— Да.
— Логично предположить, что вы прихватили кого-то из оставшихся гостей.
— Макс попросил подвезти Веру.
— К ней на квартиру?
— Не знаю, где она жила. Когда мы проезжали через Чертаново, она вышла.
— Иван Петрович! — воззвал я. — Вы ж говорили, что едва с ней знакомы.
— Так и есть. Ближе не познакомились.
— Максим Николаевич, допрос веду я. Товарищ Колпаков, 3 июня вы видели изумрудный кулон?
— Видел.
— Расскажите.
— Макс сказал, что застежку так и не починил. Я предложил взглянуть, ну, я специалист. Он принес кулон…
— Откуда?
— Снизу… я за ним не подсматривал.
— Вы в это время оставались наедине с Вертоградской?
— Какие-то секунды.
— Вы предложили Вертоградской уехать с вами в Москву?
— Нет.
— Почему же она ушла с вами?
— Я засобирался ехать, она осталась. И вдруг догнала меня в саду и попросила подвезти до станции: в Каширу еду на съемки, боюсь опоздать на последнюю перед перерывом электричку.
— Вам было известно, что роль в фильме «Императрица» дали не ей, а ее подруге?
— Ничего о ее киношной деятельности я не знал и не интересовался.
— О чем вы с ней беседовали по дороге на станцию?
— Вроде… да, о драгоценности.
— О золотом браслете-змейке, который вы обещали ей в подарок?
Ювелир вспыхнул, как розовый куст, и отчеканил:
— О кулоне.
— То есть?
— Что почем. Она сопоставляла мою оценку с чьей-то там еще. Я посадил ее на электричку в 12.50 и больше никогда не видел.
— Но вы видели, как она уехала?
— Да, она помахала мне рукой из тамбура. И дверцы захлопнулись.
— У меня создалось впечатление, Семен Семенович, что вы относитесь к Вертоградской негативно. На что у вас были причины: трагическая смерть жены из-за алчности любовницы.
— Какая любовница? Я сразу отделался…
— Отделались? Очень хорошо. Однако вы не только подвезли ее до станции, но и проявили сердечную заботу. У нее были тяжелые вещи?
— Только вот эта сумочка. Никакой «сердечности» я не проявил, действовал по привычке.
— По привычке?
— Ну, по-джентльменски.
— А я утверждаю, что она уехала с вами в Москву.
— Нет!
— Это первый вариант. Теперь второй. Иван Петрович, — вдруг круто развернулся Котов, — вы в это время наслаждались рыбалкой на Оке?
— Не особенно. С каждым голом клюет все хуже.
— Вы давно туда ездите?
— Давно. Лет десять.
— Всегда на машине?
— Раньше, до машины, на электричке.
— На каком примерно расстоянии от вашего кемпинга располагалась киноэкспедиция?
— Понятия не имею.
— Даю справку: в двух километрах.
— Спасибо.
— Не за что.
— Во сколько 10 июня вы уехали в Москву?
— Примерно в пять вечера.
— И в девять вам позвонил с кладбища Колпаков, предложив сыграть в покер?
— Да.
— Вы настаиваете на своих показаниях?
Иван Петрович пожал плечами и обронил холодновато:
— Настаиваю.
Раздался входной звонок, дверь распахнулась на секунду, разорвав розовый полумрак. Все вздрогнули, шевельнулись, страшное напряжение вдруг как-то обнажилось.
26
Вошла Надежда, пробормотав «можно?», и села на резной круглой скамеечке у входа, напротив меня, Федор Платонович слегка поморщился, но стерпел. Зачем, что ей нужно?.. Как вдруг я поймал настойчивый взгляд голубых глаз — и сразу полегчало на душе.
— Что это? — воскликнула Надя, взглянув на стол, где лежали «вещественные доказательства».
— Гражданка Голицына… то бишь госпожа, — следователь улыбнулся мельком, иронически. — Пришли вы кстати, но не мешать!
— Извините. Это вещи убитой?
— Вы их на ней видели?
— Нет, я… Они тут так ужасно лежат, так жалко. Ее нашли?
— Кабы нашли, мы бы в другом месте беседовали. Итак, эмоции в сторону. Семен Семенович, Любезнов делал посмертную маску вашей жены?
— Делал, — в глазах ювелира зажегся красноватый огонек.
— И когда отдал?
— Как сделал, так и…
— Значит, она все это время находилась у вас?
— Не все время. Макс брал у меня маску, когда лепил надгробье. Макс, ты вспомнил?
— Нет. Я хотел запечатлеть черты Нели в лице Ангела смерти?
— Сначала хотел, потом раздумал. Ты был в творческом поиске, вдохновлялся, так сказать. Но 3 июня, когда Авадона был готов, я маску у тебя забрал.
— Вы забрали маску при Вертоградской? — вмешался следователь. — Она ее видела?
— Она ее видела.
— А теперь и мы поглядим, — Федор Платонович достал из портфеля маску и положил на столешницу рядом с серебристыми штучками. Мертвая личина со слепыми глазами.
— Что это?! — вскрикнул Семен. — Откуда вы?!..
— Максим Николаевич извлек ее из гроба, который прислали ему в подарок.
— Как из гроба?.. Макс, ты сделал копию?
— Не знаю, не помню.
— Моя лежит… или нет?.. я давно не вынимал.
— Где лежит? — требовательно перебил Котов.
— В тумбочке под портретом Нели.
— Тумбочка запирается?
— Нет.
— Есть такая, — подтвердил я. — На ней цветы и свечи.
Федор Платонович подумал.
— Как это можно проверить?
— Как? — повторил ювелир лихорадочно, обжигая нас исступленным взглядом. — Как?.. Можно! У соседей запасной ключ. Я позвоню?
Федор Платонович кивнул. В результате переговоров с каким-то Володькой было установлено: посмертная маска из тумбочки исчезла (если она вообще там когда-нибудь лежала, заметил я про себя).
Колпаков усиленно соображал. Наконец спросил с укоризной:
— Макс, ты плетешь мне уловку?
— В каком смысле?
— Зачем тайком? В сущности, ты украл!
— Я?
— Макс у меня был на той неделе, а больше никого! Ни-ко-го.
— Да каким же я образом при тебе…
— Я выходил в прихожую Ванюше звонить, забыл?
— Сема, я даже не подозревал о ее существовании.
Сема вдруг уставился на доктора, тот пояснил профессионально:
— В результате пережитого потрясения у больного могут случаться и временные провалы в памяти.
— Не делайте из него сумасшедшего, — прошептала Надя; а я испугался безумно: неужто во внезапных временных помутнениях я сам себя преследую?..
— Я не подозревал о ней…
— А почему собственно? — хладнокровно перебил Котов, обращаясь к ювелиру. — Почему в разговорах с Любезновым, касающихся расследования, вы ни разу не упомянули о маске?
— Это слишком трагическая тема, чтоб касаться ее всуе.
— Не всуе, мы ищем преступника. И не исключено, что, прикрывшись именно этой маской, он отпугнул свидетельницу. Что вы скажете, Надя?
— Лицо было похоже… — начала она нерешительно. — Но свет из окон падал тусклый, трепещущий, свечи…
— Возьмите маску! — приказал Федор Платонович. — Так!.. Отойдите в угол. Прикройте лицо, держа ее обеими руками.
Надя тихонько ахнула и пригнула голову к коленям.
— Похож?
— Вы рассмотрели мою фигуру, одежду? — заговорил Семен, опустив руки с маской.
— Я очень испугалась… и статуя стояла в кустах.
— Любой человек ночью в этой позе…
— Ты ходишь в белом!
— Вот проблема-то! Хоть в простыню завернулся… Да и мало ли кто ходит в белом? На основании столь дикого бреда вы смеете обвинять! — голос семена окреп. Между тем мое алиби установлено присутствующим здесь свидетелем. Ванюша, подтверди!
Ванюша подтвердил также твердо:
— Мы играли в покер.
— А куда делась ваша из тумбочки?
— Макс ее забрал.
— Нет, я увидел ночью в гробу…
— Сема, — заговорил Иван Петрович, — а не могла маску забрать Вера?
— Ее ноги не было в моем доме!
— Нет, просто ты сказал, что 3 июня при ней у Макса взял.
— Я ее посадил на электричку и больше не видел!
— Вы полагаете, — обратился следователь к Ивану Петровичу, — что Голицына увидела в саду пропавшую без вести?
— А что? По описанию подходит: маленькая, беленькая, в белом.
— У вас какая группа крови?
— Четвертая.
— Так. А у вас, Колпаков?
— Не знаю. Я посадил ее на электричку… и письмо послано из Ка-ши-ры!
— Письмо мог отослать кто угодно.
— Но вы, конечно, сверили почерк! Она писала 7 июня, потом спохватилась и 10-го явилась опередить письмо, понимаете? Явилась права качать… насчет изумруда.
— И ушла голая?
— Где обнаружены вещи?
— В дупле старого дуба на участке Голицыных.
Тут, конечно, наступила выразительная пауза, и все взоры обратились на Надю.
— Вы обыскивали наш участок?
— Не догадался в свое время, к сожалению.
— Но как же вы…
— Узелок увидел Максим Николаевич из окна мастерской.
— Надя, я никому не рассказывал, потому что…
— Да, я понимаю.
Она вдруг встала и ушла.
— Побежала брату докладывать! — вырвалось у Федора Платоновича уже на ходу, и он исчез за дверью.
Тягостное молчание между нами троими нарушил доктор:
— Это брат нас в мае фотографировал?
— Да, ее брат.
— Крепкий парень. Он знал Веру?
— Так… мельком.
— Интересно. Что это там у них за дупло?
— С земли не видать, только из мастерской.
— Я не подозревал.
— И я! — перебил Сема. — Любопытная комбинация наклевывается.
— Рано радуетесь! — отрезал я с внезапным гневом. — Может, из вас кто подсунул.
Дверь открылась, брат с сестрой вошли как под конвоем.
— Эти вещи? — спросил Андрей, подходя к столу. — Не видел. 1 мая она была одета в серебристый плащ.
— А сумочка, босоножки? — уточнил Котов.
— Может быть. Не обратил внимания.
— Вы знаете, где обнаружены вещи?
— Понятия не имею.
— В дупле вашего дуба.
Андрей судорожно мотнул головой.
— Серьезно? Я их туда не клал. Надюша, конечно, тоже.
— Почему вы за нее отвечаете?
— Да, я за нее отвечаю.
— Вы помните, во что были одеты 10 июня, когда возвращались из Москвы?
— Не помню.
— Я вас как-то встретил на улице в белом импортном костюме.
— Ну и что? Это криминал?
— Макс, — заговорила Надя низким пронзительным голосом, — ты подозреваешь нас с Андреем в убийстве твоей женщины? — она глядела на цветную фотографию на столе: режиссер в окружении блестящих девочек.
Ее фраза показалась мне самой страшной из того, что тут было наговорено, самой зловещей. И я заявил бессвязно:
— Нет, Надя! Ты — моя женщина.
— Почему ж ты скрыл про дупло?
— Пойдем отсюда, деточка, — Андрей взял сестру за руку и потянул к двери. — Здесь нам делать нечего.
— Позвольте, товарищ Голицын…
— Не позволю. Шлите официальную повестку.
Она его послушалась. И дверь захлопнулась за ними, вновь просверкав закатной вспышкой, вновь погрузив в красноватый сумрак… оставив меня в полном смятении. Черт с ним, с убийцей, мне б оправдаться насчет дупла!
— Федор Платонович, что-то я перенапрягся…
— Свидетели на сегодня свободны, — распорядился Котов; если он был раздражен и разочарован, то чувства свои скрывал умело. — Обойдемся без подписки о невыезде?
Свидетели согласились и поспешно удалились.
27
А он никак не уходил. Сидел в кресле, курил и думал. О чем тут думать, когда она, может быть, насовсем ушла?.. Я слонялся по просторному холлу, включая и выключая светильники. Дверь приоткрыл, вечерняя прохлада нахлынула, уж совсем темно. Придет ли она в полночь?
Федор Платонович наконец высказался, сурово и убежденно:
— Они виновны.
— Кто? — я вздрогнул.
— Мое первоначальное впечатление укрепилось: сговор.
— Доктор и ювелир?
— Да. Возможно, они тогда действовали независимо друг от друга: два телефонных звонка — два преступления. Ту неделю она, наверняка, провела у Колпакова, а сумку с вещами увез Золотцев и прождал напрасно… все планы спутал этот ваш кулон.
— Кулончик мой… и меня присоедините для полной картины: нас трое поросят в заповедниках Цирцеи.
Он глянул строго.
— А я вас и не исключаю, Максим Николаевич. Как мне кажется, преступление не было заранее продуманным: вы его спровоцировали… тоже стихийно, с бесшабашным вызовом.
— Похоже, что так. Мой учитель сказал (польстив, конечно), что я ренессансное чудовище.
— Но в творческом плане они вам не соперники, так что уничтожение работ имело другую эмоциональную подоплеку. К примеру, вы не так, как кому-то хотелось, воплотили эту самую Цирцею. В порыве бешенства он разбил и все остальное.
У меня аж дыхание перехватило, какой-то реальный смысл таился в его словах. Тяжелый, болезненный, но… реальный.
— Да, Федор Платонович, что-то замешано на этих скульптурах. Что-то нечеловечески страшное. Я прям не могу на эту фотокарточку смотреть… вот эту, проколотую, — я пододвинул к нему по столешнице изображение трех товарищей. — Что там спрятано за дверцей… вон видите, в кладовке?
— Ну, не спрятано, дверь приоткрыта.
— Что-то, знаете, ужасно знакомое… вот именно — ужасно.
— Подсознательно вы, конечно, вспоминаете. Аллегория Цирцеи?
— Черт ее знает… Вы предположили, что она кому-то не понравилась до бешенства. Но Вера продемонстрировала скульптуру моим друзьям еще 9 мая. Какая уж тут тайна…
— Какая тайна, говорите? — перебил Котов. — Она ведь была не закончена, вы не вылепили лицо.
Я вздрогнул.
— Лицо… мне снится. Почти каждую ночь я сплю с каменной бабой.
— Это лицо? — следователь указал на посмертную маску. — Или это? — ткнул в киношную фотографию.
— Не знаю, не могу сказать…
— Ладно, оставим болезненные фантазии, будем исходить из реальных данных. Пока что основная версия — сговор. Завязка — 3 июня, когда к вам явилась Вертоградская.
— Эта роковая неделя!
— Да уж, рок. Она могла уехать в Москву к Колпакову, на Оку к Золотцеву, наконец — вернуться к вам.
— Я об этом думал… но никак не смог бы прятать одну женщину, занимаясь тут же любовью с другой. И в кемпинге ее никто не видел.
— Верно. Вот я и предположил — Колпаков. «Медовый месяц», письмо о разрыве с вами… но, подстрекаемая алчностью или чувственностью, она является сюда 10-го и сталкивается с любовником.
— С двумя, — вставил я. — Или с тремя. Письмо послано из Каширы.
— Да, явная наводка на Золотцева. Как и вещи в киноэкспедиции.
— Наводка? Разве вы считаете его чистым?
— Ни в коем случае. Я же говорил. У них взаимное алиби. С какой стати один из них покрывает другого — и наоборот? За деньги? По дружбе? Не верю.
— Их дружба, Федор Платонович, весьма сомнительная. Доктор безо всякого нажима рассказал мне про 9 мая: как Неля вихрем пронеслась по лестнице. То есть, в сущности, подкинул мотивчик, которым мог руководствоваться Семен. А этот, в свою очередь, навел на Темь: каким путем преступник мог скрыться.
— Вот почему я и говорю, Максим Николаевич: замешаны оба, но в разной степени. Один совершил покушение на вас, другой убил Вертоградскую. Во сколько тем вечером раздался первый телефонный звонок?
— В начале девятого, по словам Нади.
— Перескажите эпизод как можно подробнее.
— Я присел на ступеньку лестницы — ногу перед этим растянул, — придерживая скульптуру…
— Какую?
— «Надежду». Мы шли устанавливать ее… — вдруг у меня потемнело в глазах от сильного головокружения.
— Максим Николаевич, вам нехорошо?
— Иногда находит… головка не в порядке.
— Вы что-то вспомнили?
— Перенапрягся на этой очной ставке. Такую ненависть вдруг ощутил — предельную. Кто ж меня так ненавидит?
— Ну знаете, гробик прислать живому человеку… патология. У меня, у постороннего, от вашей истории голова болит. Коньяк еще есть?
— На кухне в пол-литровой банке.
Котов вышел — меня слегка отпустило. Странно. Странный человек. Какие-то волны от него исходят. Он был тогда с невестой! Да и вообще с какой стати…
Федор Платонович возник в дверях с банкой. Как будто воспоминание смутным ужасом, тенью во сне пронеслось и растворилось в розовых отблесках светильников. Выпили, закурили, полегчало.
— Итак, вы несли к Голицыным «Надежду». Скульптура тяжелая?
— Не думаю. Из алебастра, фигуры в полчеловеческого роста. Трубку взяла Надя — в ответ молчание.
— Все укладывается в схему! — воскликнул Котов азартно. — С кем-то из ваших друзей Вертоградская провела «медовую» неделю и неожиданно исчезла. Он ее разыскивает, естественно звонит к вам. И слышит женский голос.
— Точно! — загорелся я. — Телефонная связь у нас в деревне… ну, вы знаете. Как оглашенный орешь — еле слышно.
— Ну да, — подхватил Котов, — он звонит вторично, чтобы убедиться…
Я перебил:
— Второй звонок был, наверное, от Вертоградской. По тексту: «Я не изменял!» — дважды. Кому я мог это сказать?
— Но вот загвоздка! При Голицыной вы отрицаете очевидное и зовете к себе любовницу.
— Я почему-то не мог развязаться с ней — об этом я и на исповеди говорил… в нашем храме, Успенском.
— Эк вас заносит, — он покрутил головой. — А Наде своей как объяснили?
— Ну, очевидно — соврал. Такой, значит, я был гад! И в результате всех сюда собрал и спровоцировал убийство.
— Все равно непонятно, — заметил Котов придирчиво, — почему она вам позвонила.
— Я ж предупреждал, чтоб без звонка…
— Нет, в том смысле: откуда ей было знать про ваше новое увлечение? Ведь вы перед ней, выходит, оправдывались.
— Да на неделе приехала и что-то увидела.
— Вполне вероятно. Вы не скрывались: я вас видел и Оля.
— Я сегодня с вашей невестой познакомился.
Котов закурил.
— Вы с Олей знали друг друга много лет.
— Много лет?
— Когда-то вы покупали у ее матери молоко и познакомились.
«Господи! — взмолился я про себя. — Тут-то я, надеюсь, не нагадил? Не соблазнил? Не разрушил?..»
— Я покупал у нее «Христианский вестник».
— Ага, — Котов усмехнулся. — Сейчас это модно.
У меня ни к селу ни к городу вырвалась загадочная фраза:
— «Если Бога нет, то какой же я после этого капитан?»
— Что-то?
— Федор Платонович! Вспомнил!
Он выдохнул:
— Убийцу?
— Я ведь читал «Бесов» Достоевского! Уже после двадцатилетнего возраста. Оттуда фраза, старик-капитан произносит.
— Рад за вас. Глядишь, и все восстановите.
— Теперь я не сомневаюсь. Я уже вспомнил стук в дверь и «Бесов».
— Ага, бесы стукнули. Но вернемся к делу. Пригласив к себе Вертоградскую («Приезжай, поговорим», так?), вы сказали Голицыной, что идете работать, и засели в мастерской.
— И свечи зажег, и «Гибель богов» поставил — вот как я встречал ее. Недаром ляпнул по телефону: «Статуя торжествует!»
— Стало быть, Цирцея восторжествовала. Впрочем, ненадолго: ее опередил один из ваших друзей. Тени в окнах… дальше мрак. След Вертоградской, взятый собакой, оборвался за калиткой у обочины.
— Она уехала на машине!
— Не было машины!
— Вы уходили за сигаретами!
— Ольга сказала? (Я кивнул). Но она-то оставалась. После происшествия я у нее, естественно, осведомился. Думаю, что собака взяла прошлый след. Скорее всего, жертву вынесли на руках и перенесли на соседний участок.
Я внезапно встал и прошелся по комнате: надо поскорее ее увидеть и успокоиться.
Котов продолжал:
— Вот вам и объяснение, почему захоронен один труп: каждый отвечал, так сказать, за свое.