полицейские проезжают мимо места, где я прячусь. Проезжают медленно-медленно. Высматривают меня.

Ничто здесь не осталось неизменным. Даже расположение улиц оказалось чуточку иным. Повсюду виднелись новые дома — новые в таком же стиле и исполнении, которые делали их старыми в самый день окончания строительства. Это был тот вид тотальной реконструкции города, который местные власти, несомненно, настойчиво рекламировали под девизом: тем хорошо, что ново — ибо утверждение, будто подобное домонатыкательство не хуже старого Берлина, могло вызвать лишь горькую усмешку.

Спустя некоторое время полицейские уезжают.

Возвращаюсь к магазину. Забираю пылесос. Нахожу в телефонной книге имя старика (я прочел его на почтовом ящике). Опускаю в автомат четвертак. Телефон звонит.

Люди на улицах были мрачные, бедно одетые, и все сплошь с серыми лицами. На профессора и его костюм они поглядывали безучастно, и лишь одна женщина, обремененная сумкой, полной угловатых пакетов, обернулась к своему поразительно на нее похожему спутнику и пробормотала что-то насчет экстравагантной американской одежки.

- Алло?

- Эй, ты!

Слова эти испугали Кемпфера. Что же это была за война, если в Берлине пятьдесят восьмого года все еще ненавидят американцев?

Ночь я провел в кустах индустриального парка, где находился офис пылесосной фирмы...

Я добирался туда пешком, пересекая незнакомые районы города. Ночью у меня по спине ползут мурашки. Ночью все настоящее. Ночь - это жужжание жуков среди деревьев, это роса, это ландшафты - все ландшафты - вся ночь целиком - вся цивилизация целиком покрыта росой - и каждый листок, каждый камешек на дороге, каждая крыша, каждый подоконник - и машины тоже - на машинах можно писать, оставлять записки - чужие машины проезжают мимо что за люди в них сидят? - чем заняты? - куда едут? - кто это странствует в глухую ночную пору? Загадка.

Сколько же она должна была продолжаться, чтобы исчезло так много старых домов? И ведь даже новым зданиям было как минимум несколько лет. А почему — американец? Почему не англичанин? Или француз?

Наутро я чувствую себя заново рожденным, бодрым. Дайте мне работу - я горы сверну. Конечно, выгляжу я не ахти - я ведь спал в кустах на кедровой коре и весь промок от росы, но это еще не основание, чтобы увольнять меня без предупреждения. Волосы у меня встрепаны, топорщатся чудными вихрами, как у любого, кто едва проснулся.

Он брел серыми улицами, ошеломленно взирая на этот мрачный Берлин. Ему встречались люди в мятых форменных фуражках, облаченных в тонкие синие рубашки, коричневые брюки и дешевые сапоги; они носили нарукавные повязки с надписью: народная полиция. некоторые из них нынче утром явно не озаботились побриться или сменить рубашку.

Бригады получили свои задания, но меня никуда не включили. Мистер Беллоуз, начальник, человек, на которого я недавно пукнул, старался не смотреть на меня. Мне не удалось перехватить его взгляд, и я поднял руку.

- Что вам, мистер Макфэдден?

Штатские искоса поглядывали на них, всем видом показывая, будто вовсе не замечают. По неопределенной, но хорошо запомнившейся причине профессор Кемпфер проскальзывал мимо них, стараясь по bnglnfmnqrh не привлекать внимания.

- Я не получил задания, мистер Беллоуз...

- Я поговорю с вами на эту тему чуть позже, мистер Макфэдден...

Всеми силами переутомленного разума он пытался осмыслить увиденное, однако отсутствовала точка отсчета. Ему даже пришло в голову, что война идет до сих пор — война с невообразимыми союзниками и немыслимыми противниками, и все ресурсы брошены в зверскую, упорную борьбу без надежды на победу, да и на поражение, и в будущем видится лишь бесконечное, все усиливающееся напряжение.

- Я уволен? Вы...

- Я сказал: чуть позже...

Повернув за угол, он увидел кургузый военный автомобиль и солдат в мешковатой форме, с красными звездами на фуражках. Они стояли под потрепанной вывеской, где над несколькими строчками неудобочитаемой кириллицы значилось по-немецки: Внимание! Вы покидаете оккупационную зону СССР. Вы входите в американскую оккупационную зону. Предъявите документы.

- Блин! Вы не смеете меня увольнять! Вы не дали мне шанса!

Возможно, они знают о женщине, которая вывалилась из окна, или о старике со стаканом воды?

Боже правый! — подумал он, отшатнувшись. — Большевики! И он — по их сторону границы. Профессор почувствовал, как натянулась на лице кожа. Он резко повернулся, замер на мгновение, а потом неверной походкой пустился обратно — туда, откуда пришел.

Нет.

Когда я пытаюсь возражать, Беллоуз заявляет, что я пьян.

В этот мир он явился не на удачу. Конечно, он не осмелился захватить с собой каких-нибудь вещей из своей квартиры. Сделать этого было нельзя, потому что фрау Риттер послеживала за ним. Не ожидал он и того, что здесь смогут пригодиться его рейхсмарки. Он обеспечил себя, надев на пальцы два кольца с бриллиантами. Теперь ему придется разыскивать ювелирный магазин. Иных трудностей профессор не ожидал.

Я сказал им, что закопал пылесос в надежном месте. Где именно, расскажу, когда придет время. Я кричу, визжу и сам не понимаю, что несу. Слова вылетают из моего рта прежде, чем я успеваю их подумать. Мой пылесос стоит в противоположном углу комнаты, красиво облепленный листьями, сосновыми иголками, кедровой корой и шариками удобрений. Мистер Беллоуз пристально смотрит на пылесос, я тоже смотрю на пылесос, затем мы начинаем смотреть друг другу в глаза.

Швыряю их дурацкую лампу на пол и выбегаю из комнаты.

Он допускал, что Германия может проиграть войну. Одна уже была проиграна на его памяти. Но по идее через пятнадцать лет это должно быть известно лишь историкам.

Оказавшись на улице, я останавливаюсь посреди автостоянки. Беру себя в руки. Иду. Оглядываюсь. Из окон за мной наблюдают все.

Некоторое время бесцельно шатаюсь по округе.

Профессор Кемпфер обдумывал все это медленно и методично. И даже не предполагал, что советская застава может отрезать его от района ювелирных магазинов.

Все офисные парки выглядят как-то искусственно, особенно если ты чужак и не знаешь, что делается во всех этих офисах, мимо которых ты идешь. У тебя складывается ощущение, что все вокруг мертво, что нигде ничего не происходит, все лишено смысла... Иногда даже немножко страшно становится.

Вхожу в офисное здание в противоположном углу офисного парка. Секретарша, едва-едва отрывая взгляд от компьютера, на котором она что-то печатает, жизнерадостно приветствует меня:

Близился вечер, и становилось холодно. Кемпферу подумалось, что погода здесь стоит совсем не такая теплая, как в его Берлине. Он подивился тому, что военное поражение могло сказаться на погоде, однако главным было то, что его бил озноб. Теперь он привлекал внимание не только костюмом, но и отсутствием пальто.

- Чем могу помочь, сэр?

Идти здесь ему было некуда — ни ночлега не найти, ни едой не разжиться. Документов тоже не было; где их получить — неизвестно; какие ухищрения могут спасти его от ареста русскими — если что-либо вообще могло спасти — неведомо.

- Эм-м-м...

На стене блестящие стальные буквы \"УТИМУМ СИСТЕМЗ. Инк.\" - название компании. Поди разбери, чем занимается эта контора.

Кемпфер брел, волоча ноги, чувствуя, что все внутри цепенеет и куда-то проваливается. Все больше и больше прохожих с подозрением поглядывали на него. Они вполне могли быть наделены инстинктом, указывающим на человека, за которым охотятся. На случайных полицейских он не смел поднять глаз.

Секретарша поднимает глаза. Вероятно, у меня расстроенный вид. В ее голосе звучит сочувствие:

- Что-то не в порядке?..

Профессор был стар. Сегодня он ударился в бегство, испытав нервное потрясение, в котором повинны были и окончание пятнадцатилетних трудов, и предвкушение будущего; и все это оказалось кошмарной ошибкой. Сердце забилось как-то неестественно, в груди началась вибрация — Кемпфер остановился, покачнулся, но затем заставил себя пересечь тротуар и привалиться спиной к стене, чуть подогнув колени и свесив руки.

- Да. Ю-м-м-м... что-то не в порядке с моей головой! - выкрикиваю я в панике, в ужасе...

Она смотрит на меня скорее с испугом, чем с состраданием. Вероятно, она обратила внимание на мой затрапезный вид, встрепанные волосы и вымокшую вследствие ночевки в росистых кустах одежду.

Ему пришла мысль, что можно было бежать в еще один мир, а лопатки тем временем проскребли по стене еще несколько сантиметров вниз.

Поворачиваюсь на каблуках и ухожу.

Возвращаюсь в свою квартиру. Я осторожен. Вначале прохожу мимо своей двери - проверяю, все ли в норме. Не обнаруживаю ничего подозрительного: меня никто не поджидает, на двери нет записки от домовладельца с просьбой спуститься в его контору. Значит, власти сюда еще не добрались.

Прохожие теперь наблюдали за ним. Они столпились в паре метров, уставившись с почти детским любопытством. Но было в них что-то, заставившее профессора задуматься об условиях, которые понадобились, чтобы вывести такую породу людей. Может, они и хотели ему помочь; может, этим благим намерением и объяснялось то, что они не шли по домам. Но при этом они еще и гадали, к каким осложнениям может привести оказанная незнакомцу помощь — и знали, что неприятности последуют непременно. И потому ни один из них не решился приблизиться. Они собрались вокруг, наблюдая, сгрудились — а это неизбежно привлечет внимание полицейского.

Обычно мне сходят с рук три \"акта или инцидента\", и только затем меня забирают. Если после \"инцидента\" мне удается долго держать себя в руках и не высовываться, за мной приходят спустя шесть или девять инцидентов - но критическое число всегда кратно трем. В мире судеб три - что-то типа общего знаменателя. Я читал, что компьютеры работают в двоичной системе из двух чисел. А у судьбы, если хорошенько припомнить все, что бывает в жизни, система \"троичная\". Может быть, когда наши компьютеры дорастут до троичной системы, мы лучше будем ладить с судьбой - разберемся с ней по-научному. Станем хозяевами своей судьбы.

Ложусь на кровать.

Кемпфер молча смотрел на них, едва дыша и цепляясь пальцами за стену. Тут были приземистые старухи и плечистые мужчины, худощавые юноши и молоденькие девушки с неожиданной мудростью в глазах. И какие-то совсем уж древние существа, быстро проходившие по тротуару, семеня по-птичьи, огибавшие толпу стороной, но исподтишка бросавшие любопытные взгляды…

Обтрепанные занавески реют на ветру.

С улицы доносятся звуки жизни, которая благополучно продолжается: машины, тормоза, гул голосов, бибиканье... где-то вдали работает копер.

Но существовала и еще одна возможность скрыться в этом мире — возможность, которую профессор Кемпфер не позволял себе учитывать.

Жизнь продолжается без меня. Теперь я это отчетливо осознаю. Весь мир там, за окном, и живет он без меня. Какое странное ощущение.

Ох, будь я хозяином своей судьбы! Скоро, когда закончится государственная дотация, эта \"меблированная\" квартира будет обходиться мне в 250 баксов в месяц. Не так-то дорого, но район плохой, а меблировка, хм... кресло, стол, скрипучая, продавленная кровать да комод, у которого еле выдвигаются ящики, комод с выцарапанными словами и инициалами. Когда кондиционер на окне включен, он ревет, как вертолетный двигатель на грани аварии.

Он оттолкнулся от стены, и толпа расступилась, словно двинутая физической слой, и лишь одна женщина…

Я вспоминаю о психбольнице.

— Марта!

Там меня не вылечили. Слишком рано выписали. Вылечат ли меня когда-нибудь? Нет. Я смирился с этим фактом.

Эта новая система государственного здравоохранения - просто чушь собачья. Меня положили в больницу, я чуть поостыл, отбыл какой-то предусмотренный разнарядкой срок - и меня выпихнули в объятия программы по трудоустройству.

Она резко повернулась, сумка полетела на землю. Прижав руку к губам, женщина прошептала сквозь прижатые пальцы:

Ходить по домам, предлагая пылесосы! Как же, как же. Госздравоохранение - это катастрофа. Они для тебя ничего не делают - просто прогоняют по инстанциям, ставят печать на карточке и передают с рук на руки еще кому-то.

— Иоахим… Иоахим…

Как им только пришло в голову, что правительственные чиновники способны руководить здравоохранением? В этой стране люди становятся все глупее и глупее. Конечно, они ходят в школу, зазубривают факты и цифры, учатся вводить информацию в компьютер и составлять блестящие отчеты, но где здравый смысл? Где элементарная логика?

Раньше люди искали спасения в религии. Теперь смотрят в рот правительству и врачам. Стоило в шестидесятых сказать, что \"Бог умер\", как появилась новая религия - медицина. Она взмахнет волшебной палочкой, и все будет хорошо. И лишь спустя много лет до них дойдет, как они неправы. Слышали, кстати, про такого Клинтона? Я читал, что его выпустили, и он вернулся в Арканзас. Отбывает наказание на \"общественных работах\" - водит автофургон с передвижной библиотекой. Вот это, я понимаю, работа, но после краха предыдущей администрации претендентов на непыльные места должно быть немерено - очередь в милю длиной.

Кемпфер ухватился за нее, и теперь они поддерживали друг друга.

Я думаю о том, что натворил сегодня. Я не горжусь содеянным. Перед моим мысленным взором - женщина шее раскрошенные мозги, старик и его рука со стаканом воды, искаженное лицо мистера Беллоуза. Возможно, в другой ситуации мы бы все подружились.

— Иоахим… ты же погиб в Гамбурге… во время американской бомбежки… я только вчера послала деньги, чтобы тебе на могилу положили цветы… Иоахим…

О, эти мысли! Порой они приходят в мою голову невесть откуда. Никак не могу отделаться от того, что совершил - а иногда даже от того, чего не совершал сроду! Постыдные поступки, трагедии, нарушения этикета. Пытаешься отпихнуть их - но нет!

Ох, зря я это сказал!

— Это была ошибка. Все это было ошибкой. Марта… мы нашли друг друга…

Ох, зря я это сказал!



Ох, не надо было этого делать!

Как это меня угораздило сказать - зачем, зачем я сделал все эти гадости, гадости - все на меня пялятся - ощущение, что я больше не принадлежу к их кругу - \"и вдруг приходит время держать ответ!



Я никогда не принадлежал к их кругу. Ну разве что когда-то давно... очень, очень давно... сейчас даже и не припомню тех времен... почти кажется, что тогда я был другим человеком. Что же со мной стряслось, а?