Хотя она и отвергала Джина, однако не настаивала на необходимости получения достоверного доказательства их родства, которые мог бы дать анализ крови. Один или два раза об этой процедуре упоминали, но оставили все, как есть. Казалось, что Лари вместе с Джином и Анитой вступили в молчаливый заговор (причем каждый из них сделал это по своей причине), чтобы избежать нежелательных последствий, которые могли бы лишить их веры в то, во что им хотелось верить. Анита надеялась, что Лари действительно ее родственница. А Лари предпочитала чтобы ее отцом оказался Милош, который был первой и настоящей любовью Кат. На тот момент такое положение дел больше всего устраивало и Джина – по крайней мере, вопрос оставался неясным. Анализ крови был для них возможностью, которую не представляло труда реализовать в любой момент… но когда-нибудь впоследствии.

Лари шла морозным вечером по улице и обдумывала еще один аспект своего будущего. Если она не сможет найти дополнительного источника средств, то вынуждена будет прервать учебу. В этом не было бы ничего страшного, если бы получение образования не являлось частью плана осуществления ее заветной мечты. Мечта зародилась у Лари в тот момент, когда старый управляющий Кирменов развернул перед ней великолепный гобелен. Даже если поиски Кат ни к чему не приведут, даже если Лари не застанет в живых Милоша Кирмена, когда ей удастся снова попасть в Чехословакию, это уникальное творение мастеров, уцелевшее в бурные годы коммунистических преобразований, служило для нее свидетельством материнской любви и необыкновенной любви Милоша к Катарине Де Вари. С тех пор возрождение этого древнего искусства, которому служили многие поколения Кирменов, стало целью ее жизни.

Желание побольше узнать об истории и технике ткачества гобеленов, их производстве, привело Лари в род-айлендскую Школу дизайна.

Основанная в 1877 году, она стала одним из лучших художественных учебных заведений страны. Считалось, что ее программа не уступает программе колледжа. В школе был целый факультет, на котором изучали текстильное производство.

С трудом пробираясь по снегу и размышляя о финансовых трудностях, Лари по-новому оценила идею, которая привела ее в Школу дизайна. Когда реально может она рассчитывать вернуться в Чехословакию? За четыре года, прошедшие после Пражской Весны, режим стал еще более строгим, чем до Дубчека. Въезд и выезд из страны был ограничен и разрешался только дипломатам и бизнесменам, передвижение которых контролировала тайная полиция. Переписка и телефонные разговоры были также строго ограничены. Лари продолжала время от времени посылать письма, адресованные матери, а также отправила пару писем Милошу Кирмену, но, похоже, они так и не дошли до своих адресатов. С таким же успехом Лари могла бы просто бросить их в океан. Возможно, пришло время подумать о чем-нибудь более реальном, чем спасение героических людей и прекрасных традиций.

Наконец, она добралась до «Красного трамвая». Как приятно было укрыться от жестокого мороза в теплом кафе, наполненном ароматом горячего кофе!

По обыкновению, все столики были заняты студентами Брауновского университета и Школы дизайна. Как только Лари приступила к работе, она сразу же забыла о своих проблемах. Это было для нее приятным облегчением.

В середине своей пятичасовой смены она заметила, что угловую кабинку, которую только что освободила шумная компания будущих архитекторов, занял человек, несколько встревоживший ее своей внешностью. Он был закутан в залатанную армейскую парку. У него были лохматые каштановые волосы, а, на щеках – небритая щетина. Хотя освещение в кафе было приглушенным, он не снимал солнцезащитные очки, скрывавшие его глаза.

– Что желаете? – спросила она потом, оторвав взгляд от нового посетителя, достала из кармана влажную тряпку и наклонилась над столом, чтобы протереть его.

– Как насчет свидания?

Теперь Лари совсем не хотелось смотреть на него, и она продолжала описывать тряпкой широкие круги.

– Это что-то новое, – с утомленным видом произнесла она. Обычно сначала знакомятся.

– Я нетерпелив.

Она снова положила тряпку в карман, достала блокнот и карандаш и уставилась на чистую бумагу.

– Я тоже нетерпеливо жду ваших распоряжений.

– Принеси пива. Любое, какое есть.

Она умчалась выполнять заказ, прежде чем он успел что-нибудь добавить.

Вернувшись с пивом, Лари увидела, что посетитель снял очки, но длинные волосы, падавшие на его голубые глаза, мешали ей рассмотреть незнакомца. Она поставила на стол кружку и скользнула по нему взглядом. И тут у Лари мелькнула мысль, что его лицо ей кажется знакомым. Он неторопливо улыбнулся ей.

Она начала припоминать.

– Ник?! – пробормотала она голосом, полным недоверия.

– Собственной персоной.

– Боже мой, Ник! Ну почему же ты не сказал?..

Он застенчиво пожал плечами.

– Хотел проверить. Посмотреть, трудно ли тебе будет узнать меня.

Лари покачала головой. Ее снова охватило смущение, когда она села напротив него и потянулась через стол, чтобы взять его за руку.

– От тебя перестали приходить письма, а мое последнее письмо тебе мне вернули. Это было уже так давно! Я была уверена, что ты…

– Я знаю. Мне жаль, – ответил он сухо, словно желая пресечь дальнейшее обсуждение этого вопроса. Но Лари не удовлетворил такой ответ.

– Как ты мог так поступить? Просто взять и прекратить переписку, и не…

– Я ничего не мог поделать, Лари. Из-за некоторых обстоятельств… поддерживать связь стало невозможно.

В ответ она пристально посмотрела на него. Ник сильно изменился за прошедшие несколько лет. Когда они познакомились, он мало чем отличался от любого другого молодого человека в Ньюпорте. Когда война еще не оставила на нем своего следа, глаза Ника сверкали оптимизмом, и он казался еще не сформировавшимся юношей. «Обыватель», любимое выражение Лари из американского сленга, наиболее точно характеризовало его. Но теперь в Нике Орне не осталось ничего обывательского. Черты лица заострились, а наивное выражение глаз сменилось настороженным. Его окружала, как Лари уже заметила с первой минуты, атмосфера тревоги и опасности. Весь облик Ника говорил о том, что ему не раз приходилось в своей жизни рисковать. Но несмотря на все перемены, он стал гораздо привлекательнее, чем прежде.

Лари услышала, что сидевшая за соседним столиком компания начала нетерпеливо требовать свежей порции пива.

– Я могла бы бросить работу прямо сейчас, чтобы мы могли спокойно поговорить.

– Не надо! Я подожду, пока ты не закончишь.

Она встала из-за стола, но снова задержалась.

– Ты ведь не призрак, правда?

Ник улыбнулся.

– Я посижу здесь.

Несмотря на все заверения Ника, Лари время от времени бросала взгляд в сторону его кабинки, боясь, что он может выйти на улицу и снова исчезнуть. Не поддавалось объяснению то, каким образом ему удалось как бы выпасть из реального мира вплоть до настоящего момента.

Во время первого года его службы во Вьетнаме их переписка постепенно приобретала для него все большее значение. Балансируя между жизнью и смертью, Ник не стыдясь, смело писал ей обо всех страхах и желаниях, и в конце концов Лари поняла, что идет на больший риск, открывая ему свои мысли и чувства. Взаимная откровенность благоприятствовала возникновению духовной близости. Однажды Ник написал, что надеется вернуться из Вьетнама живым и «соединиться с ней в том же самом месте, где когда-то они расстались». Лари чистосердечно ответила, что на самом деле «соединять» нечего, потому что они всего-навсего друзья, и благодаря переписке их дружба окрепла. «Боюсь, ты рассчитываешь на большее, но у меня есть много важных дел, которые я должна завершить, прежде чем строить с кем-то планы или давать обещания».

Разумеется, она не могла признаться ему в этом, но ее представления о том типе мужчин, которые способны вызвать в ней романтический интерес, все еще находились под влиянием Чезаре Даниели. Но это не означало, что так будет продолжаться вечно. На протяжении последних летних сезонов в Ньюпорте Лари избегала его. Но однажды воскресным утром она сидела на пляже напротив «Морского прилива», и мимо нее, на некотором расстоянии от берега, пронесся блестящий быстроходный катер. У руля был Чезз, а вокруг него – три девушки в бикини. Он помахал ей рукой, а потом катер изменил направление, увеличил скорость и понесся через залив. На мгновение Лари почувствовала острое желание оказаться рядом с ним, но потом напомнила себе о высокомерии Чезза. И все же… думая о мужчине, которого когда-нибудь полюбит, она всегда представляла человека с гипнотическим очарованием Чезза Даниели… но без его недостатков. Человека, который сможет пробудить в ней тот же самый физический трепет, когда она будет смотреть на него.

Ник был совсем не таким. Он был порядочным, чувствительным парнем и вызывал у нее глубокое сочувствие, потому что его жизнь подвергалась риску. Однако после многих месяцев переписки Лари горела желанием повидаться с Ником и была ужасно разочарована, когда по возвращении из Праги узнала, что его первый отпуск в точности совпал со временем ее отсутствия.

Они по-прежнему обменивались письмами, и Ник все чаще изливал свой гнев против смерти и разрушений, которые видел вокруг. Он также вкладывал в конверты душераздирающие фотографии, которые продолжал снимать при каждой возможности. Несколько из них были напечатаны в американской прессе, и Ник, гордясь этим, позаботился о том, чтобы экземпляры этих изданий были посланы по ее адресу. Один снимок изображал хорошенькую вьетнамскую девочку, с обугленной куклой на руках, съежившуюся от страха под направленным на нее острием штыка американского солдата. Он был напечатан в дюжине газет, и за него ухватились активисты антивоенного движения. Они увеличили его и носили на плакатах во время маршей мира. Ник написал, что после этого ему был объявлен выговор. Командование не желало, чтобы соотечественники знали правду о войне. В последнем письме, которое получила Лари, Ник сообщал, что, проснувшись однажды утром в своей палатке, он обнаружил оба свои фотоаппарата «Никон» разбитыми вдребезги.

«Тут есть парни, которые не понимают, что я пытаюсь спасти их жизни, показывая то плохое, что продолжает твориться во Вьетнаме, – объяснял он. – Они думают, что я поддался влиянию врага. Но то, что я делаю, важно, поэтому я просто куплю новый фотоаппарат в следующий раз, когда буду в Сайгоне».

Первые два месяца после того, как его письма перестали приходить, Лари не приходило в голову, что с ним случилась беда. Ведь были и другие долгие перерывы. Но когда одно из ее писем вернулось обратно со штампом «невозможно передать по назначению», Лари встревожилась. Она попыталась связаться с отцом Ника, но Орна-старшего было трудно поймать, так как он постоянно курсировал между Нью-Йорком и Лос-Анджелесом. На записки, которые она оставляла для Берни в его фирме, ответа также не последовало. У нее появились опасения, а потом и уверенность в том, что Ник убит, а его родители предпочли избежать дополнительных страданий, которые принесли бы им ее соболезнования. Хотя Лари и ощущала эту потерю, она никогда не оплакивала Ника. Она была готова к этому с того самого вечера, когда познакомилась с ним.

И вот теперь он сидел здесь, потягивая пиво, снова скрыв глаза за темными очками, больше похожий на какого-нибудь таинственного солдата удачи, чем на того молодого человека, с которым у нее состоялась короткая встреча несколько лет назад в Ньюпорте.

По будним дням «Трамвай» работал до полночи, однако начался сильный снегопад, и количество посетителей сократилось. Поэтому управляющий объявил, что они закроются рано. Когда Лари отправилась за своим пальто, ее охватило чувство неловкости: она не знала, что ей делать с Ником. Чего он ожидал от нее после долгого отсутствия?

Когда она подошла к его кабинке, он был погружен в чтение книжки в мягком переплете – какой-то брошюры о войне.

– Я могу идти, – сказала она.

Ник засунул книгу в куртку, поднялся, не сказав ни слова, и они вышли в ночь, покрытую белой пеленой. Некоторое время они брели в молчании, подавленные пропастью, которая разделяла их и которую необходимо было преодолеть. Открыв когда-то в письмах друг другу душу, теперь им, похоже, было нечего сказать.

– Хочешь выпить кофе или еще чего-нибудь? – спросил он наконец.

– Давай просто погуляем!

Теперь Лари не возражала против холода. Ей нравилось идти под снегом, на фоне которого, как ей казалось, будет легче разглядеть новые истины.

– Так, значит, ты думала, что я погиб? – спросил он по прошествии еще одной минуты.

Казалось, его слова были предназначены для того, чтобы дать выход ее ярости.

– Черт побери, Ник, а что еще я могла подумать? Я даже не смогла узнать у твоих родителей…

Он перебил ее:

– Они защищали меня. Может быть, им не следовало этого делать… Но я не хотел, чтобы ты знала, как плохи мои дела.

– Как плохи? – эхом повторила она.

Очевидно, он запретил своим родителям общаться с ней. Она пристально всматривалась в его лицо. С обледеневшими хлопьями снега на щеках, с ободками из снежинок вокруг глаз он казался призраком. Словно избегая ее взгляда, Ник отвернулся и пошел дальше.

Лари поспешила вслед за ним.

– Что случилось, Ник?

Он сгорбился и сильнее натянул на себя куртку, будто защищаясь от ее вопроса.

– Ради Бога, зачем же ты пришел, если не можешь поговорить со мной?

Ник снова остановился и повернулся к ней лицом.

– Я здесь потому, что никого в целом свете не люблю так, как тебя, Лари.

Он мягко взял ее за руки и посмотрел на нее с такой нежностью и страстью, что ей не оставалось ничего другого, как подчиниться.

– Можешь ли ты представить себе, как много для меня значило, – произнес он хриплым от волнения голосом, – как много значит для любого мужчины там – когда есть кто-то, кто ждет тебя, к кому можно вернуться.

Было еще слишком рано начинать выяснять отношения. Она только выразила свое согласие кивком.

– Может быть, я внушил себе, что ты тоже неравнодушна ко мне. Мне так хотелось увидеть тебя… И как только я смог, я пришел сюда.

Спустя некоторое время Лари сказала:

– Если ты действительно любишь меня, как ты мог допустить, чтобы я подумала, что никогда больше не увижу тебя?

Ник глубоко вздохнул.

– Ты еще не замерзла? – спросил он. – Потому что рассказ будет долгим.

– Проводи меня домой! По дороге все и объяснишь.

Война, начал он, превзошла все их худшие ожидания. Многие американские солдаты находили утешение в той или иной форме иллюзий. Одни пытались размыть границы реальности с помощью наркотиков, другие жили только ради удовольствий, получаемых в публичных домах Сайгона, и пьянствовали, чтобы стереть в памяти то, что происходило между увольнительными.

– Но я никогда не увлекался ни наркотиками, ни девицами из баров, ни самообманом, – сказал Ник. – Я не хотел потерять связь с реальностью, и способ, который я нашел, чтобы держать правду в фокусе – в буквальном смысле этого слова заключался в том, что я фотографировал ее. Ты уже знаешь, что мое увлечение начало создавать мне в армии проблемы.

И Ник рассказал о том, о чем уже писал ей в последнем письме: он купил новый фотоаппарат, и снова начал снимать. Несколько дней спустя его включили в состав группы, которая должна была вести обычное патрулирование в джунглях. Отряд попал под огонь снайпера. Идя по его следам, они подошли ко входу в пещеру. Солдаты сделали несколько выстрелов, надеясь заставить снайпера сдаться, но ответного огня не последовало. Пещера, казалось, была пуста. Солдаты уже приготовились бросить гранаты в зияющую темноту, чтобы расчистить себе путь.

– Я стал спорить с ними. Я не знал, что было там, внутри. Может быть, склад боеприпасов для партизан или командный пост, где мы могли найти вражеские карты. Лейтенант, командовавший нашим патрулем, не хотел, чтобы мы шли в эту дыру, пока не убедится, что это безопасно.

В этот момент Ник умолк. Лари повернулась и посмотрела на него. По выражению его лица она поняла, что ей следует проявить терпение. Чтобы пережить это вновь, он должен сам задавать темп своего рассказа.

К тому времени они уже дошли до Тэйер-стрит, но вместо того, чтобы возвратиться домой, она повернула на Уотерман-стрит, которая круто поднималась в гору через Проспект-парк к тому месту, откуда открывался вид на город. Наконец Ник продолжил свой рассказ тихим голосом:

– Внутри пещеры мы обнаружили пятерых вьетнамцев. Наши выстрелы и крики их так напугали, что они боялись выйти из своего убежища. Среди них была девочка, лет тринадцати-четырнадцати с личиком ангела и длинными шелковистыми волосами. Остальные были мальчики. Один только начинал ходить, а старшему было около десяти лет. Вероятно, это была семья, и они ожидали, что кто-нибудь придет за ними, возможно, снайпер. Три мальчика и девочка лежали на земле в конце пещеры и казались спящими. В этом замкнутом пространстве контузии от взрыва гранаты оказалось достаточно, чтобы убить их.

У Лари перехватило дыхание, и глоток холодного воздуха, который она резко втянула в себя, действительно на секунду заморозил сердце у нее в груди. Она снова бросила взгляд на Ника, который пристально смотрел вперед, вглядываясь в ночь, и увидела в его глазах нестерпимую боль, которую ей захотелось остановить. Но его слова продолжали литься с такой отчаянной силой, что она поняла: для Ника будет лучше выговориться.

– Всех, кроме одного мальчика. Наверное, он хотел выглянуть наружу, и в него попало столько осколков, что они практически разорвали его маленькое тельце пополам. Не было никакой надежды спасти малыша, но он так мучился! Поэтому лейтенант… он… – в том месте Ник на мгновение смолк, – он взял ружье и сделал то, что обычно делают с животными, чтобы прекратить их страдания.

Лари не могла слушать это. «Не надо больше!» – хотелось ей крикнуть. Но если бы она прервала Ника, то никогда не узнала бы, как ему было плохо, и не смогла бы по-настоящему установить с ним контакт. Она не отрывала глаз от чистого, свежего снега и молчала.

Все солдаты в отряде были в ужасе от содеянного, сказал Ник. Чтобы полностью уничтожить следы преступления и выжечь его из памяти, они не просто сожгли мертвых, но и устроили из их тел погребальный костер.

Ник прошел через все это точно так же, как и другие члены патрульного отряда. Но он достал из своего ранца фотоаппарат и сделал несколько снимков: пылающий погребальный костер, лица людей, наблюдавших, как он горит. Все остальные были слишком ошеломлены, чтобы протестовать.

– Когда все было кончено, мы взяли себя в руки и тронулись в обратный путь через джунгли, – продолжал он. – А после этого что-то ударило меня, и я так никогда и не узнал, что это было.

Когда Ника доставили в полевой госпиталь, он был в таком плохом состоянии, что никто не надеялся на его выздоровление. По официальной версии, вьетнамские снайперы, все еще наводнявшие джунгли, выстрелили ему в спину, плечо и ногу, а кроме того, бросили гранату, которая вызвала у Ника такую тяжелую контузию, что он пролежал в коме одиннадцать недель.

– Но, разумеется, все это было в рапорте, поданном лейтенантом… А мне он не раз говорил, что терпеть не может мои фотографии.

И только когда Ник иронически усмехнулся и прибавил, что фотоаппарат, который был при нем тогда, так никогда и не был найден, до Лари дошло, что именно он хотел сказать ей.

Она повернулась и недоверчиво посмотрела на него.

– Неужели ты действительно думаешь?..

– Им не хотелось снова увидеть все это на фотографиях. Особенно самих себя. И они боялись их публикации.

Они приближались к вершине холма, и Лари увидела впереди широкую фигуру человека, который неподвижно стоял за тончайшим занавесом падающего снега. В голове у нее мелькнула дикая мысль, что кто-то, возможно, все еще преследует Ника, чтобы заставить его умолкнуть навсегда, и страх пронзил ее, словно молния. Но потом она поняла, что это всего лишь статуя основателя род-айлендской колонии Роджера Уильямса, отмечавшая самую высокую точку парка. И все же события, о которых рассказал Ник, потрясти ее.

– А что случилось с другими солдатами из того патруля?

– Не знаю. Если их не ранило, значит, они завершили свой обход и направились домой.

– И это все? Ты не стал выдвигать никаких обвинений?

– Честно говоря, Лари, у меня не было никаких доказательств, чтобы опровергнуть официальную версию. Может быть, поэтому я и оказался в госпитале, хотя никто представить себе не мог, что я выживу.

Весь ужас и жестокость происшедшего с новой силой нахлынули на Лари, и ей захотелось утешить его. Она прижалась к нему и обхватила его руками.

– Как это ужасно для тебя, Ник! Мне так жаль…

– Тебе? А о чем тебе жалеть?

– Что ты страдал… что я сердилась на тебя…

Но Лари не смогла сказать ему самого главного, что она не способна испытывать к нему такие чувства, которых он ждет от нее.

Его рука гладила ее волосы.

– Я поступил неправильно, не дав тебе знать об этом раньше. Но даже выйдя из комы, я еще долго, очень долго оставался развалиной – нечеткое зрение, частичная глухота. Я не хотел, чтобы ты жалела меня, чтобы это стало частью наших с тобой отношений. Я боялся встречаться с тобой, пока снова не буду в порядке. На это ушло много времени. Пару лет я выполнял случайные работы – только для того, чтобы укрепить здоровье, – и путешествовал, чтобы продолжать заниматься фотографией. И вот теперь я выздоровел – на сто процентов.

– Это же просто чудесно, Ник!

И она быстро поцеловала его.

– Я мечтал об этом!

Когда Ник снова наклонился к ее губам, Лари не смогла отказать ему. И нежное тепло, которое она ощутила одновременно с прохладными прикосновениями снежных хлопьев, опускающихся на ее щеки и брови, было более приятным, чем она ожидала.

– Это даже лучше, чем в мечтах! – тихо произнес он.

– Ник, я ужасно счастлива, что ты вернулся и полностью поправился. Но все это не так…

– Я знаю. Тяжело, когда на тебя сваливаются вот так неожиданно, словно гром среди ясного неба. Но я пришел не для того, чтобы предъявить какие-нибудь требования, Лари. У меня все в порядке, и я не нуждаюсь в любви или сочувствии, чтобы выздороветь. Мне нужно было только увидеть тебя. Если не воссоединиться там, где мы расстались, то хотя бы начать все заново.

Он разжал свои объятия и отпустил ее, словно желая подчеркнуть, что больше ничего не просит.

– Идем! Давай вернемся ко мне домой! Там есть диван, на котором ты сможешь поспать…

– Нет, спасибо. Я уезжаю.

Лари была ошеломлена.

– Прямо сейчас?

Он улыбнулся ей.

– У меня уже есть где остановиться, Лари – в Ньюпорте. «Ветры в дюнах» большую часть времени пустуют. Мне нужно уединение, чтобы выполнить кое-какую серьезную работу.

– Ник, тебе придется добираться на попутных машинах…

Тут он впервые рассмеялся.

– Я оставил свой автомобиль напротив кафе, где ты работаешь. Ведь ты хотела прогуляться по снегу, не правда ли? Идем, я отведу тебя домой, а потом заберу машину.

И он начал спускаться с холма.

Лари улыбнулась. Что она подумала о нем? Что он – бродяга, скитающийся по стране, пропащий человек. Но внешний вид бывает обманчив.

– Ты упомянул, что взялся за работу.

– Я устроил себе фотолабораторию и печатаю там коллекцию моих лучших снимков.

– Для книги?

– До книги еще далеко. Просто я хочу получить работу фотокорреспондента, чтобы меня отправили обратно.

Она резко остановилась.

– Во Вьетнам? И это после того, что случилось?!

– Именно потому, что это случилось.

Ник обнял ее одной рукой и повел дальше вниз по склону холма.

– Война продолжается и продолжается. И она так или иначе задевает всех нас. Чем больше я буду показывать ее, тем скорее она закончится.

Лари хотелось сказать ему тысячу слов, привести тысячу аргументов… Но Ник, казалось, был непоколебим в своем решении. В молчании они дошли до дверей ее дома.

– Мое приглашение остается в силе!

Ник покачал головой.

– Так будет лучше.

Принимая во внимание те беспокойные мысли, которые вызвали у Лари его появление, она должна была бы испытать облегчение от его отказа. Но вместо этого она почувствовала разочарование, даже грусть.

Ник наклонился, чтобы еще раз быстро поцеловать ее.

– Я пробуду в Ньюпорте некоторое время, – произнес он, давая ей понять, что от нее зависит их встреча. – Спокойной ночи, Лари!

Пожелав ему в свою очередь спокойной ночи, она помчалась наверх, к окну своей квартиры. Но Ник уже исчез, как исчезли и его следы под свежевыпавшим снегом. Казалось, что он вообще не оставлял за собой следов, что он был всего лишь привидением.

Только воспоминание о поцелуе убеждало ее в реальности его существования.

ГЛАВА 21

Открыв ключом массивную входную дверь, Лари бесшумно проскользнула внутрь. Было уже за полночь, и она не хотела, чтобы неожиданный шум испугал кого-нибудь в доме. Так как идея навестить Аниту была минутным порывом, Лари без предварительного звонка села на последний автобус из Провиденса.

Поднявшись по лестнице, она пожалела, что оставила пальто у двери. Дом был пронизан смертельным холодом. В прошлом Анита всегда была щедра на тепло, стараясь преградить дорогу холодным северным ветрам, которые с легкостью проникали в старый особняк.

Из приоткрытой двери спальни Аниты лился свет лампы, однако Лари застала ее спящей на целой горе подушек. На груди у нее лежала раскрытая книга. Перекладывая книгу на ночной столик, Лари увидела, что это был бестселлер того времени – шпионский роман Ле Карре. Она задумалась над тем, читает ли его Анита только ради удовольствия или для того, чтобы лучше понять профессию своего племянника. Когда она протянула руку, чтобы выключить лампу, Анита открыла глаза.

– Как замечательно видеть тебя, моя дорогая! – сонно пробормотала Анита. – Но почему ты здесь?

– У меня свободные выходные. Но давай лучше поговорим утром.

Анита уже села и выпрямилась.

– Должно быть, случилось что-то серьезное, если ты приехала сюда среди ночи.

– Я смогла сесть только на последний автобус. Поверь мне, баби, не спуталось ничего плохого!

Анита продолжала с сомнением вглядываться в нежданную гостью. Чтобы успокоить ее, Лари прибавила:

– Это было самое удобное для меня время, вот и все. Кроме того, здесь, в городе, есть один человек, которого я хочу повидать.

После появления Ника четыре дня назад Лари чувствовала себя выбитой из колеи. Его короткий визит всколыхнул в ней такое множество глубоких чувств! Чтобы восстановить душевное равновесие, Лари было необходимо снова увидеть его.

– Хорошо, мы можем поговорить завтра, – сказала Анита и снова откинулась на подушки.

Потом она вдруг вскочила, сбросив от волнения остатки сна.

– О Боже! Ты ведь говоришь не об этом ужасном мальчишке Даниели, не правда ли?

– Нет, баби.

Хотя за последние годы Лари ни разу не проводила время в обществе Чезза, какой-то знакомый Майка видел их, когда они беседовали на Бельвю-авеню несколько лет назад. Когда эта новость дошла до Аниты, она приперла Лари к стене и сообщила ей, что принц Марко Даниели хорошо известен как бабник, женившийся на своей калеке-жене исключительно ради ее денег.

– Помни, моя дорогая девочка, – предостерегала ее Анита, – яблоко от яблони недалеко падает. Так как у тебя нет ничего такого, из чего Даниели-младший мог бы извлечь выгоду, то, как я догадываюсь, его интерес заключается только в том, чтобы… вложить кое-что в тебя.

Очевидно, Анита хотела вызвать у Лари сильнейший шок и напугать ее. И это ей удалось.

Она все еще сидела, выпрямившись в постели, и выжидательно смотрела на Лари.

– Ну? Ты же еще не сказала мне, кто он такой!

– Николас Орн.

– А, это тот, который отправился во Вьетнам… Помню, он еще заходил сюда, когда приезжал в отпуск, и искал тебя. Очень приятный молодой человек. Хотя что-то в нем поразило меня… Скажем, что-то… ковбойское.

Лари улыбнулась. Анита нашла самый лучший способ пренебрежительно отозваться о некоторой грубоватости и резкости Ника.

– Я бы сказала, что война пробуждает в большинстве мужчин опасных бандитов.

Взгляд Аниты по-прежнему был намеренно нацелен на Лари.

– Расскажи мне о нем, дорогая! Мне больше ни капельки не хочется спать.

Лари поняла, что Анита восприняла ее желание посоветоваться с ней как потребность завести сердечный разговор о Нике.

– Мне нечего рассказывать, баби. Прежде я встречалась с Ником Орном всего лишь пару раз.

– И все же ты примчалась сюда, чтобы повидаться с ним. О Боже! Только не говори мне, что ждешь…

Лари рассмеялась.

– Если ты имеешь в виду, что я жду ребенка – нет, абсолютно ничего подобного!

Лари сдержалась и не стала признаваться ей в том, что она еще девственница. Она боялась, что это только укрепит представление Аниты о ней как о неудачнице. Она решила, что сейчас будет проще всего перейти прямо к делу, и присела на край кровати.

– Речь идет о плате за занятия в школе.

– А-а!

Анита снова откинулась на подушки, словно эта тема полностью ее устраивала.

– И сколько же тебе понадобится?

– Нисколько, баби. Мне нужно что-нибудь придумать, но я не возьму у тебя больше ни цента. Я видела, что творится здесь, и…

– Лари, у нас ведь всегда так было. Для меня нет ничего более важного, чем обеспечить тебя.

– Есть, баби, ты знаешь, что есть! И я понимаю это. Все деньги, которые у тебя есть, необходимы для тебя и для… твоего дома. Кроме того, у тебя есть еще Мэри. Мои потребности менее важны. Наступило время, когда я сама должна заботиться о себе, а не полагаться на других людей.

– Неужели я – это другие люди? – тихо спросила Анита. Лари взяла за руки Аниту.

– Баби, не думай, что для того, чтобы привязать меня к тебе, нужны деньги. Теперь моя семья – это ты. Я люблю тебя. И независимо от того, состоим мы с тобой в родстве или нет, мое решение не изменится.

– Решение… – тихо повторила Анита. – Так, значит, вот что это за решение. Ты это приехала сообщить мне? Ты бросаешь школу?

– Если только я не смогу заработать недостающую сумму где-нибудь в другом месте.

– Ты ведь и так уже работаешь в двух кафе, – заметила Анита.

Наступила пауза.

– Ты ничего не будешь брать у своего отца?

– Джин, может быть, вовсе и не отец мне, – ответила Лари.

Внезапно Анита крепко схватила ее за запястья, словно для того, чтобы не дать ей убежать.

– Лари, я знаю, что ты хочешь вернуться в Чехословакию, разыскать мать и получить ответы на все свои вопросы. Я уверена, что именно это ты задумала. Но это невозможно! Ведь коммунисты уже сломили сопротивление. Пускаться в такое путешествие было бы слишком опасно…

– Баби, я еще не знаю, что буду делать…

– Но если бы тебя ничто не удерживало здесь, ты направилась бы именно туда, не правда ли?

Этого Лари не могла отрицать.

Анита расслабилась и снова прилегла на подушки. Казалось, она смирилась, и приступ страха истощил ее силы.

– Хорошо, дорогая моя, сейчас я пожелаю тебе спокойной ночи. Завтра мы поговорим подольше. Может быть, мы найдем способ решить эти проблемы.

– Уверена, что найдем!

Лари обняла Аниту и выключила лампу возле кровати.

– Я сделаю все, о чем ты меня попросишь, моя дорогая, – прибавила Анита, когда Лари пошла к двери. – Ты знаешь, что…

– Да, баби, я знаю.

Однако по поводу продажи «Морского прилива» не было сказано ни слова, и Лари ни разу не спросила об этом.

В течение ночи шум морского ветра, бьющегося в окно, то и дело пробуждал Лари от беспокойных сновидений. В самом худшем из них она снова была ребенком и пыталась убежать к своей матери – к той прекрасной женщине, которая ждала ее на залитой солнцем дороге, в то время как снайперы осыпали ее непрекращающимся градом пуль. Потом Ник тоже появился на дороге и стал вести ответный огонь по врагу, чтобы защитить ее… Но тут накатил новый вал огня, и она начала падать… Ник исчез, а тело оказалось телом ее матери.

Лари проснулась и увидела, что ставень бьется об окно. Она встала, завернулась в одеяло и высунулась на мороз, чтобы закрепите створку.

Снова закрыв окно, она задержалась, чтобы взглянуть на открывавшуюся перед ней панораму темного залива с закругленной линией берега. В самом конце ясной ночи, когда на горизонте показались первые проблески рассвета, Лари разглядела далеко на берегу одинокий огонек, горевший в окне одного из огромных «летних домов». Но большинство из них было закрыто на зимний сезон. Может быть, это Ник тоже не спит и думает о ней?

Она снова забралась в постель. Теперь все ее мысли были только о нем. Лари думала о тех двух поцелуях, которые он подарил ей… а потом запретила себе витать в облаках. Ник Орн собирается вернуться во Вьетнам. Останется ли он в живых, продолжая искушать судьбу?

И ее тоже тянуло в дальние края. Анита была права: если бы ее ничего не удерживало здесь, она продолжила бы поиски Кат. Желание узнать правду о своем рождении, носить фамилию Кирмен, возродить старинное ремесло наполняло ее жизнь смыслом.

Лари завидовала тем, у кого стремления были более конкретными. Например, Доми. В начале их знакомства Доми как-то раз упомянула, что мечтает зарабатывать деньги музыкой и песнями, которые будут пробуждать у людей совесть и привлекать их внимание к положению таких же обездоленных бедняков, как и она сама.

Лари размышляла о таланте Доми и о том, достаточно ли велик он, чтобы сделать такую карьеру. Однажды утром, в конце прошлого лета, она пошла навестить Доми. Обычно они предпочитали встречаться где-нибудь в городе или на пляже. Но сезон уже закончился, и Пеласко перебрались на Французскую Ривьеру, а служанки остались, чтобы подготовить дом к зиме. Мать Доми впустила Лари через служебный вход и сказала, что она может найти ее дочь наверху в одной из парадных комнат. Поднимаясь по лестнице, Лари услышала музыку. Это была романтическая латиноамериканская мелодия. Лари пошла на звук и оказалась в длинной гостиной, в дальнем конце которой лицом к океану стояла Доменика Рей. Она была задрапирована в простыню, которая выглядела на ней как вечернее платье. Девушка грациозно двигалась под звуки ритмичной музыки, лившейся из стереофонического магнитофона, установленного в лакированном антикварном шкафу Она держала в руках гитару и пела.

Голос был сильный и передавал всю мощь страсти, вибрируя от волнения на низких нотах. Казалось, он принадлежал человеку более зрелому и крупному. Доменика пела на испанском языке, но ее страстное исполнение не оставляло никаких сомнений, что это была песня о любви. Мелодия закончилась на высокой ноте, и девушка низко и грациозно поклонилась воображаемой публике. Наконец она заметила, что Лари наблюдает за ней. Смущенная, Доми сняла свое «платье» и снова принялась накрывать мебель чехлами.

С того дня Лари больше не сомневалась в таланте подруги. Когда-нибудь Доми покорит публику и заставит ее прислушаться к своим песням.

Единственное, что ей было необходимо – это избавиться от рабства. Доми было уже почти двадцать лет, и настало время всерьез заняться своей карьерой. Работая официанткой в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе, она сможет содержать себя и в то же время ходить на прослушивания, посещать агентов и администраторов студий звукозаписи и пробивать себе путь на эстраду. Но когда Лари выразила восхищение пением подруги и посоветовала ей начать развивать свой талант, Доми ответила, что не может оставить работу, потому что Пеласко наняли мать и дочь вместе, и если одна из них уйдет, то вторую уволят.

– Я не могу допустить этого, Лари. Что с ней станет, если я пойду своей дорогой? Ведь она не говорит по-английски и уже не научится. Смогу ли я содержать и ее тоже, пока буду ходить по всем этим прослушиваниям и просмотрам? Нет, Лари! Я никуда не могу уйти. Пока!

Несмотря ни на что, цель Доми была более определенной и достижимой по сравнению с тем, чего надеялась достичь Лари. И цель Ника – тоже.

Когда она снова подумала о нем, ей пришла в голову мысль: интересно, горит ли еще тот одинокий огонек в доме на другой стороне залива? Желание снова увидеть Ника не покидало ее. Она готова была даже отправиться к нему прямо сейчас…

Лари встала и снова подошла к окну. За покрытым морозными узорами оконным стеклом ей открылась бледно-лиловая мгла туманного рассвета. Она подумала, что Ник, должно быть, лег спать или огонек просто померещился. Лари снова легла и вскоре задремала.

К утру дом совершенно промерз. Было даже холоднее, чем прошедшей ночью. Спускаясь по лестнице, Лари видела, как в воздухе конденсируются клубы пара от ее дыхания. Даже у миссис Блэнтон никогда не было так холодно.

Она направилась в кухню в надежде согреться у теплой печи. Однако, проходя через вестибюль, ее внимание привлекли голоса Аниты и Майка, доносившиеся издалека. Лари не могла разобрать слова, но поняла, что Анита расстроена. Она плакала, а Майк прилагал все усилия, чтобы утешить хозяйку.

Лари свернула в огромную гостиную, выходившую окнами на океан. Там никого не было. Но в конце комнаты она увидела полуоткрытые раздвижные двери, ведущие в бальный зал. Лари бегом бросилась туда и остановилась, словно пригвожденная к месту. Ей казалось, что она все еще спит и видит сон. Она стояла не на пороге бального зала, а на берегу замерзшего зимнего пруда. В середине этого пруда, под гигантской люстрой, которая была похожа скорее на скопление ледяных сосулек, чем хрустальных подвесок в форме капелек, замерли Майк и Анита. Он был в рабочей одежде, а она – в длинном стеганом шелковом халате, а на ногах резиновые боты.

– Это конец, Майк! – причитала Анита, глядя на лед. – Разве после такого можно будет когда-нибудь привести все в порядок?

– После зимы всегда приходит весна, миссис Анита. Ремонт потребует времени, но все можно исправить, не беспокойтесь вы так!

Но она была безутешна.

– Нет, этого я, может быть, уже не смогу вынести! Это конец… конец!

Лари направилась к Аните. Она все еще была в комнатных туфлях и в халате и удивилась, ощутив, как холод поднимается вверх по ногам. Она подумала, что во сне не почувствовала бы такого.

Майк и Анита наконец заметили ее. Майк пошел ей навстречу, двигаясь осторожно, чтобы не упасть на скользком льду.

– Мисс Лари! Как приятно видеть вас, хотя вы выбрали не самое удачное время для визита!

Они обнялись.

– Что произошло, Майк?

– Трубы! Это конец! – воскликнула Анита. Лари взглянула на Майка, прося пояснения.

– Здесь под полом проходит множество труб. Они очень старые, как и все в доме, и одна из них лопнула прошлой ночью. Вода выступила на поверхность и растеклась быстро, словно Шаннон.[9] Эта часть дома была закрыта, чтобы сэкономить тепло, и температура здесь опустилась ниже нуля. Вот почему зал превратился в каток.

Лари повернулась к Аните.

– Я так сожалею, баби!

Лари почувствовала, что это несчастье и в самом деле означает конец всех надежд. Такие повреждения требовали срочного ремонта, затраты на который не по карману Аните.

Однако когда Лари пошла к ней, чтобы обнять и утешить ее, она заметила, что в настроении Аниты уже произошел замечательный перелом. На лице ее больше не было выражения отчаяния. Вместо него появилось спокойное изумление. Казалось, она уже не видит вокруг себя картины бедствия, а вместо этого вдруг оказалась в волшебной сказке. Возможно, это было следствием воздействия шока.

– Баби…

Лари раскрыла ей объятия, но Анита, глаза которой сверкали решимостью, внезапно оказалась уже вне пределов досягаемости.

– Не двигайтесь с места, вы оба! – оживленно крикнула она и исчезла за дверью. – Я сейчас вернусь!

Майк и Лари в замешательстве посмотрели друг на друга.

– Возможно, мне следует остаться с Анитой. После того, что случилось, Бог знает, что ей взбредет в голову, – взволнованно произнесла Лари.

– Не беспокойся, девочка моя! Наша Анита не относится к тому типу женщин, которые могут совершить какую-нибудь глупость.

– Ты же слышал, как она сказала, что это конец… И она права, если речь идет о том, сможет ли она остаться хозяйкой «Морского прилива».

И Лари мрачно оглядела покрытый льдом бальный зал.

– Трубы придется заменить и настелить новый пол. Посмотри на вещи реально, Майк! Это не косметический ремонт, который мы с тобой сможем выполнить в мои следующие летние каникулы.

В ответ Майк посмотрел на нее, но ничего не сказал. Он двинулся по периметру комнаты, задумчиво почесывая подбородок. Минуту или две Лари наблюдала за ним, стоя в центре катка. Казалось, Майк оценивает ущерб и мысленно составляет опись того, что ему понадобится для ремонта.

– Ох, не надо, Майк! И ты туда же! Оставь ты это место в покое! Неужели ты не понимаешь, что это не несчастный случай: а скорее удача. Ведь теперь Анита наконец поймет, что сражение проиграно, и продаст дом, а на вырученные деньги заживет в комфорте и покое.

Майк снова подошел к ней.

– Конечно, для нее это битва, мисс Лари, но в ее глазах, благородная. Для вашей бабушки «Морской прилив» – не просто дом.

– Я это знаю. Но ведь содержание особняка убивает ее.

– Нет, мисс. Что ее убьет – так это его продажа. «Морской прилив» и работа по его спасению – вот что поддерживает жизнь этой женщины.

Майк грустно посмотрел на огромный прямоугольник льда.

– Возможно, сейчас у нее нет выбора и придется все-таки продать дом. Может быть, это будет ее поражение, – тут Майк издал легкий смешок, – ее Ватерлоо, можно сказать.

Он снова взглянул на Лари, и веселый блеск в его глазах потух.

– Но мне не хочется думать о тех печальных днях, которые ей придется пережить, когда она будет вынуждена покинуть это место.

Его слова заставили Лари задуматься: куда пойдет Анита в случае продажи дома? Лари снова вспомнила о том, как Анита впервые объяснила ей, почему так цепляется за эту собственность. И все же сохранить дом уже невозможно.

– Где она? – спросила Лари. – Я уже начинаю беспокоиться.

– Может быть, мне сходить и посмотреть, что она там затевает?

И тут они услышали ликующие крики Аниты, которая возвращалась к ним через весь дом.

– Я нашла их! Они сразу попались мне под руку! С их помощью у нас все получится, Лари, вот увидишь! Это как раз то, что нам нужно!

Майк и Лари обменялись обеспокоенными взглядами и устремились ей навстречу. Слова Аниты звучали так, словно она совершенно оторвалась от реальности.

Когда они дошли до дверей, Анита уже пришла. С каждой руки у нее свисала пара белых ботинок с коньками, связанных между собой шнурками. Одну пару она протянула Лари.

– Вот эти – твои, моя дорогая. Это те самые, которые я купила тебе на Рождество три года назад. Они должны быть тебе впору. А вот эти – мои. Майк, а твои тебе придется принести самому.

– Баби! Так это и есть твое решение проблемы?

Анита замигала, глядя на Лари широко открытыми глазами.

– Конечно же нет, моя дорогая! Но когда Майк сообщил мне о появлении в доме катка, я подумала, что мы можем получить от этого удовольствие. А теперь ступай, переоденься, и давай немного повеселимся!

Лари пристально смотрела на Аниту, размышляя над тем, была ли это самая безумная или, наоборот, самая здравая мысль, которая могла прийти в голову в данной ситуации.

– Иди, иди, дорогая! – подгоняла ее Анита.

Сама она удалилась в гостиную, села в кресло и сняла боты.

– Ты ведь всегда любила кататься на коньках, не правда ли?

Лари безмолвно взглянула на Майка, тот пожал плечами, а потом расплылся в широкой улыбке.

И Лари покорилась этому изумительному безумию. Она надела один из своих старых спортивных костюмов, вернулась в бальный зал и выехала на лед. Майк присоединился к ней, но в конце концов сел отдохнуть вместе с Анитой, которая чувствовала себя усталой, покатавшись двадцать минут. Вошла Мэри и тоже села у края льда, наслаждаясь шоу, которое давала Лари, больше часа со счастливым видом исполнявшая вращения и «восьмерки».