Она пожала плечами.
— Еще как пугает. Всякий испугается, если он не полный болван.
– Куда уехала эта миссис Модлин?
— Ну и чего же ты так рвешься участвовать?
– В город, разумеется. У вас есть еда?
— А вот этого нашему начальству и не понять. Это называется совестью. Я чертовски неплохо нажился на этой войне. На этой войне я сделал себе имя. Как Драно и Санифлаш, или те же Амос с Энди…
– Нет.
— Ты и до войны был знаменит, Рэй.
– Мы найдём тебе еды, – сказал Тоби. Тамурлейн скорчила такую гримасу, будто считала это ужасной идеей. – Джинки, ты знаешь, где именно в городе живёт эта женщина?
— Но не так. Я только и прошу разок отпустить меня с бомбардировщиками…
– Ясное дело.
— Я бы струсил. Но я тебя понимаю. Ты — человек чести, Рэй, я всегда это говорил.
– Где?
— Ты и сам хороший парень, старина Гомер, кто бы что ни говорил.
– Переулок Девяти Полей.
— Я хороший парень, хотя иной раз, сдается мне, ты этого не замечаешь. О, официант, еще по одной. Да, я чертовски хороший парень. Слишком уж верный, вот беда.
– Мы тебя отведём, – сказал Тоби. Он почувствовал на себе пристальный взгляд. – Что?
Он вздохнул, и капля пота сорвалась ему на воротник.
Тамурлейн пожала плечами.
— Только вот, Рэй, не твое это дело — втягивать Америку в войну. Радиовещание не для того существует…
– У нас своё путешествие. Тебя ищут. Я ищу свой дом. Джинки не наша проблема. Прости, Джинки, без обид.
— А, вовсе ты не хороший парень. Беру свои слова обратно.
– Без обид, – кивнула Джинки.
— И пора бы тебе смириться с мыслью, что ты не полетишь бомбить Берлин. Повторить еще раз или дошло?
– Мы её не бросим. Джинки, мы идём в город. Если хочешь, пошли с нами, мы отведём тебя к миссис Модлин.
— А вот Квентин Рейнолдс летит!
– Папа говорит не ходить никуда с незнакомцами.
Годвин сам почувствовал, что начинает походить на обиженного ребенка.
– Это очень хороший совет, – сказал Тоби. – Но ты ведь не можешь просто остаться здесь? – все трое посмотрели на мёртвого папу Джинки. – Мы отведём тебя к миссис Модлин, и с ней ты будешь в безопасности.
– Это твой кот?
— Мистер Рейнолдс, увы, не является моим клиентом, и потому меня не касается, куда он летит.
– Ну, не совсем мой, он принадлежит миссис Пападопулос. Но я за ним присматриваю. Его зовут Альфред.
Подали ужин, но Годвин не замечал, что ест и ест ли вообще. Чертово начальство на радио доведет его до язвы. Он заметил, что Гомер вытер губы и плашмя положил обе ладони на стол. Таким способом он приводил в порядок себя и свои мысли. Обычно эта поза означала, что у него на руках очень приличные карты.
– Можно его подержать?
— Теперь послушай меня, и слушай хорошенько, потому что я намерен тебе объяснить, как обстоит дело, нравится тебе это или нет. Ты, безусловно, и до войны был знаменитостью, но не настолько ценной. Эта война, Битва за Британию, интервью с Роммелем, Рэй, вывели тебя на вершину в средствах массовой информации. Раньше речь шла о твоих книгах. Временный контракт на радио ты получил еще до войны, но… Господи — эта встреча с Роммелем, репортажи о Битве за Британию, которую ты комментировал как футбольный матч, в то время как прямо над головой шли воздушные бои… Ты стал звездой! Теперь они не могут позволить тебе погибнуть!
– Да, – Тоби передал Альфреда Джинки. Та встала, и они все вместе отправились в путь.
Увлеченный собственным красноречием, Гомер отхлебнул из третьего бокала мартини и мгновенно осушил его. Годвин, которому в полночь предстоял эфир, вынужден был остановиться на втором. Гомер жалобно заглянул ему в глаза.
– Что случилось с твоей рукой? – спросила Тамурлейн, когда они вышли из сгоревшей рощицы.
— Ничего, если я допью и твой, Рэй?
– Они её отрубили, – беззаботно ответила Джинки.
Он взял бокал и тут же отхлебнул.
– Кто? – спросил Тоби.
— Ты уже не «наш спецкорреспондент» — ты голос, который должен звучать каждый вечер пять раз в неделю. Без тебя уже не могут обойтись. Ты прошел по стране, как… как…
– Дозор.
— Инфлюэнца? Грипп?
– А что это за Дозор?
— Ну, в общем, что-то в этом роде. Кроме того, без тебя воскресный круглый стол европейских корреспондентов превратится в склоку… Рэй, они не могут и не позволят тебе умереть ради каприза, и ты лично не можешь себе позволить умереть. Ты скоро будешь богат. У меня есть еще один довод — может быть, единственный, который для тебя что-то значит: в подписанном тобой контракте имеется железная статья, внесенная по настоянию радиостудии, запрещающая «рисковать без необходимости» — что означает попросту, что тебе вообще запрещается рисковать. А что необходимо, что нет, решает начальство. Мой совет прост: не раздражай их, не доводи, ляг на время в дрейф. — Гомер тяжело вздохнул. — В дальнейшем? Посмотрим. Может, сумеем вырвать у них дозволение тебе самому решать, где нарваться на пулю.
– Орден Лебедя.
Он пожал плечами.
– А что такое, – у Тоби во рту пересохло, сердце глухо и медленно стучало, – этот Орден Лебедя?
— Ты хочешь сказать, я пленник? Так это надо понимать?
– Представители закона. Служат Регенту которые.
— Пленник собственного успеха, своей славы. Ради бога, хоть этому порадуйся. И кстати, о хорошей новости. Это насчет твоего рейтинга на «Би-би-си». Ты есть собираешься?
Тамурлейн посмотрела на Тоби и подняла бровь, как бы говоря: «Видишь, я же говорила, что Регент нехороший человек».
— Гомер…
– За что они отрубили тебе руку? – спросила Тамурлейн.
— «Би-би-си» утверждает, что ты потеснил Рейнолдса! И догоняешь Пристли, чему они весьма рады, потому что по горло сыты Пристли…
– За то, что я дочка вора.
— Он самый популярный ведущий за всю историю «Би-би-си». Конечно, неудивительно, что они им сыты…
— А многие там утверждают, что он коммунист. Знаешь, как послушаешь его рассуждения о том, что будет после войны, начинаешь задумываться…
Что это за мир такой, где люди отрубают десятилетним девочкам руки за то, что их отец украл еды, чтобы накормить умирающую от голода семью?
Годвин покачал головой.
– Я отведу тебя к миссис Модлин, – твёрдо пообещал Тоби.
— Знаешь, что я скажу, Гомер? Я тебе скажу, начальство на радио всюду одинаково. Закон Годвина.
– Но они промыли рану и наложили повязку, – спокойно сказала Джинки.
— Да, — вздохнул Гомер, — пожалуй, в этом что-то есть.
— Но я знаю, как справиться с этими ублюдками. Только что придумал. Очень просто. Вот они запретили мне это дело с бомбежкой Берлина. Ладно… В следующий раз я просто не стану их предупреждать. Скажу после. Они будут в таком восторге от репортажа, и слушатели будут в таком восторге, что начальство уже ничего не сможет сделать. Не сможет себе позволить! — сказал Годвин и усмехнулся.
9. У городских ворот
— Я знаю одно, Рэй. Никогда не говори заранее, что сделает начальство. Ты рискуешь запутаться в их играх, в которых совершенно не разбираешься. А поскольку этот ваш американский «номер первый», Гектор Крайтон, откровенный изоляционист, то давай так: я притворяюсь, что и слыхом не слыхал о твоих планах. Ты ничего не говорил, я ничего не слышал. Но об одном прошу: перестань безумствовать ради участия Америки в войне. Не испытывай терпения Крайтона. Ты слышал, что я сказал?
От тех, кто шёл с севера, большую часть города скрывал длинный хребет Китового Холма. На его плоской вершине ютились самые опасные и дешёвые халупы в городе. Они часто горели или рушились, убивая своих жильцов. На крутом травянистом склоне были видны следы съехавших вниз плохо уложенных кирпичей, разваливающейся каменной кладки и дешёвой древесины. От обвалившихся домов остались дыры, как от выпавших зубов в самом кривом и самом длинном рту мира. Его кривую щербатую улыбку было видно за несколько миль.
— Как можно, Гомер? Этого разговора ведь и не было вовсе.
– Отличное местечко, – сказала Тамурлейн.
– Ни разу не отличное, – буркнул Тоби и тут же понял, что она язвила.
Добираясь до своей квартиры на Беркли-сквер, устало прокладывая путь через затемненный туманный город, он решил еще один, последний раз попробовать дозвониться до Сциллы. Официально ее день рождения уже прошел, и он был сердит, что так и не сумел с ней связаться. Сердит, но одновременно встревожен. Он слушал, как соединяется линия, как звонит телефон. Он уже собирался положить трубку, когда в ней послышался ее голос. Голос звучал как-то не так. Что-то там случилось.
Дорога повела их в обход Китового Холма, через большие участки с особняками. Тоби смотрел на садовников, трудящихся над роскошными садами, и жалел, что не имеет шляпы или шарфа, чтобы его было труднее узнать. Потом дорога влилась в другую, побольше: сплошой поток людей, текущий по направлению к городу. Похоже, семьи целиком покидали свои обжитые места: здесь были родители с детьми и младенцами, пожилые пары, большие группы двоюродных братьев и сестёр, тёть и дядь, бабушек и дедушек. Почти все с багажом, почти все уставшие. Тоби высматривал в толпе людей со знаком лебедя.
— Сцилла! Где вас черти носили? Поздравляю с днем рождения, моя хорошая. Я чуть с ума не сошел, пока дозвонился.
— Ох, Роджер, милый! Такой ужас!
Особняки выглядели как свадебные торты: белые, с огромным количеством колонн. Но дома по левой стороне улицы были затоплены: река вышла из берегов и превратила сады в пруды, где теперь плавали утки и чайки. Вода явно поднималась и выше, утопила цветы и нижние ветки деревьев. На домах было видно, каким высоким оказалось наводнение: грязь и ил осели на стенах до первого этажа. Многие дома пустовали, их окна и двери были заколочены. Они стояли на склоне ниже уровня дороги, которой наводнение не коснулось. Дома на правой стороне были идеально чисты, на их крыльцах стояли корзины с цветами, из труб шёл дым. В некоторых окнах виднелись хорошо одетые люди, которые смотрели на стекающиеся к городу толпы. Почувствовав на себе взгляд одного из богачей, Тоби ощутил острое желание пригнуться или закрыть лицо, но понимал, что это привлечёт ещё больше внимания. Каждый дом окружали высокие ограды, ворота стерегли стражники. Тоби видел, как старуха в квадратной меховой шапке подошла к воротам, просунула в них руку и попросила денег. Стражник прикрикнул на неё, и старуха вернулась в общий поток.
Судя по голосу, она была простужена. Или плакала.
– У этих людей достаточно денег, чтобы помочь, но они не хотят, – пробормотала Тамурлейн. – Я бы им руки отрубила.
— Связь паршивая. Что случилось?
Дорога закончилась у перекрёстка. Там она превратилась в длинную узкую улицу между высоких домов и магазинов. Как ущелье. Или ловушка. Здания становились всё грязнее, окна – всё пыльнее. На тротуарах сидели люди в выцветшей одежде. Они не обращали внимания на путников, будто давно привыкли.
Щелчки и гудение доносились будто сквозь вой бури.
Тамурлейн издала громкий презрительный звук и кивнула на табличку в окне одного магазина. «ШЛЕГАМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН». Пройдя немного дальше, Тоби увидел точно такую же на двери обшарпанной гостиницы: «ШЛЕГАМ НЕ РАДЫ».
— У моей матери, — сказала Сцилла, — новый удар. Я отвезла ее в больницу. Она не может двигаться, она в коме. Я столько раз желала ей смерти, и… о, черт. Роджер!
– Кто такие шлеги? – Тоби вспомнил, что лесник Виджен говорил что-то о «грязных шлегах».
— Хочешь, я приеду?
– Я, – ответила Джинки без всякого выражения.
— Я бы все отдала, милый. Но ты же знаешь, никак нельзя.
Тоби озадаченно посмотрел на неё.
– Но кто это такие?
— Ты Максу сказала?
– Это люди, которые были здесь до Колина.
— Утром скажу. Я только что вернулась из больницы. Мы там весь день просидели.
– Колина? Какого ещё Колина?
— Как Хлоя?
– Я его не знаю. Я с ним не встречалась. Папа говорил, что Колин и его друзья злые хулиганы. Обзывают нас шлегами и отродьями. Пинают по голеням. Пишут законы о том, где мы можем работать.
– Это всё сделали Колин и его друзья?
— Она знает, что бабушка заболела. Она видела, как это случилось. Господи, не знаю, что бы я без нее делала — она мой ангел, Роджер. Слушай, мне нужно хоть немного поспать. Еще минута, и я совсем перестану соображать.
– Колин Исти, да.
— Господи, как я тебя люблю, — сказал Годвин.
– Колин Исти?
— Я знаю, милый, я знаю. — Он услышал звук поцелуя. — Я свяжусь, когда будет что-то новое.
— Мне чертовски жаль, Сцилла.
– Я думаю, она хочет сказать «колонисты», – вклинилась Тамурлейн.
— Я знаю. Спокночи, любимый.
– А, я понял, – теперь до Тоби дошло. – Откуда они взялись, эти колонисты?
– С неба, – сказала Джинки.
Он сидел в темной комнате, глядя в окно на Беркли-сквер. Было два часа ночи, и он знал, что люди умирают в России, и ждут смерти в пустыне, и он до тошноты устал от начальства, и жалел о том, как обернулось дело между ним и Максом, и тосковал по Сцилле… но больше всего он думал о ее матери, леди Памеле Ледженд, и о том, как впервые увидел ее в доме на левом берегу тем парижским летом.
– Серьёзно, Джинки? – Тоби терзали сомнения на этот счёт.
– Папа так говорит. Сначала тут были только шлеги, а потом появился город.
Через пару дней после ужина с Гомером Тисдейлом в «Догсбоди» в кабинет Годвина на «Би-би-си» заглянул Монк Вардан. Они поболтали, и эта болтовня, как оказалось, навсегда перевернула его жизнь. Опытный журналист не упустит такого момента, описывая чужую жизнь, но в своей Годвин, разумеется, не сумел его распознать. Он видел блеск в глазах Гитлера — случайная встреча в холле гостиницы во время Мюнхенского кризиса. Он был свидетелем такого момента в жизни Черчилля, когда того призвали возглавить правительство, видел, как он стремится к зениту в том возрасте, когда другие считают, что карьера кончена. А вот когда его собственная жизнь повисла на острие меча, он просто не заметил. Просто Монк Вардан заглянул на огонек.
– Это случилось недавно, Джинки? – Тоби решил подыграть ей.
Дни сливались в сплошное пятно. Годвин часами метался по городу: с брифинга на ланч, на интервью, на коктейль по случаю визита американского адмирала и снова в студию, разгрести накопившиеся дела, а потом на ужин с человеком из министерства продовольствия, заверявшего, что Великобритании, в отличие от блокированного Ленинграда, не грозит голод. Это только за один день, не более и не менее суматошный, чем другие. Такой же, как все, вот в чем беда. После такого дня ему полагалось бы, ковыляя, добираться до дома, а он вместо этого, измученный, с головой, гудящей от посольского шампанского, отправился ночевать в Дом радио, вернее, под огромной грудой развалин на Портленд-плэйс, разбитой бомбами, — первая ночь, когда он не ушел домой с той осенней ночи, когда герр Гитлер обрушил на Лондон свой пресловутый «Блиц». Тогда Годвин, сам не зная как, вел передачу на Америку среди пожаров, воплей, разрывов и воя сирен на горящих улицах, пока бомбардировщики не вернулись за Ла-Манш, и не прозвучал отбой воздушной тревоги, и не взошло солнце.
– Не, давным-давно назад. Почти все, которые идут с нами, – шлеги. В городе нас не любят, так что мы работали в полях и лесах, и шахтах, и горах. Папа так мне сказал.
Теперь все было по-другому. Гунны больше не стучались у ворот, и бомбы не разносили вдребезги Лондон. Большая история творилась в России, и оттуда, как говорил в Штатах его старый друг Габриэль Хиттер, «сегодня поступили плохие новости». Старина Гэйб повторял эту фразу каждый вечер.
Тоби присмотрелся к людям, стекающимся к городу. Большинство из них были высокие и худые, как Джинки, с такими же белыми волосами и анемически бледной кожей.
– Куда они идут?
На следующий день Годвин собирался взять выходной или даже два, чтобы поработать над гранками своей книги о «Блицкриге» и повозиться немного с чистовой рукописью следующей — о том, как встретили англичане воскресший призрак гунна, как они сплотились — короткие заметки о самых разных людях в стиле другого коллеги — Квента Рейнолдса. Поэтому вместо того, чтобы отправиться домой, он спустился на третий подземный уровень, откуда они уже четырнадцать месяцев, с августа 1940, вели вешание. Он собирался немного вздремнуть, продумать еще несколько комментариев и записать их на пленку в те предутренние часы, когда в студии не останется никого, кроме него и дежурного звукооператора. Студия называлась «Би-4», и ее коснулись все перемены, которые привнесла война в аристократическую неизменность «Би-би-си».
– К Регенту, за помощью после потопов и пожаров.
Единственным напоминанием о том дне, когда он впервые появился здесь утром 1935 года, осталась огромная бронзовая дверь. Скрывавшиеся за ней интерьеры в стиле арт-деко снесли, заменив тяжелыми стальными перегородками и герметичными газонепроницаемыми дверями. Вооруженная охрана проверяла пропуска. Бесконечные коридоры патрулировались добровольцами с охотничьими ружьями в руках, а снаружи так и не убрали мешки с песком. Не стоило полагаться на то, что раз вторжения не было до сих пор, его не будет и впредь. Спросите русских. А ведь они могли полагаться еще и на пакт о ненападении. Спросите мирных жителей Ленинграда.
– Ха! – горько усмехнулась Тамурлейн. Похоже, чем больше она вспоминала, тем злее становилась.
Из большого подземного концертного зала вынесли стулья. Там на расстеленных матрасах спали сотрудники студии. Еще глубже — как заметил кто-то: на уровне «голубой глины» древнеримского Лондона, строительные рабочие изничтожили водевильную студию, заменив ее столами, настенными картами, телетайпами и пулеметным гнездом на балконе зала. Никому не приходило в голову, что появление наци на третьем подземном уровне означало бы, что наверху дела из рук вон. С балкона собирались вести огонь.
Улица-ущелье вывела их на открытое пространство, и Тоби почувствовал облегчение. Впереди, за широким рвом, стояли городские укрепления. Дорога шла по насыпи через ров и врывалась в город через ворота. У ворот собралась большая очередь, тянувшаяся практически до улицы – ущелья. На свободном пространстве беженцы разбили лагерь из того, что смогли найти: кривые тенты из старых столбов и постельного белья, косые навесы на кирпичных опорах, которые поддерживали крыши из гофрированных листов железа. Там и тут горели костры.
Они встали в конец очереди.
В этом подземелье, в котором и самых храбрых постигали приступы клаустрофобии, на стенах долго сохранялись trompe l’oeil,
[4] создававшие ощущение открытого пространства. Теперь и они скрылись за звуконепроницаемыми ширмами, устроенными для удобства работавших в сооруженных на скорую руку студиях, одной из которых была «Би-4». Существование здесь весьма напоминало пещерный комфорт первобытных людей, особенно когда наверху бомбили, здание содрогалось, с потолка сыпалась пыль и на столах дребезжали карандаши в стаканчиках.
– Прошу прощения, сэр, – Тоби коснулся плеча человека, стоявшего перед ним. – Вы не знаете, как долго придётся ждать?
Глава Люфтваффе герр Геринг объявил Дом радио одним из главных военных объектов, коммуникационным центром империи. Бомбардировщики стремились превратить здание в щебень, и хотя не преуспели, но были весьма упорны в своих намерениях.
– Там пропускной пункт, – человек смотрел вперёд отсутствующим взглядом. – Вам нужны бумаги, – он оглядел их троих и состроил гримасу, увидев Джинки. – Её не пропустят.
Вытянувшись на железной раскладушке, Годвин обнаружил, что не может заснуть. Картины «Блицкрига» вставали перед ним в темноте, кололи как спицами, — не добрые минуты товарищества, не задорные выкрики с крыши в лицо швыряющим в тебя бомбы ублюдкам, не воспоминание о том, как несся в Сэвил-Роу в надежде, что твой портной пережил еще одну ночь, не воспоминания о бесшабашных днях и ночах, а кое-что похуже. Память потерь и смертей, память той ночи, когда чудесная, преданная Бет Килбэйн осталась в своем кабинете наверху, а проклятый фугас с замедленным взрывателем влетел в окно седьмого этажа и разнес там все к чертям… Плохая была ночь, чуть ли не самая плохая. Бет — и секретарь, и продюсер — ставшее обычным в военное время совмещение ролей — помогала ему улаживать разборки с начальством, спокойно устроившимся за океаном, в Нью-Йорке; и Бет погибла за своим столом, охваченным пламенем под градом шрапнели и стекла. Он не нашел ее в дыму и пыли — он нашел ее кисть и половину предплечья и опознал их по браслетику, охватившему тонкое запястье.
Он сказал «её» таким отвратительным тоном, будто ему было мерзко даже упоминать девочку. Джинки, похоже, это ни капли не задело, она только переложила куклу из-под одной руки в другую и посмотрела на человека своим обычным невыразительным взглядом. Но Альфред, который сидел у неё на руках, оскалил свои острые зубы.
Не стоило слишком настойчиво манить к себе сон. Слишком многие поджидали его там. Отсутствующие друзья. Он спустил ноги с покрытой армейскими одеялами раскладушки и потушил окурок в пепельнице из «Риц». Время шло к пяти. Небо на востоке, должно быть, уже побледнело. Он подумал о немцах, просыпающихся на заснеженных окраинах Ленинграда, потом почему-то представил товарища Сталина, невысокого и с заправленными в голенища сапог галифе. Вспомнился рассвет над пустыней Северной Африки, где Роммель, кажется, держал кисмет
[5] в ладонях. Он представлял, как ранние выпивохи в каирском баре «Шепердса» толкуют о Лисе пустыни, расцвечивая и приукрашивая легенды…
– Ты, гнусный человечишка, – Тамурлейн бросилась на собеседника.
Годвин поднялся, прошел к столу и стал просматривать свои заметки к двум репортажам, которые он собирался сделать в записи. В голове уже складывались заключительные фразы. Писать было легко — трудно было жить, жить и умирать.
Тоби встал у неё на пути.
Он подтянул к себе стул, сел и застучал по клавишам разбитого «ундервуда», на ходу выправляя текст. Он остро ощущал, как шумно кругом и как странен этот шум в пещере, спрятанной глубоко под Лондоном, под Риджент-стрит. Шумели первые поезда подземной линии Бейкерлу. Шумели вентиляторы, котлы отопления, генераторы. Все резервные системы были готовы к тому, что бомба отключит основные источники энергии. Вода, спущенная в туалетах, журчала в трубах над головой. Бет Килбэйн всегда говорила, что система канализации — отличный источник метафор. Когда война закончится, нас смоет потоком дерьма. И мир снова станет чистым. Годвин заметил как-то, что образ зимородка над белыми скалами Дувра, о котором пела Вера Линн, более элегантен и поэтичен.
– Держи эту девку в узде, парень! – огрызнулся человек, глядя на Тамурлейн с насмешкой, будто бы надеясь, что она нападёт и у него будет повод её ударить.
— Кому нужна поэзия, милый мой романтик? — возразила она, и спорить с ней было бесполезно.
– Акты!..
Все равно, они тогда ужасно поругались. А теперь, конечно, самой Бет Килбэйн уже ничего не нужно, и ее уже нет, уже нет…
– Таме! – Тоби оттащил Тамурлейн с дороги. – Нас заметят!
Он взглянул на часы. Оператор, наверно, его ждет, запивая безвкусные сухие галеты остывшим чаем, и время летит, и гранки ждут правки. Слишком многое ждет его и требует внимания.
Тамурлейн отвернулась и обняла себя, будто бы стараясь сдержать свой гнев.
Мы только притворяемся, что ведем войну, — писал он, медленно проговаривая слова, появляющиеся на бумаге, вслушиваясь в стук машинки, которую привез с собой в Париж, когда, четырнадцать лет назад, в 1927-м, явился туда в поисках славы и богатства. — И нам здесь, в Лондоне, пришлось повоевать в коротких кампаниях, известных как «Блицкриг» и Битва за Британию, да и теперь, когда едва ли не все взгляды по эту сторону Атлантики обратились на восток, где прожорливый хищник ринулся в русские степи, мы ведем другую войну, которую мало кто замечает. Ее, пожалуй, можно назвать «Забытой войной», потому что пока в ней редко звучат выстрелы, — и все же это война, все та же проклятая война, и она продолжается там, в североафриканской пустыне, в Киренаике, в Ливии, в Египте. Эта война пока затаилась, дремлет, но когда она вспыхнет, когда, как у нас здесь говорят, шарик лопнет, тогда, приготовьтесь, друзья мои… это будет нечто. Но давайте взглянем туда. Давайте спросим — что нас ждет?
– Ладно, ладно!
Закончив писать, он откинулся назад и перечитал статью, обрезал фразу-другую, добиваясь большей насыщенности и вздыхая над недомолвками, неточностями и пропусками, неизбежными, когда несколько месяцев войны в пустыне, да и любой войны, пытаешься втиснуть в короткую статью: тебе остается в лучшем случае детская порция, полтарелки, но ты делаешь все что можешь и стараешься не ошибиться в главном. Дать хотя бы точный очерк. О большем, в сущности, и просить не приходится — только набросок, достаточно четкий, чтобы твои слушатели не спутали слона с верблюдом. Ничего другого и не остается, когда берешься за обобщения и стремишься ободрить аудиторию.
– Что мы будем делать? Мы даже не знаем, куда нам идти после миссис Модлин.
Тамурлейн нервно ходила туда-сюда.
Второй текст обдумывать почти не пришлось. Он в принципе был проще — один из очерков его серии «Война — это ад!». Серию приходилось тянуть. Опросы, которые проводили исследователи с Мэдисон-авеню, показывали, что слушатели предпочитают эти очерки всем его выступлениям. Вот он и завяз с ними, очутившись где-то между Фредом Алленом и Биллом Ширером, и стараясь кое-как удержаться на грани черного юмора. Очерки казались ему полусырыми, но начальство настаивало, а поколебать мнение начальства из Лондона было нелегко, поскольку начальство, обедающее у «Джека и Чарли» или в «Тафт» или обменивавшееся пошлыми анекдотами в креслах парикмахерского салона «Даун Пэтрол», прежде всего интересовалось цифрами. Оно не позволило бы ему вынести в эфир рассказ о том, как он нашел руку Бет Килбэйн в дыму, пыли и щебне Дома радио. Дурной вкус, говорили они, а если он пытался напомнить, что война вообще не отличается изысканным вкусом, они отвечали, что хотя это вполне может быть правдой, и даже, наверное, правда, но они лучше знают его слушателей, и что радиослушатели, сидя за ужином где-нибудь в Уэстпорте, или в Седар Рэпидс, или в Анахайме, не желают слышать рассказы о том, как красивую женщину разорвало бомбой на куски. С другой стороны, — замечали они, поглаживая его из-за океана, — «Война — это ад!» не портит аппетит, убеждает людей, что дела, в сущности, не так уж плохи, как бы они ни обстояли на самом деле. Так что Годвин скоро научился выплясывать на клавишах пишущей машинке, как Астер на подмостках, сохраняя на лице кривоватую светскую улыбочку, которой, если подумать, только и стоили эти очерки.
– Ладно, вы двое ждите тут, – сказала она наконец. – Я пойду посмотрю, что нам нужно для входа.
– Мы можем пойти все вместе, – предложил Тоби.
– Нет. Тебя могут искать. А Джинки, ну, её просто не пустят. Ей придётся подождать здесь.
Новости «Би-би-си»
Трансляция на США, Нью-Йорк
18.00 17 октября 1941
Дом радио,
Годвин
«Герцог Бедфорд»
Символы вовремя войны много значат. Так все говрят, значит, это правда. Коекто даже скажет, что войны ведутся в основном за символы. В наше время смвлом стали усики герра Гитлера. Над ними можно смеяться. Как и над выдающейся челюстью дуче или его воинственной позой уперев кулачки в ляжки. Предплагается, что мертвая голова или изломанный крест свастики, как и как и двойная молния эмблемы СС должныххх поднимать дух хххх наци. Символы.
У нас недавно, после возвращения Черчилля со встречи с ФДР[6] на Ньюфаундленде появился ррротличный новый символ. При возвращении в Лондон, не выпуская из зубов сигару и опираясь на трость с золотым набалдашником, старик сделал жест, ктрый, как говорится, привился. На вокзале Кина-Кросс он повернулся к собравшейся толпе и поднял указательный и средний палец, изобразив букву V. Толпа ответла восторженными кликами. Так родился новый символ. Теперь о новом, немножко более сложном символе, в котором содержится капелька яда. Рабочие с ацетиленовыми горелками начали хххх снимать решетки Бак-хаус мы, янки, называем его Бэкингемским дворцом. Там полным-полно решеток. Тонн двадцать железа, а это по любому счету немало. Ну и что, спросите вы, к чему все это? Видите ли, они собираются изготовить танк да-да, вы меня слышите, танк и окрестить его «Букингемский дворец». Очень недурной символ, одна из великого множества причин, почему народ так чтит своего короля. И по той же причине народ мечтает содрать шкуру с герцога Бедфорда или по крайнеймере засадить его за решетку до конца войны.
Что общего между герцогом Бедфордом и этой историей танков из решеток? видите ли, оказывается, у этого герцога в лондонсоком особняке тоже полно решеток, и он, помоги ему бог, отказался переплавить свои решетки в танкдругой даже если бы их назвали его именем. Секретарь министерства внутренрних дел мр. Герберт Моррисон высказался по поводу его отказа довольно туманно, заявив, что он «заинтересовался деятельностью герцога» Анонимный комментатор высказался не столь двусмысленно, написав на статуе предыдущего герцога Бедфорда на Рассел-сквер «предатель». Герцог, наодящийся ныне в своем поместье в Вигтауне, заявил: «Я не квислина!»[7] И все мы вздохнули с облегчением. Кое-кто видит в этом доказательство, что вечна не только Британия, но и британская эксцентричность и, как выразился паренек, который чистит мне ботинки, британская подлость. Более снисходительную оценку поведения герцога вы, вероятно, услышите в ближайшие дни. Да, война это ад, и я ваш Роджер Г
Тамурлейн собиралась уйти, но вдруг выражение её лица резко изменилось. Она что-то увидела. Ветер прогнал низкое облако, и где-то в миле от городской стены из него выступил замок.
Когда он закончил запись, было почти восемь часов, здание оживало, а где-то наверху, над корочкой планеты, пыталось просиять солнце или что-то весьма на него похожее. Моника Ноулс, сменившая Бет Килбэйн, высунула голову из чулана, где раньше хранились швабры, а теперь стоял телеграф, и сказала, что кто-то ждет его в кабинете.
Он выглядел так, будто гигантского ребёнка попросили собрать замок из обломков разрушенного дома другого гиганта, и этот ребёнок, не думая, с усилием вставил куски один в другой так, что все они сломались. И тогда он взял молоток и гвозди и соединил эти куски. А когда это не помогло, он скрепил свою постройку степлером. А когда и это не помогло, он всё это залил клеем. И, наконец, когда не помогло и это, обмотал это проволокой. И замок будто бы пытался сбежать из своих оков если не в стороны, так вверх. К замку крепилось невероятное количество бельведеров, башенок, башен, печных и сточных труб, извилистых вентиляционных труб, похожих на птичьи клювы. Из этой конструкции торчала низкая и толстая водонапорная башня, стебли травы, даже несколько деревьев, быстро вращающаяся ветряная мельница с грязными парусами и флюгер в виде золотого лебедя, который бешено крутился, не зная, куда повернуться. А, и ещё из самой середины замка поднимался стеклянный купол, похожий на нарыв.
— Кажется, какое-то духовное лицо. Викарий, что ли? — она скорчила рожицу, пожала плечами и тут же усмехнулась: — Вы уж не собрались ли перейти в католицизм?
Увидев замок, Тамурлейн непроизвольно вздохнула – так вздыхает человек, брошенный в ледяную воду. Её взгляд заметался из стороны в сторону, ею начала овладевать паника. Тоби всё это заметил и тут же узнал. Он чувствовал то же самое практически каждый раз, когда приходил утром в школу и видел кабинеты. Он взял Тамурлейн за руку и, как в тот раз, когда они подрались на пляже, она схватила его, и он удивился тому, насколько холодными были её руки.
Ее тон ясно говорил, что ничто уже не в силах ее удивить. Она перекинула ногу через пирамиду мешков с песком, очевидно, предназначавшихся для иной цели, однако уже год перегораживавших вход в чулан, но зазвонил телефон, и девушка снова нырнула в свою каморку. Годвин двинулся к своему кабинету, соображая на ходу: священник? викарий? что за чертовщина? О господи, должно быть, мать Сциллы умерла от удара, и теперь священник хочет с ним поговорить. Наверно, по просьбе Сциллы. Но свернув за угол, он увидел не священника, а Монка Вардана.
– Всё хорошо, Таме, – сказал Тоби. – Всё хорошо.
— Старый бобр Роджер! Нелегко же вас поймать! Наконец повезло. А я-то звонил на квартиру, — заговорил Монк, прохаживаясь по комнатушке и разглядывая развешанные по стенам фотографии.
Она посмотрела ему в глаза, будто умоляя избавить её от страха, будто это было в его силах. И хотя он не мог дать ей бесстрашие, он мог просто побыть рядом. Паника Тамурлейн потихоньку утихла. Девочка чувствовала, как её дыхание становится глубже и спокойнее. Теперь паника была под контролем. Тамурлейн коротко кивнула и отдёрнула руку, будто злясь на то, что Тоби видел её слабость. Она снова уставилась на замок. Тоби смотрел, как она идёт мимо очереди, через насыпь и теряется среди толпящихся у ворот людей.
Годвин с ФДР, Годвин с Черчиллем, Годвин с Хемингуэем, Годвин с Роммелем на фоне Триумфальной арки…
– Стой! – сказала Джинки.
Но Годвин не слушал его. Он еще думал о Сцилле, гадал, как ее мать, гадал, сидит ли она еще там, потому что он так и не дождался новых вестей из Корнуолла. Может, Макс Худ уже там. Может, он прилетел из Стилгрейвса. Макс пользуется допуском к самому сердцу ее жизни — по праву мужа. Временами Годвин чуть не сходил с ума от того, что вынужден был довольствоваться тем, что ему оставалось.
Альфред пытался спрыгнуть у неё с рук.
— Не священник, — пробормотал Годвин. — Монк… монах… ошибка памяти… Какая путаница у нас в головах… Ну, что такое? Почему вы здесь? Помнится, Черчилль теперь должен быть в Чартуолле — и вам следовало бы быть там, чтобы вытряхивать за ним пепельницы?
– А! – Тоби забрал кота. – Он учуял еду.
— Ваши сведения ошибочны. Он дома, на Даунинг-стрит 10, а я сегодня вечером отбываю в Кембридж. Надеялся заманить вас на завтра в свой колледж. Пообедаем вместе. Могу выставить вполне приличный кларет. Угощу и ужином, если вы сумеете отделаться от вечернего эфира. Торжественная обстановка, барашек, обращенные к вам лица молодежи, взыскующей образования, лица, сияющие надеждой…
Они тоже её учуяли и пошли на запах. Он привёл их к кое-как сделанному ларьку. На гриле шипели курица и перец. Вокруг собрались люди и голодными глазами глядели на старушку, помешивающую что-то на сковородке. Они не хватали еду прямо с огня потому, что рядом стоял внушительный мужчина, сложивший на груди мощные руки.
— Надеждой, что война кончится раньше, чем призовут их возраст.
– Можно мне? – прошептала Джинки.
— Вы топчете цветы британского мужества. Впрочем, я не стану придавать этому значения. Тому, кто сумеет отличить среди нашей молодежи барашка, назначен приз. А потом выкурим трубочку у меня в комнате — пылающий камин, шуршание крыс в стенах… ну как, выберетесь?
– У нас нет денег, Джинки. Таких, которые они примут. Извини.
— А почему бы и нет? Я заслужил, черт побери.
Монк снова уставился на снимки.
Вдали над городскими стенами что-то привлекло внимание Тоби. Сначала он решил, что это большая птица. Потом – что это дрон или маленький вертолёт. Но не угадал. Над замком светловолосый подросток летал на том, что Тоби показалось дельтапланом. Крылья крепились к его плечам и текли по воздуху за его спиной. Он нёс блестящую золотую сеть, ярко светившуюся среди мрачного дня, и летел ровно, как поймавшая поток воздуха чайка. Он скользил вниз и снова взлетал повыше, что-то ища на земле под собой. Он летел выше стен города, но не над ними, дальше. Наверное, над другими воротами.
— Боже, вот это да! — Он кивнул на фотографию Годвина с Роммелем в Париже. — Вы не рассказывали мне этой истории. Вы с Лисом пустыни…
– Это Мечтатель, – сказала Джинки.
— Он тогда еще не был Лисом пустыни.
Раздался громкий бам, как будто кто-то лопнул шарик прямо у Тоби над ухом. Он подпрыгнул. Джинки раскрыла рот в немом крике. Альфред спрыгнул с рук. Тоби успел протянуть руку и ухватить кота, и Альфред укусил его острыми маленькими зубами. Белые угли, гриль, курица и перец разлетелись вместе со шляпами, шарфами, шалями, вырванными страницами, пелёнкой и старушкой-поваром, сжимавшей деревянную ложку. Большой человек с большими руками пошатнулся. Тоби осознал, что лежит в пыли в десяти футах от того места, где только что стоял. Он прижимал к себе Альфреда. Люди бежали по нему. Тоби попытался подняться, но чьё-то колено отправило его обратно на землю. Тоби всё же встал. Люди бежали со всех ног прочь от городских ворот. Кто-то поскользнулся и скатился в канаву.
— Да, но он был победителем Франции. Что вы о нем думаете? О, я читал статью. Это интервью, должно быть, читал весь мир — один из ваших шедевров, смею сказать. Но что он за человек?
«Тамурлейн!» – подумал Тоби и рванулся вперёд.
— Довольно хороший человек. Для него это было весьма бурное время. Думается, он в самом деле верил, что войне конец. Считал, что падение Франции покончит с ней.
Навстречу ему неслась волна паникующих людей. Тоби опустил голову, он обходил и толкался, Альфред бежал за ним по пятам. Они добрались до ворот. На земле лежали оглушённые люди, среди них было несколько человек в тёмных плащах, скреплённых у горла пряжками с лебедем. Люди из Дозора. Орден Лебедя.
— Но он ведь наци, верно?
– Таме! – крикнул Тоби. – Тамурлейн!
— Да. Кажется, он относится к этому примерно как к движению бойскаутов. Судя по всему, он не интересуется политикой — предпочитал не говорить на эти темы.
Он едва заметил её. Она была бледнее обычного, почти прозрачная. Она сжала его руку, и от её ледяного прикосновения по руке Тоби пробежал холодок.
— Ну-ну… — хмыкнул Монк. — В пустыне этот хитрый бес угостил нас на славу. Но все это между прочим. Мы замечтались. Словом, все улажено, вы приедете. — В его голосе промелькнула совершенно чуждая ему неуверенность. Вардан вздохнул. — По правде сказать, если бы вы не сумели вырваться… мне пришлось бы настоять. Дело жизни и смерти.
– Ты в порядке?
Он хохотнул — слишком громко. Смущенно. А он был не из застенчивых, уверенность в себе досталась ему с генами предков.
Она стала как будто материальнее. Оглушённые люди из Дозора начали подниматься. Тамурлейн что-то говорила, но Тоби не слышал. Она тянула его за рукав.
— Да, у меня к вам дело. Вот этому парню просто необходимо с вами поболтать. Так что давайте. Одна нога здесь, другая там. Наговоримся вволю.
– Что случилось?
Она что-то ответила, но он не услышал. В ушах звенело.
Она потянула рукав с новой силой.
Глава третья
– Подожди! Что тут произошло?
Годвин сидел за рулем маленького красного «санбим-талбота» — легковушки с обтекаемым корпусом, вмятиной на крыле и зарождающейся трещиной на ветровом стекле. Автомобиль возил его чуть не по всей Европе, от Северного моря до гитлеровского Берлина, до франкистского Мадрида и Севильи — еще в гражданскую войну, и в Памплону, и в Лиссабон, и дальше, туда, где Европа обрывалась на Гибралтаре и переходила в Африку. Машина была как раз по нему. Она напоминала ему Париж, молодость, когда он только начинал познавать жизнь и будущее нашептывало обещания и расстилалось перед ним бескрайними просторами.
– Взрыв! – Тамурлейн кричала, но Тоби слышал её как будто через подушку. – Воздушный взрыв. Скорее!
Выезжал он в отличную погоду. Яркое голубое небо, белые горы облаков, обведенных лиловой полосой, как на детском рисунке. Свежий ветер перебирал холодные солнечные лучи — октябрь притворялся летом. Болотный край всегда казался Годвину немного зловещим — ему невольно вспоминался прежде всего Илийский собор, сырой, промозглый и населенный призраками, так что иногда в нем явственно слышался лязг мечей и копий сторонников Кромвеля, обрушившихся на статуи святых.
Она снова потянула его к воротам.
Он притормозил, пропустив десяток овец, пасшихся под присмотром облаявшей его собаки, потом начал переключать передачи, набирая скорость. Скоро придется поднять верх. Ветер крепчал и становился холодней.
– Стой! – крикнул Тоби. – Мы оставили Джинки!
Забавно, что Монк нагрянул именно в то утро, когда все мысли сходились к Сцилле. Только Монк и знал о них, да и ему Роджер месяцами ничего не рассказывал. Ни о сложной природе их треугольника, ни о переменчивости ее настроений, ни о зыбкости их отношений, о нежданном тепле и о черных депрессиях, и как радостно она смеется, когда тучи расходятся и чувство вины, страхи и злость берут выходной; всю дорогу до Кембриджа он гадал, как со всем этим быть. Бывало, в одном из них нарастал крик: «Хватит, оставь меня, дай мне покоя!» Но никогда этого не случалось с обоими одновременно. А даже если бы и случилось, если им одновременно станет невмоготу и они договорятся и разбегутся — то надолго ли? Быть может, и они тоже только притворяются, что воюют? Или война идет всерьез? Орудийная стрельба и кровь на стенах? Несколько месяцев назад, в темноте сотрясаемой взрывами ночи, они расхихикались под одеялом, смеясь над своими мелкими мучениями и страданиями. Она тогда назвала их стычки «настоящей Битвой за Британию». Тогда это и вправду казалось смешным. На дороге в Кембридж, под первыми брызгами дождя, ему вовсе не хотелось смеяться.
– Некогда, – её голос всё ещё был сильно приглушён.
Он едет к Монку Вардану, который собирается накормить его обедом, поговорить о женщинах и еще о каком-то деле жизни и смерти. Ну, с этим Монк спешить не станет. Он великий поклонник этикета. Но рано или поздно дойдет и до этого дела жизни и смерти. Годвин не представлял, что за чертовщина у него на уме. Однако Монк, хоть на первый взгляд и производил впечатление старого осла, относился к тем людям, недооценивать которых опасно.
Тамурлейн показала в небо. Подросток с золотой сетью летел к ним, хлопая полами плаща.
Говоря о Монке Вардане, довольно было сказать, что он из старых итонцев. Англичане очень серьезно воспринимают свои старинные школы, но для Монка Итон особенно много значил. Годвина такое отношение и смешило, и раздражало — возможно, потому, что сам он окончил школу без особых традиций, а в Гарвард попал только благодаря богатому дядюшке, известному под именем Гной Годвин — по причине своего неохватного брюха, — который счел, что из племянника со временам может выйти банкир. Сам Гной был бездетным банкиром, достаточно рассудительным, чтобы скупить едва ли не целиком родной городок в Айове и ссужать деньгами всю округу. Годвин, пожалуй, мог бы разбогатеть, пойдя по его стопам, но у него не обнаружилось склонности к банковскому делу. Как бы то ни было, очарование старой школы оставалось непостижимым для Годвина. Может, все было бы иначе, окончи он Гротон, Эксетер или Сен-Пол. А так ему представлялось, что гордиться стоит скорее дипломом Оксфорда, Кембриджа или Гарварда. Однако Вардан редко вспоминал Кембридж, зато Итон неизменно присутствовал на краю его сознания.
– Быстрее!
Они забежали за ворота, Альфред бежал за ними.
Все мужчины в роду Варданов, начиная с восемнадцатого века, от якобитского восстания и впредь, учились только в Итоне, и Годвин, когда Монк однажды упомянул об этом обстоятельстве, угощая его обедом в одном из своих лондонских клубов — кажется, в Уайте, — задумался, на кой черт тогда было устраивать якобитское восстание. Если оставить в покое историю, Вардан воистину олицетворял то, чем в представлении Годвина стал Итон: неуклонную правоту всего, что вы говорите и делаете, на том простом основании, что это говорите и делаете вы. То же правило относилось и к костюму, и к мыслям. Столь всеобъемлющая уверенность в себе не дается никаким фамильным состоянием. Вы можете быть не слишком умны, даже не слишком богаты, но, видит Бог, вы вышли из Итона, и вам предстоит править страной. В Америке ничего подобного не существует. Поколения американских мальчиков выходили из частных школ в уверенности, что получили в них то же самое, но на самом деле обзаводились они только чванливостью, а это совсем иное дело. Все это пахло мистикой, и Годвин был уверен, что ему вовек этого не понять. И в самом деле, Монк Вардан был в некотором роде мистической фигурой.
– Куда мы бежим?
Годвин застал его свернувшимся на кушетке под окном его старой комнаты в здании колледжа. В камине за закопченной решеткой горел уголь, перед глазами лежала открытая книга, а вокруг его длинной тощей шеи был обмотан длинный серый шарф.
Тамурлейн тащила его по узкому извилистому проходу мимо задних дверей магазинов, из которых пахло пирогами, мимо стойл, которые пахли лошадями, сеном и навозом, мимо гостиницы, откуда пахло пивом и возле которой на ящиках сидели двое измождённых слуг. Нависавшие над улицей крыши почти скрыли Тамурлейн и Тоби от летающего мальчика с золотой сетью. Альфред взглядом хотел сбежать в магазин, откуда пахло пирогами, но Тоби схватил его за шкирку и пихнул в рюкзак. Альфред громко запротестовал.
— Ну, старый бобр, черепаха вы этакая, куда это вы запропали? Что, разбойники подстерегли на большой дороге?
– Стой! – крикнул Тоби. – Мы должны вернуться за Джинки!
По створкам окна, глубоко утонувшего в толстой стене, стекал дождь. Среди трех десятков колледжей, составлявших Кембридж, этот принадлежал к самым старым и самым серым. На лестнице — комната была на втором этаже — пахло сырой плесенью и пылью веков. У Вардана было уютно: тяжелые кресла у камина, напольная лампа под желтым абажуром, дорогой старинный ковер, щеголявший истинно английской потрепанностью, закопченные балки под низким потолком, резной шкафчик для напитков, тяжелый угольный ящик, переполненные книжные полки, неописуемый письменный стол, карты в рамках и проигрыватель «Виктрола» с большой стопкой пластинок рядом.
– Там Дозор.
— Монк, — начал Годвин, — простите за опоздание. Вы, конечно, угадали, меня задержали разбойники.
– Мне плевать.
Монк старательно закивал, выбираясь из кресла.
Тамурлейн сверкнула глазами, и Тоби подумал, что она опять выйдет из себя.
— Я так и думал. Ну что, пройдемся?
– Тоби, – сказала она, стараясь сохранять самообладание, – Джинки достаточно взрослая, чтобы позаботиться о себе.
Он извлек из стойки у двери зонт, и они под звон колокола отправились на прогулку по зеленым лужайкам, пестревшим влажными листьями, по мокрой улице, вдоль ряда книжных лавок, портняжных ателье, аптек и бакалейных магазинов.
– Ей десять.
Они пообедали в ресторане, выходившем на шумную площадь, где вовсю шла торговля. Горячие пироги с дичью, приправленные чатни, хрустящие рогалики, кувшины эля на исцарапанных столах. Два столика в глубине ресторана захватили студенты, спорившие о готовившейся постановке «Ричарда III».
– Она не твоя забота.
— Ну так вот, должен сказать, я невероятно возмущен, — заговорил Вардан, всем видом выказывая полнейшую безмятежность. — Я написал в «Таймс» и в нашу старую школу тоже. Предпринял серьезные шаги. Черт побери, вся кровь во мне кипит!
– Она ничья забота, а она должна быть чьей-то заботой, так что будет моей!
— Кажется, к нам на мягких кошачьих лапках подкрадывается новая итонская история? — оправдавшиеся ожидания привели Годвина в шутливое расположение духа.
Тоби побежал назад по переулку, к главной улице, и почти достиг её, когда что-то холодное схватило его за запястье и так резко развернуло, что его плечо хрустнуло. Холодная хватка отпустила его, и Тоби обнаружил перед собой Тамурлейн, которая заслонила ему проход.
— Я говорю о противогазах, — пояснил Вардан с таким выражением, будто каждый культурный человек обязан был знать, что его возмущает.
– Я сказала, что помогу тебе попасть домой, – проговорила она ледяным жёстким голосом, который означал: «Не спорь».
— Ах о противогазах…
Неизвестно, хватило бы Тоби храбрости подраться с Тамурлейн ещё раз после того, что случилось в первый раз, но двое в длинных плащах пробегали мимо их переулка, и один из них как раз в этот момент повернул голову, пригляделся, дёрнул своего приятеля, и они оба – низкие, толстенькие, немолодые стражи Дозора – схватили Тамурлейн тяжёлыми руками и опустили на колени.
— Видите ли, речь идет о традициях, не так ли? Недопустимо позволить этому пресмыкающемуся Гитлеру подорвать самое основание нашего образа жизни. «Блиц» уже позади, а цилиндры до сих пор — повторяю, до сих пор! — не вернулись. Это позор, преступление и бесчестье, и я требую, чтобы цилиндры вернулись туда, где им место. На лохматые головы итонцев. Я ни от кого не скрываю своего мнения.
– Ты! – крикнул один. – Не двигайся! Ни слова!
Он ничуть не шутил, хотя на губах у него играла улыбка.
Второй добавил:
– Ты арестована за взрыв у городских ворот!
Годвин кивнул, припоминая. Он вставил в серию «Война — это ад» очерк о катастрофе, постигшей Итон, когда угроза вторжения казалась неминуемой. Форма учеников включала шляпу-цилиндр. Когда дела пошли плохо, всем были розданы противогазы, после чего на полках гардеробных не осталось места для цилиндров. От цилиндров пришлось отказаться, хотя считалось, что это временная мера, только до окончания военных действий. Но Монк исполнился подозрительности. Ему виделись здесь происки темных сил, стремящихся, на радость герру Гитлеру, навсегда лишить итонцев их цилиндров.
— Я носил цилиндр, и отец мой носил, и дед…
— Я начинаю понимать, Монк.
10. Через город
— И кстати, я должен обзавестись сыном, — неожиданно добавил Вардан.
— По вашим словам, Монк, цилиндра ему все равно не носить. Так что стоит ли хлопотать?
Глаза Тамурлейн выражали тот же ужас, который Тоби видел в глазах убитого в горящем лесу парня. Тоби знал, что люди Дозора сделают с Тамурлейн, но всё равно не двигался: если его заметят, ему тоже не поздоровится. Дозорные потащили Тамурлейн прочь. Она брыкалась и пиналась, но Дозорные держали её так, что пинки не попадали в цель. Один из Дозорных поднял взгляд и посмотрел прямо в глаза Тоби. У мальчика сердце ушло в пятки, как будто он, катаясь на американских горках, только что миновал очередной пик и теперь падал вниз. Но Дозорный отвернулся обратно к Тамурлейн, Тоби был свободен. В отличие от Тамурлейн. Сперва она упиралась ногами в землю, оставляя за собой две колеи, но потом её потащили по мощёной улице. Дозорные почти скрылись из виду. Времени действовать не осталось.
— Ваши слова не лишены смысла. У мальчика должна быть мать. А у Монка, стало быть, — он поморщился, — жена. Подобная мысль может сбить человека с ног.
– Стойте! – крикнул Тоби.
За обедом Вардан ни разу не коснулся собственного участия в военных делах, не упомянул о Черчилле и о том мире, где за рюмкой бренди и сигарой принимались великие решения. Годвин знал, что Вардан — частый гость в «военной комнате» дома номер 10, но и об этом не было сказано ни слова. Зато Вардан настойчиво добивался от Годвина его мнения о ходе войны, о перспективах на восточном фронте, в Северной Африке и в Средиземноморье и о возможности создания «супер-бомбы». Годвин высказался коротко и ясно. Все это было не сложно.
Они остановились. Под их плащами, на больших поясах, звякнул металл.
— Да, — заметил Вардан, — паршиво обстоят дела в пустыне.
Тоби сам не знал, что он собирался сказать.
— А, знаменитая британская «недооценка». Уэйвеллу досталась жестокая трепка.
— На это дело можно взглянуть с двух сторон — с двух сторон, старый лис. Пожалуй, когда за кнут взялся Роммель, нам пришлось чертовски худо. Да, погонял он нас. Хотите пудинг?
– Она моя сестра! – выпалил он. – Она не сделала ничего плохого.
Годвин отказался от десерта и ограничился тем, что оказалось чашкой кипятка с легким кофейным привкусом. Вардан продолжал: