— А кто бы стал? Какой в этом смысл?

— Не знаю, — ответил я. — Знаю одно — они потрясающе хороши. Это идеальная, совершенная обувь, какой клиент никогда не производил.

Джен покачала головой.

— Но ведь Мэнди пригласила нас сюда, а не куда-то еще. Она работает на кого-то, кроме клиента?

— Нет. Эксклюзивно на клиента.

Я призадумался.

— Может быть, это действительно их обувь. Может быть, у них есть в запасе этакий мастер-план по части ребрендинга — выпускать модели как бы в противоположность самим себе. Типа рекламный ход. Ребята выпускают обувь как бы «подпольного» производства, тогда как на самом деле она вполне легальна, и когда модель становится самой популярной, клиент выходит на поверхность и снова оказывается в струе, круче всех. То есть подделка наоборот, неплохо, а?

Завиральная идейка? Но, поверьте, задумываться над такими вопросами — моя работа, но тут у меня крыша действительно норовила поехать.

— Натуральная чума! — покачала головой Джен. — Тут шизик поработал. Или гений. Или тут что-то еще.

— Что-то по-настоящему крутое.

— Так где же Мэнди?

— Ах да.

А ведь точно, мы сюда полезли не обувку искать, а Мэнди. Ее как не было, так и нет. Что бы это значило?

Некоторое время мы с Джен сидели в растерянном молчании, сочетая размышления с ненасытным удовольствием любования шедевром.

Потом из темноты позади нас донесся шум.

Я оторвал взгляд от обуви и поднял глаза на Джен. Она тоже встрепенулась.

Оглянувшись назад, я понял, что, пока разглядывал на свету образец совершенства, отвык от темноты. Мне ни черта не было видно, а вот тот, кто скрывался в тени, прекрасно нас видел.

— Дерьмо! — выругался я.

С тихим шелестом бумаги Джен подхватила пару, ловко связала шнурками и закинула себе на шею.

Я встал и понял, что отсидел ногу. Ничего удивительного, я мог бы умереть от голода счастливым, любуясь этими кроссовками.

Я напряженно таращился в темноту, пытаясь хотя бы частично вернуть способность видеть после света. От напряжения по краям поля зрения заплясали огоньки, но мне удалось-таки разглядеть двигавшуюся между нами и лестницей фигуру. Кто-то большой, но изящный. Абсолютно бесшумный.

— Привет! — нарушил я молчание, постаравшись придать голосу басовитости.

Фигура остановилась и отступила назад, слившись с темнотой. На какой-то момент я чуть было не поверил, что все это мне почудилось.

Но тут пришла в движение Джен.

Она изо всех сил пнула кроссовкой по клееной фанере, и края листов разошлись. Ненадолго, но этого хватило, чтобы хлынувший в щель солнечный свет открыл здоровенного бритоголового детину. Вида устрашающего, но все же не столь ужасного, как призрак во тьме, — к тому же он прикрывал глаза от яркого света.

— Бежим! — крикнула Джен, и я сорвался с места, как раз вовремя успев к рушившейся башне из обувных коробок. То был еще один ее блестящий ход: мне дать проскочить, а ему помешать. Замысел удался — почти. Часть обуви все-таки оказалась у меня под ногами, и я пробежал, давя блестящие девственные коробки с болью в сердце (Энтони всегда учил меня ценить оригинальную упаковку так же высоко, как и обувь) своими ставшими вдруг невыразимо ламерскими кроссовками, слыша, как ломается картон. Короче, мне удалось проскочить мимо здоровяка и взбежать на лестницу как раз позади Джен.

Мы с топотом помчались вверх по ступеням, причем Джен постепенно отрывалась от меня, а лысый бугай, судя по звукам, не отставал. Я бежал вслепую, хватаясь для ускорения руками за грязные перила и отталкиваясь от стен, когда пролеты поворачивали по часовой стрелке. Каждый шаг отдавался болью в подвернутой лодыжке.

После четвертого этажа я уже задыхался, а преследователь сократил разрыв и, как я теперь слышал, даже не запыхался.

На последнем пролете пальцы догонявшего ухватили мою лодыжку, но соскользнули; хватка оказалась недостаточно сильной, чтобы меня опрокинуть.

Я выскочил наружу, моргая, ослепленный солнцем, и тут меня шарахнула мысль: чтобы удрать, нужно еще попасть на соседнюю крышу, которая на шесть футов выше этой. Правда, Джен туда уже взобралась — не иначе как завязанные солнечными лучами шнурки прибавляли ей скорости и прыгучести.

— Хантер, пригнись! — крикнула она.

Я тут же согнул ноги.

Самые крутые кроссовки в мире, связанные шнурками, пролетели над моей головой, вращаясь как бумеранг. Я услышал вскрик и глухой удар — пара обмоталась вокруг ног громилы, и он грохнулся на крышу, словно мешок с картошкой.

Если бы это не произошло так молниеносно, я бы наверняка крикнул:

— Спасай не меня! Береги обувку!

Вместо этого я вскарабкался вверх по стене и увидел, что Джен уже дергает дверь на лестницу.

— Заперто! — крикнула она, помчалась дальше и пропала из виду, спрыгнув на крышу следующего здания. Я, прихрамывая, силился поспеть за ней.

Через три крыши мы обнаружили открытую дверь на лестницу, спустились на улицу и поймали такси.

Там-то я и понял, что где-то в темноте обронил свой телефон.

Глава седьмая

— Телефон!

Это была обычная реакция паники: меня как током ударило. Я застыл на заднем сиденье такси, лихорадочно шаря в карманах, словно он мог затеряться среди всякого мусора и мелочи. Но, увы, я мог хоть дырки в карманах пальцами прокрутить — на волшебное появление моего замечательного финского телефона рассчитывать не приходилось. Он исчез.

— Потерял?

— Ага.

Я вспомнил, как торопливо взбирался по лестнице, цепляясь за все, что попало. Точно, руки у меня были пустыми. А телефон в карман я так и не положил.

— Черт, я надеялась, что ты сфоткал того типа.

Я недоверчиво посмотрел на Джен.

— Не совсем. Я как-то больше думал о том, чтобы убежать.

— Ну конечно. Удрать было на первом месте. — Она ухмыльнулась. — Бегать — это в струю, значит, и удирать — тоже.

На моем лице изобразилось несогласие.

— Да ладно, Хантер. Ты ведь не против немного побегать?

— Я не против того, чтобы побегать. Но против, чтобы удирать, спасая свою жизнь. В следующий раз, когда соберемся вламываться, куда не положено, давай просто…

— Что? Сначала проголосуем?

Я глубоко вздохнул и постарался успокоиться под ритм покачивающейся на ходу машины.

— Ладно, замяли. — Потом из меня вырвался стон: — Ох, блин! А ведь я сделал снимок тех кроссовок.

— Блин! — согласилась она.

Мы помолчали, размышляя о спокойном, гармоничном совершенстве, которое нашло свое выражение в этой обуви.

— Они не могли быть такими классными, как это нам запомнилось, — буркнул я.

— Хорошая попытка утешиться. Но они такими были.

— Вот дерьмо!

Я снова проверил карманы. Пусто.

— Ни телефона, ни пары, ни Мэнди. Полный облом.

— Не совсем, Хантер.

Джен вытащила телефон, такой же, как мой, только другого цвета.

Ну конечно, телефон Мэнди! У нее была та же модель, что и у меня, только в красном прозрачном футляре. Она была первопринявшей, рьяно обзаводилась последними новинками, но при этом, как и я, держала навороченную трубку не только для понта, но и для бизнеса. Как раз вчера я отправил ей снимок шнурков Джен.

— Что ж, это уже кое-что.

Джен кивнула. Из чужого телефона можно много чего узнать.

Она принялась прокручивать меню, щурясь на светящийся экран. Я невольно ежился под звуками нажимаемых кнопок, ощущение было такое, будто роешься в чужих карманах.

— Может, позвонить в полицию или что-то в этом роде?

— И что мы им скажем? — спросила Дженни. — Что Мэнди не пришла на назначенную встречу? Ты что, не смотришь полицейских сериалов? Она — взрослый человек. Ее нельзя считать пропавшей до истечения двадцати четырех часов.

— Но мы нашли ее телефон. Разве это не наводит на подозрения?

— Может, она его потеряла.

— А как насчет того лысого, который гнался за нами? Как насчет обуви?

— Ага, копам так все и расскажем: как самовольно проникли в заброшенное здание и увидели там крутейшие кроссовки в мире. А потом появился лысый тип и мы драпанули. Звучит чертовски правдоподобно и сразу внушает к нам доверие.

Я помолчал. Крыть, конечно, было нечем, но и спокойствия это не добавляло.

— Джен, Мэнди — мой друг.

Она обернулась ко мне, подумала и кивнула.

— Ты прав. Наверное, нам нужно попробовать связаться с копами. Но если они все-таки нас послушают, то заберут телефон Мэнди.

— И что?

Джен вернулась к маленькому экрану.

— Надо сначала посмотреть, вдруг она сделала какие-нибудь фотки.

* * *

Мы остановили такси, расплатились и зашли в кофейню в стиле старой гостиной. Прикольное такое заведение — старые кушетки сочетаются с доступом к высокоскоростному Интернету, а крепкий кофе подают в чашках размером с миску.

Когда мы зашли внутрь, я вдруг заметил, как «заморгал» браслет Джен.

— Что это?

Она улыбнулась.

— Это детектор беспроводного Интернета. По нему сразу видно, есть ли связь в помещении, так что нет надобности загружать компьютер.

С моей стороны последовал кивок. Я видел в журналах рекламу таких детекторов. Они действительно полезны, поскольку позволяют легко установить, есть ли в данном кафе или отеле беспроводной Интернет, но только инноватору придет в голову использовать такое устройство еще и в качестве украшения. Мы заняли кушетку и склонились над телефоном Мэнди, чтобы глаза привыкли к пикселям его маленького экрана, наши головы почти соприкасались. Конечно, этот мобильный телефон никак не был предназначен для двух зрителей, но я не жаловался. В такой близости я ощутил запах волос Дженни, с ванильным оттенком, пробивавшимся даже сквозь запахи пыльного сиденья и молотого кофе. А своим плечом я ощущал тепло ее плеча.

— Что-то не так? — спросила она.

— Нет, порядок, — ответил я, но для себя сделал заметку: «Обалдевать от случайного соприкосновения — это не в струю».

Я нашел опцию «КАМЕРА», пальцы легко управлялись с привычным до слез интерфейсом. Вот бы финны, как заслуженному пользователю, прислали мне еще такую трубку. В меню было пять изображений, сохраненных в порядке съемки. Я выделил первое, нажал большим пальцем «ОК», и экран заполнила мохнатая рыжая морда.

— Это кот Мэнди, Маффин. Он ест тараканов.

— Полезный зверь.

Еще клик, и появилась молодая женщина, латиноамериканка, с улыбкой отстраняющаяся от камеры: в нижней трети экрана завтрак.

— Кассандра, ее соседка. Или подружка. Они вместе снимают квартиру, а больше никто ничего не знает.

— Наверняка подружка, — заявила Джен. — Кому придет в голову фоткать девчонку, с которой просто снимаешь на пару квартиру?

— Может быть, и нет, когда у меня впервые появился телефон, я снимал ящик комода с носками.

Она сжала мою руку.

— Как же ты будешь жить без него?

— Это будет и не жизнь.

Я кликнул снова — парень в черном берете, может быть, чуть более небрежном, чем диктовала последняя мода на береты. Деловой снимок из разряда поисков крутизны.

— Логотип слишком велик, берет натянут туговато, — с ходу заметила Джен. — Да и вообще, какие береты летом?

— Ага, и рубашка, похоже, в духе верхнего города. Не из тех, какие носят в Чайна-тауне.

Я проверил дату снимка — он был сделан вчера.

Увидев следующий снимок, Джен слегка ахнула. Это была кроссовка, кроссовка Джен, мгновенно узнаваемая по манере завязывать шнурки. Я разглядел даже шестиугольники мостовой променада Ист-Ривер.

— Это что… Это фотка, которую ты…

— Да, я отослал ее Мэнди, — признался я.

Она отвернулась, потом снова посмотрела на меня, но уже прищуренными глазами. Я почувствовал, как стремительно улетучивается романтическое облако, окутавшее нас на кушетке.

— Тебя ведь уже не смущает то, как я зарабатываю на жизнь?

— Нет. Но на самом деле стало доходить только сейчас. — Она посмотрела вниз на свои шнурки. — Я пытаюсь сообразить, не чувствую ли себя подвергшейся насилию.

— А может, лучше попробовать почувствовать себя польщенной?

— Постой, а что именно собиралась Мэнди сделать с этой картинкой? Просто посмотреть? Переслать дальше по цепочке?

Я прокашлялся, размышляя, раскрывать ли все карты.

— Может быть, использовать в паре рекламных объявлений. Сделать образец доступным во всех торговых центрах в Америке. Короче, ввести твой способ завязывать шнурки в моду.

Я увидел, что по лицу Джен проносятся до боли знакомые вопросы.

Не обокрали ли меня? Комплимент ли это? Может, я тайно знаменита? Когда я получу свой процент? И конечно: этот парень, он полная задница или как? Последний вопрос — это про меня.

— Вау! — сказала она после затянувшейся неловкой паузы. — Я все время размышляла, как это происходит.

— Что происходит?

— Ну, как что-то, считающееся крутым, вдруг выпадает из струи и мигом уходит в отстой. Наверное, просто не понимала, что тут работает целая индустрия: мне по наивности казалось, что это, по крайней мере отчасти, происходит естественным путем.

Я вздохнул.

— Ну, отчасти так и происходит. Но естественному ходу событий немного, так сказать, помогают.

— Ага, понятно. Что-то вроде задымленного заката.

— Или генетически модифицированных бананов.

Она рассмеялась, снова глянув на свои шнурки.

— Ладно, я это переживу. Ты, конечно, знаешь, как польстить девушке.

Я радостно заулыбался, от неожиданности не въехав, нет ли тут иронии. Дело обычное, такие вещи хуже всего просекаются как раз тогда, когда нужно. Однако пока на моей физиономии расплывалась улыбка, в голове теснились вопросы: «А правда ли она польщена? Может, прикалывается? Неужели я все испортил? А что, собственно говоря, „все“?»

Чтобы скрыть растерянность, я кликнул следующий снимок.

Кроссовка.

Все мысли сразу упорядочились, красота притянула внимание к себе. Мы опять склонились, прижавшись друг к другу, чтобы лучше рассмотреть картинку на маленьком экране. Снимок, сам по себе мелкомасштабный, был сделан еще и при плохом освещении, изображение получилось удручающе размытым, но элегантные очертания и текстура угадывались даже по нему.

Добрую минуту мы сидели молча, созерцая красоту, в то время как вокруг нас звучала эзотерическая музыка кофейни, гудели автоматы, готовившие капуччино, и непризнанные писатели, вдыхая кофейный аромат, строчили романы, которые, может быть, когда-нибудь будут изданы. Блаженное созерцание сблизило нас так, что я ощутил себя прощенным за то, что, можно сказать, похитил шнурочную идею Джен. Ведь с нее начался наш путь к этим волшебным, может быть, подпольным, а может, нет, кроссовкам, а значит, дело того стоило.

Наконец мы оторвались друг от друга, моргая и задыхаясь, как будто между нами был поцелуй, а не экран сотового телефона.

— Когда она сделала этот снимок? — спросила Джен.

Я проверил память камеры.

— Вчера. За пару часов до тестирования.

— Такое впечатление, будто обувка стояла на письменном столе.

— Я думаю, в ее офисе.

Кроссовка стояла на плоской поверхности, вокруг разбросаны бумаги. Больше всего смахивает на рабочий стол Мэнди в офисе клиента.

— Это значит… А что это значит?

— Меня спрашиваешь? Может, посмотрим последнюю картинку?

Она жадно смотрела на экран еще секунду, прежде чем кивнуть. Я кликнул.

На этом кадре толком не запечатлелось ничего. Или, наоборот, нечто ужасное.

Размытые тени, пятна, в одном углу яркая полоса света, похожая на резаную рану. То ли это случайный снимок, сделанный в кармане Мэнди, — такое случается, если кнопки не заблокированы, телефон от непреднамеренного нажатия может куда-нибудь позвонить или послать сообщение, а может и камера сработать. Может быть, когда на Мэнди напали, похитили или… хуже, она попыталась незаметно зафиксировать происходящее, а потом выбросила телефон в надежде, что кто-нибудь его найдет.

Найти мы его нашли, а дальше-то что? Толковых мыслей у меня как-то не возникало.

— Постой. — Джен подвела мою руку с телефоном ближе к своему лицу, так, что экран оказался У самого ее глаза. — Кажется, здесь лицо…

Она отвернулась, покачав головой.

— Может быть. Попробуй ты.

Я присмотрелся поближе. Ну да, если напрячь зрение, вся эта абстрактная круговерть линий, разводов и пятен вроде бы складывалась во что-то узнаваемое. Если постепенно прокрутить все это в мозгу, может быть, она и в лицо сложится. Только вот башка моя уже начинала раскалываться от натуги.

Я проверил хронологию.

— Этот снимок был сделан примерно час назад.

— Чуть раньше одиннадцати? Примерно в это время пришла я.

— Но ты ничего не видела?

Джен покачала головой и снова уставилась на крохотный экран.

— Но ведь эти снимки можно загнать в компьютер, верно? Может быть, есть такая программа, которая сделает их четче?

Я кивнул.

— У меня есть одна знакомая. Спец по визуальным эффектам.

— А как насчет копов, Хантер?

Я глубоко вздохнул. Лекса жила всего в двух кварталах отсюда. Это не займет много времени.

— Они подождут.

Глава восьмая

— Придется снять обувь, — сказал я Джен перед дверью Лексы.

— Ладно. Она что, сдвинута на дзен-буддизме?

— Нет, на чистоте.

Лекса Леголт ежедневно чистила свою квартиру с помощью маленького реактивного пылесоса, содержа ее в стерильности, как биолабораторию. У меня всегда возникало ощущение, что ей следовало просить своих гостей надевать белые комбинезоны и маски, но, возможно, это все-таки был бы перебор. Лекса (сокращение от Александры) собственных микрочипов пока еще не делала.

А вот чем она занималась вплотную, так это компьютерами, которые вечно стояли со снятыми кожухами и выставленными напоказ внутренностями, потому что в них постоянно что-то менялось, снималось, добавлялось, паялось и чинилось. В ее квартире пыли было не место.

Я уже звонил снизу, перед входом в подъезд, но дверь отворилась только после особого, условного стука, означавшего, что обувь снята.

Хозяйка была одета в безукоризненные хаки и облегающую розовую футболку: на поясе висел карманный компьютер. В ней сосредоточились все признаки заядлого компьютерщика: смущенная улыбка, тонкие очки, короткие волосы, эльфийские черты лица и чувство моды японского тинэйджера. Ее облик был настолько прост и чист, что напоминал тех женщин, которых дизайнеры моды рисуют всего несколькими размашистыми линиями.

Познакомившись с Лексой, я потратил несколько месяцев на попытки ее закадрить, но все закончилось обломом в один жуткий момент, когда она заявила: что ей во мне нравится, так это насколько я напоминаю ей ее саму, когда она была моложе и со всего этого еще ловила кайф. Виду я, конечно, не подал, но — облом!

— Привет, Хантер.

Она крепко обняла меня, потом отстранилась, глядя через мое плечо.

— О, привет…

— Джен, — подсказал я.

— Ага.

Лекса медленно кивнула.

— Мне понравилось, что ты вчера выдала, Джен. Очень в струю.

Это вызвало смущенную улыбку, которая нравилась мне все больше с каждым разом, когда я ее видел.

— Спасибо.

Мы скользнули в квартиру, и Лекса немедленно закрыла за нами дверь, чтобы отгородить от всякой пыли, кружившей вслед за нами.

Я вручил ей кофейную чашку в качестве подарка. Она всегда утверждала, что ее мозг не более чем машина для трансформации кофе в спецэффекты.

С расширенными в темноте глазами Джен вбирала в себя блеск стиля хай-тек. Солнечные лучи почти не проникали сквозь тяжелые шторы (как и пыль, солнечный свет был здесь вне закона), но апартаменты вокруг нас светились. Вся мебель Лексы была сделана из нержавейки, используемой в ресторанных кухнях. Поблескивал металл, горели красным и зеленым глазки зарядных устройств разнообразнейших приборов — пары сотовых телефонов, МР3-плеера, трех ноутбуков, даже электрической зубной щетки у кухонной раковины. (Несмотря на тонны кофе, зубы Лексы были такими же чистыми, как и ее квартира.) И конечно, там было несколько стационарных компьютеров и экранные заставки на мониторах — клубящиеся шары и разводы света отражались на стальных поверхностях по всему помещению. Детектор-браслет Джен, ощутив, что попал в родную среду, тут же присоединился ко всему этому миганию и свечению. Лекса заметила браслет, одобрила его кивком, а я почувствовал себя смутно польщенным этим знаком одобрения, хотя и непонятно, с какого боку.

По стенам тянулись стальные полки с чипами, дисководами, кабелями и прочими запчастями, помеченными цветными наклейками, а на самых верхних полках Лекса расставила электрокамины с иллюзией тлеющих угольков, так что потолок пульсировал розовым цветом.

По правде сказать, крутого и психа порой разделяет весьма тонкая грань. И к какой категории ты принадлежишь, зависит от общего результата. Квартира Лексы всегда наполняла меня чувством спокойствия, комната, полная огней, но без опасности пожара. Я как будто находился внутри огромной медитирующей головы. Может, Джен права — в этом есть что-то типа дзен. Правда, одним из признаков, отличающих крутого от чокнутого, могут служить хорошие бабки. Лекса прославилась как автор компьютерных спецэффектов к уже упоминавшейся кинотрилогии с замороженным кун-фу и множеством прочих прибамбасов, баксов огребла выше крыши и в своей деятельности трендсеттера видела не столько способ заработать, сколько призвание. Целью ее жизни было влиять на производителей МР3-плеееров, сотовых телефонов и карманных компьютеров, дабы побудить их следовать принципам хорошего дизайна — четкие линии, эргономичные кнопки и мягко пульсирующие огоньки.

— Давненько тебя не было, Хантер.

Она бросила взгляд на Джен, как бы с пониманием относясь к моей занятости.

— Так ведь лето, сама понимаешь.

— Ты получил мое «мыло» насчет того, чтобы присоединиться к программе «SHIFT»?

— Получил.

Еще слово о психах. У одного друга Лексы, инноватора, возникла теория насчет того, что необходимо вернуть в компьютерный обиход верхний регистр. Чтобы вся сетевая публика, в жизни не нажимавшая клавишу «shift», кроме случаев, когда надо напечатать знак «@», вдруг взялась печатать заглавные буквы в начале предложений, может быть, даже свои инициалы и другие имена собственные. На самом деле Лекса не была уверена в том, что при попытке осуществить задуманное планируемый сейсмический эффект неминуем, но она отчаянно хотела, чтобы это было так. По мнению Лексы и ее приятелей, типографическая леность медленно уничтожает нашу культуру. Отсутствие точности — это смерть.

Деталей этой теории я, признаться, не раскусил, но основная концепция возвращения «SHIFT» заключается в том, что, если достаточное количество трендсеттеров начнет использовать заглавные буквы в своих электронных письмах, на чатах и в СМС, стадо последует за ними.

— Ты ведь пока не присоединился, так?

Я прокашлялся.

— Понимаешь, в этом отношении я своего рода агностик.

— Агностик? В смысле, ты не уверен, что заглавные буквы существуют?

Временами Лекса могла зацикливаться на буквализме.

— Нет. Я в них верю. В общем, сам видел несколько штук. Но вот в том, существует ли в движении…

— О чем вы, ребята, толкуете?

Лекса повернулась к Джен, глаза ее заблестели от перспективы разговора на интересную для нее тему.

— Ты знаешь, что никто больше не использует заглавные буквы? Просто долбят по нижнему регистру, как будто они не знают, где начинается предложение?

— Ага. Я терпеть этого не могу.

Хорошо причесанная улыбка Лексы воссияла в розоватом сумраке.

— Значит, тебе нужно присоединяться к движению «SHIFT». Какой у тебя электронный адрес?

— Гм… Лекса, можно я перебью? — вклинился я.

Она остановилась, хотя уже успела отстегнуть от пояса карманный компьютер, чтобы принять контакт-информацию Джен.

— Мы пришли сюда по очень важному поводу.

— Конечно, Хантер.

Она нехотя вернула крохотный компьютер на пояс.

— А что случилось?

— Мэнди пропала.

Лекса скрестила руки.

— Пропала? Поясни.

— Она должна была встретить нас в Чайна-тауне сегодня утром, — сказал я. — И не пришла.

— Ты пробовал ей позвонить?

— Мы звонили и по сигналу нашли это.

Я показал телефон Мэнди.

— Это ее телефон, — сказала Джен. — Он валялся в заброшенном доме поблизости от места, где мы должны были встретиться.

— Это настораживает, — согласилась Лекса.

— Более чем, — уточнила Джен. — В телефоне есть картинка. Она нечеткая, но в общем пугающая. Мы боимся, как бы с Мэнди чего не случилось.

Лекса протянула руку.

— Можно?

— Мы надеялись, что ты посмотришь.

* * *

Использовать кинематографическое оборудование Лексы для того, чтобы рассмотреть цифровую фотографию размером с почтовую марку, было все равно что использовать космический челнок для того, чтобы добраться до конца улицы. Но результат оказался потрясающим.

На гигантском плоском экране Лексы последняя фотография Мэнди выглядела во сто крат более зловещей. Теперь стало ясно, что это за косой белый разрез — проем между листами ограждения заброшенного дома, сквозь который лился солнечный свет. Очевидно, снимок был сделан изнутри, всего в нескольких шагах от того места, где мы нашли телефон.

— Похоже, было не заперто, — сказала Джен.

Ее пальцы проследили темную змейку на ярком пятне: цепочка свободно висела между створками, на ее конце угадывались очертания замка. Проем казался достаточно широким, чтобы в него мог протиснуться человек.

— Значит, у Мэнди был ключ, — заметил я. — Она сказала, что хочет показать нам кое-что.

— Но когда она открыла проход, там уже кто-то был, — предположила Джен.

Я, прищурившись, посмотрел на кляксу в самом темном углу картины. Увеличенная до такого размера, она казалась менее похожей на лицо. А если похожей, то на лицо, скрытое за маскирующими компьютерными багами, с их помощью на телевидении прячут физиономии тех, кто не хочет, чтобы их узнали.

— Как по-твоему, Лекса, это лицо?

Она тоже прищурилась.

— Да, может быть.

— А ты можешь его как-нибудь прояснить? — спросила Джен.

Лекса скрестила руки.

— Прояснить? Ты о чем?

— Ну, сделать так, чтобы оно было больше похоже на лицо. Как в полицейских шоу, когда спецы из ФБР проделывают на компьютере со снимками такие штуки.

Лекса вздохнула.

— Позвольте вам кое-что объяснить, ребята. Эти сцены из шоу — подделки. Сделать размытую картинку более четкой физически невозможно, информация уже утрачена. Кроме того, когда дело доходит до лиц, ваши мозги лучше любого компьютера.

— А ты не можешь помочь нашим мозгам? — спросил я.

— Послушай, я создавала океанские волны, сталкивающиеся машины, вращающиеся астероиды. Стирала прыщи с рук кинозвезд, устраивала снег и дождь, даже добавляла дымок к дыханию одной актрисы после того, как она отказалась взять в рот зажженную сигарету. Но знаете, что самое сложное в компьютерной анимации?

— Человеческое лицо? — осмелилась предположить Джен.

— Именно.

— Потому что оно подвижное?

Лекса покачала головой.

— Люди не особо экспрессивны. Лица обезьян более мускулисты, у собак больше глаза, у котов очень эмоциональные усы. Наши дурацкие уши даже не двигаются. Из-за чего труднее всего делать человеческие лица, так это из-за человеческой аудитории. Мы люди, и мы всю свою жизнь тратим на то, чтобы научиться читать лица других. Мы можем обнаружить искру гнева на лице другого человека с расстояния в сотню ярдов сквозь завесу тумана. Наш мозг — это машина для превращения кофе в анализ выражений лиц. Попейте и убедитесь сами.

Я проглотил холодный остаток из бумажного стаканчика и уставился на изображение. Это лицо, решил я, и оно начало казаться знакомым.

— Хотя, откровенно говоря, возможно поможет это.

Лекса встала, но за мышку не взялась. Она подошла к кухонному столу, выдвинула длинный, плоский ящик и, с треском преодолевая сопротивление, вытащила большущий лист вощеной бумаги, в такую заворачивают сэндвичи. Затем приложила полупрозрачный лист к экрану.

— Никогда никому не говорите, что услышали это от меня, но в некоторых случаях размытое изображение узнается лучше, чем четкое.

Мы с Джен ахнули. Сквозь дымку бумаги проступили знакомые черты.

Это было лицо человека, который гнался за нами в темноте. Теперь лысая голова была очевидна, тяжелый лоб и детские губы, все связалось воедино. Лекса оказалась права: укрупнение пикселей, темнота в сочетании с вощеной бумагой позволили нам прочесть выражение лица. Этот тип был энергичен, решительно настроен и полностью владел собой.

Он нападал на Мэнди, как пытался напасть на нас.

Мы молча посидели с минуту, парализованные, как будто он вышел из экрана и вошел в комнату. И тут зазвучала жизнерадостная шведская мелодия.

«Попытай счастья со мной…»

Телефон Мэнди ожил, его экран запульсировал светом.

Лекса сделала шаг, взяла телефон и подняла, чтобы посмотреть на маленький дисплей.

— Забавно.

— Кто звонит? — спросил я.

Лекса подняла бровь.

— Ты, Хантер.

Глава девятая

Лекса вручила мне телефон. Шведская мелодия продолжала звучать с дьявольской настойчивостью.

В темноте появилась расшифровка: «Входящий звонок. Хантер».

— Это действительно я, — глупо объяснил я Джен. — Это звонит мой телефон.

— Может быть, тебе стоит ответить.

— Да-да… сейчас.

Я нерешительно поднес телефон к уху.

— Привет.

— Ну, привет. Я тут звоню, потому что нашел эту трубу. И хочу вернуть владельцу.

— Правда? — Мое глупое сердце взлетело.

— Ну да. Этот номер был в памяти, среди входящих и пропущенных. Может, ты назовешь мне имя этого парня. Или его адрес?

— Ну, в общем…