- Я заподозрил бы твоего сына в каких-то играх, но он все время был у меня на глазах.
- Они с отцом играли в шахматы, Поль внезапно ушел.
- И никто из вас не поинтересовался, куда?
- Уж я-то поинтересовалась, не беспокойся, это отец его безмерно избаловал. «Куда надо!» Каков ответ, а? А Евгений, как дурак, сидит над доской, обдумывает ход! «У парня своя личная жизни, он уже взрослый». Мы даже поссорились. А этот «взрослый», оказывается, на ночь глядя отправился к развратной девке. Я не задеваю твоих чувств?
- Ничуть. Похоть и алчность в боттичеллиевской мадонне сплелись, как клубок змей.
- Однако и тебя она сумела расшевелить, — усмехнулась Ольга Ипполитовна, — ты так образно выражаешься.
- Был момент, — признался Петр Романович. — А потом потрясла аналогия.
- С братом? (Он кивнул.) По роду деятельности — да, но твоя мадонна, глядишь, еще нас всех переживет.
- Не моя, Боже сохрани.
- Как бы сохранить сына, — протянула она жалобно. — Он в горячке, околдован, сам не свой.
- Неужели так серьезно?
Она кивнула.
«Даже завидно, — подумал Петр Романович, даже в юности я не способен был потерять голову, сорваться с места в полночь, помчаться. за книгой!» За той несуществующей в природе книгой, на которую сослалась и Маргарита в свой предсмертный час. Еще во дворе Поль услышал крик (но не другой голос — далеко) и не видел, как кузен его вошел в подъезд, однако «по-родственному» не заложил. «Этот мальчишка (отзыв Вари) вас боготворит». Сомневаюсь. Поль взбежал по лестнице. «Что случилось?»
— «Подземельный, кажется, убит, кровь.» В рассеянном свете голой лампочки оба склонились. «Труп, — подтвердил Поль, — убит. Что будем делать?» Петр Романович проверил дверь соседа — заперта. — «Убийца где- то здесь, будь осторожен и внимателен».
— «Да уж не боись, не упущу». — звоню в милицию». Философ мигом на ощупь, не сводя глаз с площадки, отпер свою дверь, распахнул настежь (для обзора). 0–2. Гудки, гудки. недоверчивый дежурный: где, как, когда, при каких обстоятельствах. «Только что, приезжайте скорее, преступник где- то здесь!» — «Записываю адрес». Разговор на две-три минуты и полный обзор из прихожей: на площадке мечется Поль — и никого больше, ручаюсь! Снизу голоса, на середину лестничного марша поднялся старик Самоваров: «Петь, что за крики?» — «Подземельный убит, преступник, кажется, не успел уйти. Я осмотрю галерейку, а вы караульте!» — «С места не сойду!» — гаркнул Самоваров, рядовой солдат с Великой Отечественной. И не сошел, покуда не приехали «органы». И следователь подтвердил: все двери и окна заперты изнутри, и внутри никого нет!
- Вероятно, я видел, как убийца свернул в Копьевский переулок, — нарушил Петр Романович молчание.
- Что-что? — встрепенулась Ольга Ипполитовна.
- Подземельный, получается, не сразу умер, очнулся и стал звать на помощь, когда убийца уже сбежал.
- Именно в Копьевский?
- Мужчина в темном костюме прошмыгнул за угол. И там был Павел.
- Павел? — она вздрогнула. — Ты так уверенно говоришь, что мне просто страшно.
- Да вспомни наш разговор с братом по телефону: мертвая голова на тротуаре в Копьевском.
- Бедный Павлик. Какой безумный бред.
- А если нет? Преступник где-то в переулке прячет орудие убийства, что видит брат. И впоследствии по этому предмету разоблачает его.
- Но почему не сразу?
- Самого преступника в темноте не рассмотрел, да и не мог еще Павел знать, что случилось, он шел ко мне. Но поскольку в доме уже началось следствие, связался со мной в субботу.
- Все это бездоказательно, Петр.
- Вот, заговорила жена адвоката. Бездоказательно, потому что я не могу понять, что значит «мертвая голова».
- Говорю же, бред.
- За бред не убивают.
- Что за «голова»? Почему не сказать прямо? — возмутилась Ольга Ипполитовна. — Какие-то странные игры.
- Нет и нет! Не тот настрой, смерть преследует, это не игра.
- «Смерть преследует», — повторила тетка с испугом. — Убийца подслушивал ваш разговор?
- Да ну, фантастика!
- А что не фантастика? Поведай.
- «Будь дома в полночь», — сказал мне брат. А пришел убийца. Значит, он позвал и его?
- Быть не может! Позвать ночью какого-то монстра.
- Близкого, — перебил племянник. — Понимаешь? Кого он не хотел без веских доказательств обвинить.
- Да кого?!
- Владельца «мертвой головы» — пока определеннее не могу сказать.
- Терпеть не могу кладбищ, — по некоей загадочной ассоциации заявила Ольга Ипполитовна.
27
Специально он не подгадывал, но подгадал: она сидела на скамейке в сквозной древесной тени. и еще кто- то рядышком (сходу не видать из-за кустов). И вновь волнение охватило душу: вот так вот Подземельный, небось навеселе, беззаботно следовал домой и на беду свою заметил монстра (как выразилась тетка), Маргариту не разглядел и позабыл пустячный эпизод. До поры до времени. Петр Романович сделал несколько осторожных шагов. О, владелец града Китежа (сутенером называл его теперь философ про себя). Бывшие супруги беседовали очень серьезно и сосредоточенно. Он понаблюдал и двинулся было дальше, как вдруг Ангелевич вскочил и удалился в сторону Копьевского переулка. Объект свободен.
Лана, в белой кружевной шляпе и шикарном строгом, несмотря на жару, костюме, глядела из-под полей, как приближается ее любовник.
Позапрошлой ночью они не условились о встрече, но она подразумевалась; и только история преступления отвлекала — сильно отвлекала — от истории любовной. Он молча взял ее руку и поцеловал в ладонь.
- Садись, у меня еще есть сорок минут. Почему ты хромаешь?
- Разве? — тут он запоздало ощутил легкую боль в щиколотке и привычно начал: — Ударился во сне о ножку качалки. То есть не во сне и не об качалку.
- Что-то я не пойму.
Она задумчиво смотрела на зеленовато-мутноватую воду пруда (вмиг возник в воображении кузен с розой, из воздуха соткался Воланд и вопросил мрачно: «Вы какие предпочитаете?»).
- В четверг после спирта Подземельного я заснул… — Петр помолчал, потом продолжал размеренно, перебирая ирреальные детали сна… не сна… и заключил:
- Сон и явь переплелись в тяжелом опьянении. Мы не поняли друг друга — представляешь? — я испугался впустить «мертвого» и захлопнул дверь.
- Жуткая история, как будто мистическая, но ты не виноват.
- Я его предал в то время.
- В чем же предательство? В чем?
- В том, что я поверил, будто он убийца.
- А Павел — что убийца ты!
- Но он положил за меня жизнь, а я.
- Все в его вину поверили.
- Все, кроме отца.
Лана возразила резко:
- Твой взгляд на жизнь слишком идеален.
- Не тебе бы упрекать меня. Ты отказалась от завидного мужа ради.
- Что замолчал? Ради чего, по- твоему?
«Ради любви, — хотел ответить он «идеально», но подумалось: А если она бросила больного убийцу?»
- Это бесплодный спор, — бросила Лана (днем она жестче, отметил он, ночью нежнее). — У тебя осталось очень мало времени, чтоб доказать свою невиновность.
Обе женщины, принимающие участие в судьбе философа, вдруг чего- то испугались. «Ангелевича? Ангелевич внушает им, что монстр — это я?»
- Ты меня боишься?
- Да почему?
- Меня теперь все боятся. О чем вы сейчас разговаривали с Валерием Витальевичем?
- Он убежден, что ты убийца.
- Что ж, по крайней мере в тебе я не ошибся: ты человек прямой и честный. Аналитик тебя убедил?
- Он больной, — уклонилась она от прямого ответа; Петр Романович поинтересовался вкрадчиво:
- И какая же у него болезнь?
- Гениальность.
- Ну, простительная слабость у человека талантливого.
- Талант иссяк, — сухо констатировала Лана. — Тогда и появилась эта кретинская идея — всемирная академия (бордель вместо творчества). Он стал невыносим, одержим. нет, я не могу с ним жить.
«Не из-за меня, — отметил Петр Романович с облегчением. — Хоть тут я не виноват.»
- Бордель вместо творчества, — повторил вслух. — Не появилась ли эта идейка после гибели проститутки?
- Притянуто за уши, — отмахнулась она. — Расскажи лучше, почему ты не встретился с братом. Или встретился?
«Так! Ангелевич доложил о моем заходе в его заведение».
- Встретился с мертвым.
- Почему?
- Опоздал.
- Почему?
- Смотрел стриптиз в «Китеже».
- Очевидно, у вас семейная тяга к продажным девочкам.
- Обо мне можешь говорить и думать что угодно, но, пожалуйста, не трогай Павла.
- Петр, прости! — женщина схватила его за руку, сильно сжала, до боли, из ранки проступила, потекла кровь.
- Что это? — она с испугом уставилась на свои пальцы.
- Нечаянно порезался ночью.
Лана достала душистый платочек из сумочки, осторожно вытерла ему руку, перевязала ладонь.
- Рваная рана, нехорошая.
- А, я про нее забыл. Не беспокойся, пластырем залеплю.
- Странные события случаются с тобой по ночам, руки, ноги.
- Ага, скоро совсем калекой стану.
Они посмотрели друг на друга долгим взглядом, вспомнилась позапрошлая «странная» ночь, с нею.
- Ты-то хоть меня не мучай. Соле мио! — почему-то вдруг вырвалось уже далеким воспоминанием, он ужаснулся, а она «перевела», задумчиво улыбаясь:
- Солнце мое. Красиво.
- Интеллектуальная ты женщина, — попрекнул он шутливо-смущенно.
- Не намекай, будто я «синий чулок», просто люблю бельканто.
- Удивительно, что я почти ничего не знаю о тебе, что ты любишь, что тебе противно.
Она отвечала каким-то своим мыслям:
- Знаешь, я ее отлично помню.
А он отвечал своим:
- Продажная девочка, ты конечно, права, но в определенном смысле отнюдь не дешевка, и аккуратно копит на свой мещанский домик на лазурном берегу.
Лана не слушала (оба вели параллельные диалоги, как в драме абсурда):
- Она стояла во дворе под липой, словно Ева под яблоней, когда сняла бейсболку и льняные волосы заструились по плечам, по груди. Чуть- чуть вульгарна и очень обольстительна.
Петр наконец вник и сосредоточился.
- Ты видела Маргариту?
- Да, Маргарита. даже имя такое «говорящее». Мы были приглашены к Евгению Алексеевичу, но я наврала: голова болит. Не хотелось, неприятно было видеть вас обоих вместе, ведь я, что называется, уныло порядочная женщина.
- Нормальная, от пикантной ситуации в экстаз не приходишь.
- А ты был такой серьезный ученый юноша. В общем, муж ушел и я сразу позвонила тебе.
- Да, да: в девять на Тверском бульваре.
- И села у окна ждать девяти. Появилась молоденькая девушка, ну прямо амазонка в смелом таком наряде, в немыслимых шортах, и ты бросился к ней.
- К невесте брата. Я приглашал ее за стол, но она тоже не захотела. Мы поднялись к нам, шапочку она надела, а потом опять сняла.
- Ну и что?
- Все помнят эту бейсболку.
- Естественно. тем более девять лет назад эти американские штучки являлись престижной редкостью. Вот теперь. были бы деньги. — Лана прикоснулась обеими руками к полям своей шляпы, бросавшим кружевную женственную тень на пол-лица. — Нравится?
- Потрясающе.
- Французская. А тогда, увидев это юное чудо-юдо, я почувствовала, что просто смешна.
- Ты? Как можно сравнивать пошлейшую девку.
- Мужчина все может. впрочем, как и женщина. Ну, я задумалась о своей судьбе, как вдруг — звонок в дверь. Обманутый муж. Нет, его не обманешь! Сходу: «Петр — твой любовник?» Я оцепенела и молчу. А он: «Так что у тебя с этим бездарным философом?» «Бездарный» — самый сильный эпитет в устах ученого. Мне стало так смешно. — Лана пожала плечами. — Дамская истерика. Я захохотала, а он влепил мне пощечину. две или три. И тут в наступившей тишине мы услышали рыдания.
- Откуда?
- Из-за двери. ведь так и стояли в прихожей. И этот отчаянный плач так удивительно соответствовал атмосфере, что мы прямо замерли. Потом послышались поспешные шаги — вниз, а после долгой паузы — вверх.
- Спустился и поднялся один и тот же человек?
- По-моему, да. Я прислушивалась. бессмысленно, бесцельно, оттягивая объяснение. Потом сказала такую тривиальность, слов не нашли: «Петр — мой любовник». До сих пор стыдно его взгляда. Подумала: «Сейчас убьет!» Пауза длилась, длилась — и крик Подземельного в подъезде: «Убийство у Острогорских!»
Петр слушал жадно, сопереживая. Потом заговорил медленно, суммируя впечатления:
- Твои сведения чрезвычайно ценны, Лана. Только почему ты мне не рассказала об этом раньше?
- Я постаралась ту сцену, те постыдные для меня подробности забыть. Годы не вспоминала. И позавчера еще не отдавала себе ясного отчета в той мере опасности, которая тебе угрожает.
- А в результате сегодняшнего разговора со своим бывшим вдруг вспомнила и отдала отчет?
Лана сказала тревожно:
- Ты мне как будто не веришь.
- Что он наговорил тебе?
- Что ты уже не в первый раз увлекся, скажем мягко, женщиной определенного типа.
- А в муженьке твоем бушуют страсти.
- Не называй его.
- Нет, какая картинка! Сексуальный маньяк, испытывающий неодолимую тягу к мертвым проституткам: одной я раздробил череп, убрал свидетелей, теперь охочусь за второй. Сутенер беспокоится.
- А в тебе тоже бушуют.
- Ладно, ладно. Хозяин заведения беспокоится.
- Все это отдает клиникой. Я не хочу верить.
- Тебе пора в свою местную Швейцарию.
Она взглянула на наручные часики и поднялась — прелестная, по- европейски элегантная женщина, единственный человек, которому он мог доверять.
- Петр, неужели мы опять вот так разбежимся?
Он прижал ее руки к лицу своему, к горячим щекам.
- Через три дня: или навсегда разойдемся, или навсегда встретимся.
- Через три дня?
- Такой срок мне отпущен — доказать, что я не убийца.
28
«Отчаянный плач». «Поспешные шаги». Ангелевичи (мысленно он вдруг объединил их) не сочиняют: показания Ольги. Она вышла от Подземельного и отправилась встречать «скорую». «Я плакала, просто рыдала». И дальше: «Я была уже на выходе, а наверху раздался шум, шаги.»
Да, да, все так! И самое интересное: после долгой паузы они раздались вновь — шаги, уже восходящие. Он зачем-то спустился и поднялся. и скрылся, надо думать, в своей квартире, Кто — он? Сумасшедший аналитик не имел возможности, у него опять-таки твердое алиби — трижды твердое! — объяснение с женой. Остается Игорек, у которого якобы была Тоня — когда она пришла, как вошла, был ли у нее ключ? «Я не удосужился прояснить самый кульминационный момент — момент убийства! Я вспугнул его. без паники, может быть, еще не поздно».
Итак, друг Павла. «И полковник!» — сказал Петр Романович вслух, и удивился, и отмахнулся от абсурдной идеи — «Деда-то не приплетай!» — и вспомнил слова внука: «А его кто страховал?.. Ему было пятьдесят шесть, в полном соку.» Но зачем?.. Да, надо подойти с другого конца: зачем убийце — если это был убийца — шастать в подъезде, рискуя напороться на свидетелей? Первое, что приходит в голову: спрятать, боясь обыска (в подъезде, во дворе), орудие убийства. «Да может, я напрасно драматизирую ерундовый эпизод: кому-то из верхних соседей приспичило выйти с мусорным ведром или за почтой. Э, нет! Все жильцы с четвертого этажа — участники событий и были допрошены!»
Иронический голос произнес над ухом:
- Философ Холмс анализирует адскую головоломку.
Петр Романович развернулся.
- Анализирую, дорогой мой Ватсон.
- Неужели я произвожу впечатление английского недоумка?
- Русского, — проворчал Петр Романович. — Ты что, следить за мной?
- Как я смею, сэр. — Поль со смешком шлепнулся рядом на скамейку. — Здесь особая атмосферка — не замечал? — люблю это местечко, часто навещаю, медитирую.
- Да уж, атмосферка. — Кузен с ленивой его усмешкой как всегда вовлек философа в раздражение. — Здесь девять лет назад Подземельный видел Мастера с Маргаритой — так он выразился.
- И Бегемота с Азазеллой, — подхватил Поль, — и самого князя тьмы.
- Медик не медитировал.
- Ты хочешь сказать, — Поль посерьезнел, — что он засек кого-то с невестой Павла?
- Да, речь у нас с ним шла о четверге — вечере накануне убийства Маргариты.
- Не литературной ведьмы, а натуральной, — пробормотал Поль. — Почему же он в свое время Мастера не заложил? Девять лет держал в узде?
- Не думаю, чтоб наш Мастер годы терпел шантаж — он жестокий и хладнокровный убийца.
- Хладнокровный? — переспросил Поль. — Ты ж его не знаешь. Или знаешь?
- Сужу по поступкам. «Монстром» назвала его твоя мать. А медик, должно быть, тогда не разобрался в ситуации, в Ялту укатил.
- То есть не рассмотрел девицу и впоследствии не признал в мертвой Маргариту?
Петр Романович с пристальным любопытством воззрился на юношу.
- Такое впечатление, что ты подслушал наш разговор с Ольгой.
- Делать мне больше нечего! Но я умею угадывать. — Поль улыбнулся. — Не трепещи, Романыч, на мой счет: я сегодня полдня с машиной возился, все дребезжит.
- Позволь! Почему ты решил, что разговор состоялся сегодня?
- Мама сказала: «Петруша приходил». Напугал ты ее «мертвой головой», боится атрибутов смерти. — Поль снисходительно пожал плечами. — Даже в церковь зайти боится.
- А ты не боишься?
- Чего я там не видел? Это прошлое, Петр, пусть великое и красивое, но со смертью мы уже давно остались наедине и никакие драгоценные ризы не прикроют пустоту.
- Храм ассоциируется со смертью? — уточнил философ задумчиво.
- А разве нет?
- К сожалению, ты прав. Мы скорее поверим в небытие, чем в Воскресение.
- Нет, в Его Воскресение я верю, ведь Он был Богом.
- Так иди дальше, смелее — «для иудеев соблазн, а для эллинов безумие» — сквозь безумие и соблазн поверь, что Он указал нам путь.
- Не обманешь! Бог воскрес физически, а нас черви сожрут. Вспомни распятие: Иисус попирает наш прах.
- Ветхого Адама, а ты, дурак, крещеный, — разгорячился Петр
Романович, странно взволнованный, и произнес странно: — Прах на распятии.
- Вот тебе типичный сюжет американского триллера, — подхвати Поль дурашливо, не обидевшись на «дурака». — Религиозный фанатик убивает блудницу распятием, на котором проступает кровь.
- Есть такой триллер?
- Не видел, но чую: должен быть. У американчиков все есть.
- «Какой у американчиков любимый спорт?» — всплыл «вслух» последний вопрос Подземельного, под занавес, на пороге.
- Черт их знает. Волейбол, наверное.
- Бейсбол.
- Пусть забавляются, — великодушно разрешил Поль. — Я лично предпочитаю теннис. Сегодня утром у мамы выиграл 6–4.
- И папу в шахматы обыгрываешь, вундер-киндер.
- Дети, — заметил мальчишка лукаво, — должны идти дальше родителей, тем более одаренные дети.
- Ну, ты натуральный «павлин». — Оба рассмеялись чуть ли не заговорщицки. — Я действительно Ольгу сильно расстроил?
- Сидит волосы расчесывает. Она хоть и любит пожаловаться, из кокетства, что отец заставил ее гриву отрастить, — это дамский способ успокоиться.
- Снисходительный твой тон не делает тебе чести. Беспокоится она за тебя, за недоросля.
- Связался с блудницей! — пророкотал Поль басом. — Наш адвокат грохочет, как на суде. А я им заявляю: «Мне Романыч разрешил».
- Жаль, что они не родили деду внучку — не были б так на тебе сосредоточены. Больной ребенок тем более к себе привязывает, — встал философ в позу учителя. — Ольга до сих пор просыпается по ночам от твоего детского крика.
- Я их не просил меня рожать, — отмахнулся юноша лениво и добавил: — Я тоже.
- Что тоже?
- Просыпаюсь. Когда приходит «черная собака». Я весь в крови, потому что папы рядом нет.
- Кровь? — удивился Петр Романович. — Я не помню крови.
- Он же был со мной, — пояснил Поль, — и я не прокусил себе язык, что иногда случалось. Что у тебя с рукою? — И пропел: «Синенький, с кровью, платочек.»
- Порезался, пустяки.
- А платочек чей? Женский, кружевной.
- Не Варин, не любопытствуй.
- Широкий у тебя размах, философ.
- Слушай, брат! — поддался Петр Романович состраданию к «бедному ребенку», которому когда-то не сострадал по черствости сердца. — Ты сходишь с ума, а она. она не стоит этого, это уже было с Павлом и погубило его.
- Я схожу с ума? — переспросил Поль надменно.
- Не обманешь, я чувствую в тебе жар, трепет и страх.
- Ишь ты, Романыч, какой чувствительный! Оставь безумства молодости, иначе превратишься в Ангелевича, — отрезал зло.
Философ тотчас превратился в «сыщика».
- А что с Ангелевичем?
- Старческие прихоти отвратительны, — говорил Ипполит искренне и непривычно серьезно.
- Но он, кажется, любит жену.
- Я ж не о любви говорю, а о похоти. Понимаешь разницу?
- Понимаю, — поддакнул Петр Романович, боясь спугнуть этот новый искренний тон.
- Как там у вашего Платона различаются? Ну, два вида.
Философ подсказал нетерпеливо:
- Афродита небесная и Афродита вульгарная.
- О, точно! Небесная, может быть, и выдержит вечность, но страсть — нет, нужна новая встряска. новое юное тело. Понимаешь?
- Понимаю.
- Ну, ты тоже не молоденький. Вспомни царя Соломона. Ангелевич горит, а не я.
- Он хочет создать античную академию.
- Платоновскую, а? Сублимация, подмена сексуального инстинкта, под академией подразумевается бордель. Знаешь, где они познакомились?
- Ангелевич с Варей?
- А о ком мы еще говорим? Наш Мастер с нашей Маргаритой, — Поль расхохотался. — На улице, вот здесь.
- Когда?
- Давно уже. Давненько. Она шла на свидание.
- Разве у нее был возлюбленный?
- Разумеется. Ох и лопух ты, братец! Ну вспомни же — натуральная Ева. За Евой-Маргаритой шел господин в «нетерпении похоти», — Поль, как известно, обожал Святое Писание. — Она ощутила это безошибочно — вот они и познакомились.
- Ты ж говорил, она ни с кем не спит.
- Возможно, она с ним и не спала, играя в невинность — ведь и с тобой так было, правда? — и тем самым сумела его так возбудить, что он приготовил ей дорогой подарок.
- Ангажемент в «Китеже».
- Угадал, ты умный. В том граде, который по русской легенде ушел на дно Светояра, а над ним плавают русалки с длинными зелеными волосами, которые они расчесывают, завлекая, вожделея.
- Поль, — прервал Петр Романович бред, от которого ему становилось физически нехорошо, — ты, случаем, не под наркотой?
- Не употребляю. Я умею извлекать изысканные ощущения из самой заурядной действительности, как из самой драматической.
«Это обостренное восприятие, — подумал Петр Романович, — дала ему «священная болезнь», — и спросил:
- Тебе Варвара рассказала?
- Не впрямую. Надо уметь понимать между слов.
- Ты проводишь параллель между отдаленными по времени ситуациями. И я готов тебе поверить, но у Ангелевича три алиби.
- Три? — Поль расхохотался в своем обычном шутовском духе. — А тебе не кажется, что это перебор? — Озабоченно глянул на наручные часы и умчался к Афродите Vulgarus. Венере латинской (тотчас услужливо и насмешливо всплыло Lues Venerae).
29
Душно не по-вечернему, однако медленно темнеет. Совсем стемнело, и ограниченное домами пространство озарилось электрическим золотом окон и уличных фонарей.
Он продолжал сидеть в оцепенении на скамейке, не «философом Холмсом», анализирующим головоломку ощущая себя, а затравленным животным. Откуда такое необычное ощущение? «За мной наблюдают!» — тотчас чертиком из табакерки выскочил ответ; Петр Романович встрепенулся внутренне, исподтишка озирая еще оживленный, но постепенно пустеющий к ночи пятачок. «перевернем метафору: я — охотник, он — зверь, затаившийся где-то, за кустами, за уличным углом или в тени нежилого дворца. Надо раздразнить монстра, пустившись в полуночный мой вояж, и где-нибудь на крутом Рождественском тот себя выдаст.» Петр Романович содрогнулся от страха — не от реальной опасности (нападение убийцы), от страха ирреального (философский фантом «вечных возвращений»): возвращаясь с прогулки, он вновь обнаружит свежий труп. Нет, эти любимые странствия для него заказаны навсегда.
Он еще посидел, представляя собой удобную мишень. Ну, мы же не в американском триллере с сумасшедшей стрельбой. Наш монстр убивает прямоугольным предметом непонятного происхождения. Петр Романович встал и отправился домой, весь собранный и напряженный, нарочно замедляя шаги в переулке, в тоннеле, во дворе. Благополучно поднялся к себе на четвертый (ни живых, ни мертвых!). Сразу прошел в маленькую комнату — абажур засветился оранжево-ярко, озаряя нижнюю половину зеленой занавески, — сдвинул ткань, мельком отметив взволнованное лицо свое в зеркале, и протянул руку к небольшому серебряному распятию, укрепленному под верхней поперечной перекладинкой крошечными гвоздиками. Легко снял и поднес к свету.
«Смертью смерть поправ» — песнь Пасхального тропаря. Смерть — череп, но следов крови не видать. Господи, разумеется! Только в кретинском триллере убивают распятием, так успокаивал себя философ, но глаз отвести не мог от «мертвой головы», которая как бы отвечала саркастическим оскалом. «Я схожу с ума, как тогда: перевернул труп «отца» и увидел брата!» Ужас достиг, кажется, последнего предела душевных сил, за которым и впрямь безумие. как вдруг в дверь позвонили.
Петр Романович, точно ослепший, ринулся в прихожую, ударившись о дверную притолоку, свалив по дороге тяжелый стул и чуть не взревев от боли в ноге — повторный удар. Но не призрак стоял на пороге — дядя в «адвокатской» своей тройке (рыцарский мундир защитника «без вины виноватых») и вытирал лицо носовым платком. Несусветная жара не отпускала ни днем, ни ночью, а философ трясся от ледяного озноба «миров иных».
- Со свидетелями допоздна провозился. — начал Евгений Алексеевич и запнулся, воззрившись на сакральный предмет в руках племянника. — Господи, Петр! Что это? — и попятился в глубь площадки.
- Крест, — глухо выговорил племянник; и тут послышался странный стеклянный стук где-то позади.
- Что это? — повторил дядя. — Петр, что происходит?
- Стучат. По-моему, в окно.
Оба чуть не на цыпочках, не дыша, прошли в большую комнату, темень ослепила на миг, нежное дребезжанье стекла оглушило, во внешнем мире различилась рука, обнаженная белая рука.
- Что за бесовщина? — прошептал дядя и включил верхний свет. Петр Романович отворил дверь на галерейку.
- Мне нужен мой халат, — заявила Варвара, входя непринужденно, в белой рубашечке или маечке, или платье такое. словом, в «дезабилье», как выражались по-стародворянски, в нижнем белье. Мужчины остолбенели, адвокат очнулся первым:
- Это сокровище живет в моей квартире?
- Здравствуйте. Вчера ночью Петр Романович надел мой халат. Ой, какой красивый крест! — девчонка взяла из рук философа распятие, разглядывая. — Тяжелый. Серебро?
- Я, пожалуй, вас покину, — вставил учтиво-ядовитую реплику дядя.
- Нет, погоди! Я сейчас. — Петр Романович быстро прошел в ванную (его разбирал смех), вернулся, вырвал у Вари распятие, вручив взамен махровый халат. — Все, уматывай! — нервный смех вырвался наружу, когда подтолкнул он стриптизерку на выход. Не сговариваясь, мужчины удалились в маленькую комнату. Петр Романович укрепил крест на стене, дядя наблюдал с недоумением, заметил:
- Бабушкино распятие, по наследству перешло к Роману. — Они сели на кушетку. — Ты можешь наконец объяснить, что происходит?
- Недоразумение. Ее халат.
- Да не про шлюху я спрашиваю, это абсолютно твое дело. И очень даже славно, если ты ее у Поля отобьешь, весьма обяжешь. За тебя не страшно, мужчина взрослый, опытный. Но когда ты открыл мне дверь, у тебя было такое лицо. я испугался.
- Сюжет триллера, — сказал Петр Романович иронически, ощущая, однако внутреннюю противную дрожь. — Религиозный изувер убивает блудницу распятием.
Адвокат удивился.
- Триллер?
- Фильм ужасов.
- Это теперь такие фильмы делают?
Петр Романович достал из кармана пачку сигарет с зажигалкой, закурил, дядя присоединился, пояснив со вздохом:
- Перехожу на сигареты, сердце шалит.
- Вообще бросай.
- Да надо бы. Так что с триллером-