Парни в машине начали двигаться. Один наклонился вправо, другой влево – так люди поступают, когда одновременно берутся за внутренние ручки дверей, перед тем как выйти.

Я наблюдал за вентиляционными решетками метро, которые находились в сорока ярдах к югу от меня.

Ничего не происходило. Ни малейшего движения воздуха или мусора.

Парни одновременно вышли наружу. Они были в темных костюмах, пиджаки на спинах смялись после долгой езды. Тот, что сидел на месте пассажира, обошел машину и встал рядом с водителем у капота «краун вика». Они находились напротив меня, нас разделяло примерно двадцать футов тротуара. На нагрудные карманы они заранее прикрепили значки. Вероятно, ФБР, но я был слишком далеко, чтобы быть уверенным до конца. Все значки гражданских служб издалека кажутся мне одинаковыми.

– Федеральные агенты, – сказал пассажир.

Словно в этом была какая-то нужда.

Я не ответил.

Они продолжали стоять возле тротуара. Ни один из них не сделал и шага вперед. Подсознательный защитный рефлекс, наверное. Край тротуара играл роль крошечного бастиона. Он не давал реальной защиты, но его пересечение накладывало определенные обязательства. Им следовало действовать, но они не знали, как поступить.

Вентиляционные решетки хранили молчание.

– Джек Ричер? – спросил пассажир.

Я не ответил. Когда все остальное не помогает, прикидывайся немым.

– Оставайтесь на месте, – сказал пассажир.

Моя обувь была сделана из резины и не так плотно сидела на ноге, как я привык. Тем не менее я почувствовал через подошвы первые признаки приближающегося поезда метро. Он либо двигался в центр от Двадцать восьмой улицы, либо направлялся к окраинам от Четырнадцатой. Пятьдесят на пятьдесят. Поезд в центр мне не подходил. Я находился не на той стороне Бродвея. Противоположное направление меня устраивало.

Я посмотрел на мусор, лежавший на дальних вентиляционных решетках. Он сохранял неподвижность.

– Держите руки так, чтобы я их видел, – сказал пассажир.

Я засунул руку в карман. Частично чтобы нащупать карточку для проезда в метро, частично хотел посмотреть, что будет дальше. Я знал, что в Куантико[47] уделяют много внимания общественной безопасности. Агенты имеют право доставать оружие только в случае крайней необходимости, и многим так и не удается его вытащить от выпуска до самого выхода на пенсию. Вокруг было полно невинных людей. Прямо у меня за спиной находился вестибюль многоквартирного дома. Угол обстрела грозил множеством жертв: случайные прохожие, проезжающие мимо автомобили, дети, спящие в спальнях нижних этажей.

Оба агента вытащили оружие.

Два одинаковых движения. Два одинаковых пистолета, «глока». Быстро и уверенно – оба агента использовали подмышечную кобуру, оба были правшами.

– Не двигайтесь, – сказал пассажир.

Далеко слева от меня зашевелился мусор. Ко мне приближался поезд, идущий на окраину. Он толкал перед собой столб воздуха, давление увеличивалось. Я встал и пошел вдоль перил к лестнице. Не слишком быстро и не слишком медленно. И начал спускаться, перешагивая с одной ступеньки на другую. Я услышал, как агенты устремились за мной. Твердые подошвы ступали по бетону. У них была более удобная обувь, чем у меня. Я повернул в кармане карточку метро и вытащил ее наружу.

Щель для карточки находилась довольно высоко, и на входе стояло всего два турникета – один слева, второй справа. От пола до потолка шли вертикальные прутья, как в тюремной камере. Контролер не требовался. Я засунул в щель карточку с последней поездкой, загорелся зеленый свет, и я шагнул вперед. Агенты у меня за спиной застыли на месте. Будь здесь обычный турникет, они бы просто перескочили через него, а объяснения дали бы потом. Но в данном случае этот вариант не проходил. И, разумеется, у них не было карточек. Вероятно, они жили на Лонг-Айленде, ездили на работу в машинах и проводили свою жизнь за письменными столами или в автомобилях.

Парни остались беспомощно стоять за прутьями. К тому же они не могли начать мне угрожать или попытаться договориться. Я все рассчитал правильно. Столб воздуха достиг станции, во все стороны летела пыль и пластиковые стаканчики. Первые три вагона уже свернули к платформе. Поезд завизжал, застонал и остановился, и я вошел в открывшуюся дверь, даже не сбившись с шага. Двери закрылись, поезд повез меня прочь, и я успел увидеть двоих федералов, которые замерли возле турникета, опустив пистолеты вдоль тела.

Глава 52

Я сел в поезд, ехавший по маршруту R, который идет вдоль Бродвея к Таймс-сквер, затем к Пятьдесят седьмой улице и Седьмой авеню, после чего сворачивает направо, делает остановки на Пятьдесят девятой, Пятой авеню, Шестидесятой и Лексингтон, затем ныряет под реку и движется на восток к Куинсу. Я не хотел в Куинс. Хороший район, тут нет никаких вопросов, но по ночам там скучновато, к тому же я чувствовал, что веселье развернется в другом месте. Не вызывало сомнений, что это будет Манхэттен. Скорее всего, в Ист-Сайде[48], вероятно, неподалеку от Пятьдесят седьмой улицы. Лиля Хос использовала отель «Четыре времени года» как отвлекающий маневр. Почти наверняка ее настоящая база находится где-то рядом. Не напротив, естественно, но в удобной близости. И ее базой является дом на одну семью, а не квартира или номер в другом отеле. Ведь с ней команда, которая должна иметь возможность незаметно уходить и возвращаться.

В восточной части Манхэттена полно таких домов.

Я оставался на своем месте до Таймс-сквер, где вошло несколько человек. К тому моменту, когда мы подъехали к Сорок девятой улице, в вагоне ехало двадцать семь пассажиров. После Сорок девятой их число сократилось на пять человек – и дальше продолжало неуклонно уменьшаться. Я вышел на углу Пятьдесят девятой улицы и Пятой авеню, но остался на платформе. Некоторое время я стоял и смотрел вслед поезду. Потом сел на скамейку и принялся ждать.

Агенты с Двадцать второй улицы наверняка связались со своим начальством. Весьма возможно, что сейчас полиция пытается блокировать станции по всему маршруту R. Я представил себе, как они сидят в машинах или стоят на тротуарах, дожидаясь прибытия на станции поездов, напрягаются, потом расслабляются, когда приходят к выводу, что я проехал мимо. Вероятно, они ждут минут пять, сдаются и уходят. Поэтому я просидел на скамейке целых десять минут. Поднявшись наверх, я обнаружил, что меня никто не караулит. Я оказался в полном одиночестве на углу возле ярко освещенного знаменитого отеля «Плаза». С противоположной стороны виднелся темный парк.

Я находился в двух кварталах к северу и в полутора к западу от «Четырех времен года». И ровно в трех кварталах к западу от того места, где должна была бы выйти из поезда шестого маршрута Сьюзан Марк в самом начале истории.

Именно в этот момент я понял, что Сьюзан Марк вообще не собиралась в «Четыре времени года». Тогда бы она не надела черную куртку, готовясь к сражению. Никто не станет вступать в боевые действия в таком виде в вестибюле, коридоре или номере отеля. Ты не получишь преимущества, одеваясь в черное, если вокруг все ярко освещено. Значит, Сьюзан направлялась в другое место. Скорее всего, на тайную базу на какой-то темной и узкой боковой улице. Получалось, что я снова вернулся к прямоугольнику между Сорок второй и Пятьдесят девятой улицами, Пятой и Третьей авеню. С высокой вероятностью нужное мне место находилось в одном из верхних квадрантов, если учитывать характер района. Либо в верхнем левом, либо в верхнем правом. В доме, расположенном на одном из двух участков, состоящих из шестнадцати кварталов.

И что там может находиться?

Примерно два миллиона различных вещей. Что в четыре раза лучше, чем восемь миллионов различных вещей, но это еще не повод, чтобы начать прыгать от радости. Вместо этого я направился на восток через Пятую авеню, возобновив наблюдение за проезжающими мимо машинами и стараясь держаться в тени. Здесь было намного меньше бездомных, чем в районе Двадцатых улиц, и я решил, что лежать в дверных проемах будет неправильно. Поэтому я внимательно следил за движением вокруг, приготовившись бежать или драться – тут все зависело от того, кто найдет меня первым.



Я пересек Мэдисон-авеню и зашагал в сторону Парк-авеню. Теперь я находился непосредственно за «Четырьмя временами года», которые остались двумя кварталами к югу. Я шел по тихой улице с множеством мелких магазинчиков, закрытых на ночь, свернул на юг по Парк-авеню, потом на восток, вновь на Пятьдесят восьмую улицу. И не нашел ничего интересного. Мне попалось несколько подходящих на вид домов, но все они выглядели на одно лицо. Пустые фасады пяти– и шестиэтажных зданий, облицованных коричневым песчаником. Окна нижних этажей закрывали решетки, в верхних стекла были разбиты, нигде не горел свет. В некоторых из них расположились консульства маленьких стран. Другие являлись офисами благотворительных фондов и мелких корпораций. Кое-какие из них принадлежали частным лицам, но позднее дома разделили на квартиры. Наконец, в каких-то действительно жило по одной семье, но и там все спали за запертыми дверями.

Марко предусмотрительно заявил, что работает на местном левом радио.

Я перешел Парк-авеню и направился к Лексингтон. Впереди находилась Саттон-Плейс, где было много жилых домов. В основном квартиры, но попадались и дома на одну семью. Исторически этот район располагался на юго-востоке, но оптимистические брокеры сумели сдвинуть его границы на север и на запад, до самой Третьей авеню. Новые границы давали жителям анонимность.

Идеальное место для убежища.

— Что тебе рассказали вон те? — спросил низкорослый мужчина, по-видимому, главарь, указав на барак, занятый неграми.

Я шагал на запад и восток, на север и на юг, по Пятьдесят восьмой, Пятьдесят седьмой и Пятьдесят шестой улицам, Лексингтон, Третьей и Второй авеню. Я обошел множество кварталов. Ничто не выпрыгнуло из-за угла, и никто на меня не напал. Я видел машины, но все они уверенно двигались из пункта А в пункт Б. И ни одна из них не начала притормаживать, давая возможность водителю окинуть взглядом тротуар. Мне навстречу попалось огромное количество людей, но большинство из них находились довольно далеко от меня, и все имели самые невинные намерения. Страдающие от бессонницы владельцы собак, уборщики мусора, привратники, вышедшие подышать свежим воздухом.

Одна пожилая белая женщина подошла ко мне достаточно близко, чтобы мы могли поговорить. Женщине было под восемьдесят, и она выгуливала старенькую серую дворняжку. Перед выходом из дома пожилая дама тщательно причесалась, наложила макияж и надела старомодное летнее платье, к которому полагались длинные белые перчатки. Собака остановилась и печально посмотрела на меня, и женщина посчитала, что это достаточный повод для знакомства.

— Ничего. Они почти не говорят по-итальянски. Один из них болен.

– Добрый вечер, – сказала она.

Было почти три часа утра, и технически уже наступило утро. Однако мне не хотелось вступать с ней в спор.

— Да, похоже, там не обошлось без колдуна. Грязные ублюдки!

– Привет, – мирно ответил я.

Марко делал вид, что прилежно записывает.

– А вам известно, что это слово изобретено недавно? – спросила пожилая дама.

– Какое слово? – спросил я.

— Если ты действительно хочешь помочь нам, — продолжил другой бродяга, — я скажу тебе, что нужно написать. Мы итальянцы, но у нас нет ни денег, ни крыши над головой. Почему бы коммуне не отдать нам это место? Мы обустроим его, вышвырнув вон арабов и негров. Мирно жить с ними рядом мы пытались, но это невозможно.

– Привет, – ответила она. – Его начали использовать только после появления телефона. Люди чувствовали, что нужно что-то сказать, когда поднимали трубку. Они изменили прежнее слово, которое звучало иначе и означало выражение удивления. Когда вы сталкиваетесь с чем-то неожиданным, то восклицаете: привееет! Возможно, людей пугал пронзительный телефонный звонок.

– Да, наверное, так и было, – согласился я.

Вот уж чего журналист не ожидал здесь обнаружить, так это расистских настроений. По-видимому, прочтя удивление на его лице, в разговор вступил третий бродяга, прежде молча смотревший на него. Он откинул со лба рыжие волосы и бросил Марко упрек:

– А у вас есть телефон?

– Я пользовался телефонами и множество раз слышал, как они звонят, – признался я.

– И вам не казалось, что этот звук вызывает тревогу?

— По какому праву ты осуждаешь нас, ничего не зная о нашей жизни? Погляди-ка сюда: на каждом складе здесь были раньше унитазы, раковины, души. А в пустом складе — три общественных туалета. Мы вычистили их и привели в порядок. Сначала какие-то сволочи из негров или арабов забили дерьмом собственные унитазы, затем общие, а после заявились справлять нужду сюда, когда не было никого из охраны. Все у себя засрали, да так, что трубы разнесло, а поскольку жить посреди говна им не понравилось, они решили перебраться туда, где почище. Мы повздорили с марокканцами, а они в ответ достали свои ножи. В результате без воды остались все, а мы теперь без оружия не выходим.

– Я всегда считал, что так оно и есть.

Рыжий угрожающе помахал неким подобием копья — палкой с укрепленным на ней лезвием.

– Ну, до свидания, – сказала женщина. – Было очень приятно поболтать с вами.

«Такое бывает только в Нью-Йорке», – подумал я.

— Эти негры, — продолжил он, — настоящие придурки: разводят в помещениях костры, швыряют в них что ни попадя — дерево, железо, резину, бумагу. Огонь, понятное дело, перекидывается на другие части склада и выжигает все внутри, лишая их мест для сна. Мы трижды тушили у них пожар. Потом они начинают плакать и просят впустить их к себе, ну мы и пускаем: что поделаешь, там ведь у них и женщины есть.

Женщина пошла дальше, рядом с ней трусила ее старая собака. Я смотрел им вслед. Они уходили на восток, потом свернули на юг по Второй авеню и вскоре исчезли из вида. А я повернулся и снова зашагал на запад. И тут, в двадцати футах впереди, возле водосточного желоба, затормозил золотистый «шевроле импала», и из машины вылез Леонид.

Глава 53

Услышав последнюю фразу, молодая женщина скорчила недовольную гримасу и вставила реплику:

Леонид остался на тротуаре, машина поехала дальше и остановилась в двадцати футах у меня за спиной. Грамотные ходы. Я оказался зажат на тротуаре, один парень впереди, другой сзади. Я сразу узнал Леонида, хотя он изменился. По-прежнему высокий, худой, с рыжими, очень коротко подстриженными волосами. Теперь он не казался сонным и был одет вполне разумно: черные ботинки, черные трикотажные брюки и черная куртка с капюшоном. Он выглядел живым, сосредоточенным и очень опасным. Не просто гангстер. Нечто большее, чем обычный драчун или бандит. Леонид походил на тренированного и опытного профессионала.

— Но мы не желаем терпеть их здесь. Мы — итальянцы. Если бездомные — они, кто же о нас-то позаботится?

И еще на бывшего солдата.

Я отступил к ближайшей стене, чтобы иметь возможность видеть обоих парней. Леонид находился слева, его напарник – справа. Второй, коренастый мужчина лет тридцати с небольшим, с темными волосами и совсем без шеи, больше тянул на выходца с Ближнего Востока, чем из Восточной Европы. Он был не слишком крупным, похожим на Леонида, но его словно сплющило сверху, и потому казалось, будто он раздался в стороны. Он был также одет в дешевый черный спортивный костюм. Я бросил взгляд на трикотажные брюки, и в моем сознании промелькнуло слово.

И хотя грязь, запущенность и сон на кроватях-картонках почти сравняли цвет кожи белых нищих с цветом кожи арабов и даже негров, члены этих трех сообществ ненавидели друг друга и боролись за господство в местном вонючем королевстве.

Вот какое: «одноразовый».

— Пройди-ка сюда, — приказал главарь бомжей, — посмотри, как они испоганили туалеты.

Он сделал шаг ко мне. Леонид последовал его примеру.

Как и всегда, передо мной стоял выбор из двух вариантов: бежать или драться. Мы находились на южном тротуаре Пятьдесят шестой улицы. Я мог броситься на противоположную сторону и попытаться скрыться. Однако по закону о среднем Леонид и его приятель почти наверняка бегали быстрее меня, потому что большинство людей делают это лучше. Вероятно, пожилая леди в летнем платье и ее старая серенькая дворняга – тоже. Да и вообще бегство всегда казалось мне паршивым делом. А попытка побега, которая заканчивается тем, что тебя ловят, и вовсе унизительна. Поэтому я остался на прежнем месте.

Направляясь в их компании на третий склад, Марко украдкой бросил взгляд на часы. До встречи с Заркафом оставалось еще пять минут.

Стоявший слева Леонид сделал еще шаг ко мне. Невысокий парень справа поступил так же.

По сравнению с жилищем негров здесь были просто апартаменты люкс. У каждого имелся собственный угол, отгороженный старой поломанной мебелью, все еще пригодной для того, чтобы разместить там сковородки или домашний скарб.

Но если армия не сумела обеспечить меня умением не привлекать к своей особе внимания, то в качестве компенсации она научила меня хорошо драться. Начальству хватило одного взгляда, чтобы я получил приказ отправиться в спортивный зал. Я не слишком отличался от других детей военных. У нас было необычное детство. Мы успели пожить по всему миру. Способность учиться у местных жителей стала нашей второй натурой. И в данном случае я не имею в виду историю, языки или политическое устройство.

Мы учились у них драться. Осваивали их любимые техники. Боевое искусство Дальнего Востока, необузданные драки, какие случаются в самых отвратительных уголках Европы, ножи, камни и бутылки из самых мерзких районов Соединенных Штатов. К двенадцати годам мы превращались в яростных бойцов без комплексов. Ключевые слова здесь «без комплексов». Мы очень скоро поняли, что торможение ранит сильнее всего. «Просто сделай это» стало нашим девизом – задолго до того, как «Найк» начали выпускать кроссовки.

Посреди склада они устроили гостиную, украшением ее был фиолетовый, весь в дырках диван со свисающей кожаной бахромой. Пол перед диваном покрывал расползающийся по швам голубой ковер. «Спальные» картонки громоздились на разломанных шинах и матрасах — получалось некое подобие лежанок. На некоторых из них виднелись длинные черные шерстяные шали, служащие одеялами. Неровный пол покрывал толстый слой пыли — в помещении не было сырости.

Тех из нас, кто выбрал карьеру военного, сразу распознавали, и мы проходили дальнейшее обучение – нас разбирали на части и собирали снова. Мы считали себя крутыми, когда нам исполнилось двенадцать. В восемнадцать мы думали, что непобедимы. Мы ошибались. Впрочем, в двадцать пять мы были очень к этому близки.

Леонид сделал еще шаг.

Марко отдавал себе отчет в том, что сам он и десяти минут не смог бы пробыть в этом помещении, но все же порадовался тому, что его соотечественники обустроились приличней, чем их соседи. Однако чувство удовлетворения исчезало по мере приближения к туалетам, расположенным в глубине склада.

Его напарник не отставал.

Я посмотрел на Леонида и увидел на его руке кастет.

Вонь сдавила Марко горло и вызвала чувство тошноты уже метров за двадцать на подходе к сортирам. Бомжиха отворила перекошенную дверь, разделявшую два помещения. На стенах виднелись следы взрыва, а двери кабинок сорвало с петель, когда трубы лопнули, не справившись с нагрузкой.

Коротышка также вооружился кастетом.

Они надели их быстро и легко. Леонид сделал шаг в сторону, коротышка последовал его примеру. Они постарались улучшить угол атаки. Я стоял спиной к дому, что давало мне сто восемьдесят градусов свободного пространства. Каждый из моих противников хотел получить сорок пять градусов слева и сорок пять справа. В таком случае, если я побегу, они смогут равномерно перекрыть все направления. Как парные игроки в теннисе. Долгая практика, взаимная поддержка, инстинктивное понимание.

Внутри единственной раковины, в которую выходили пять металлических кранов, плескалась мерзкая, липкая жижа — смесь человеческих экскрементов с водой. Это зловонное месиво, образовавшееся в результате несложного химического процесса, положило конец совместному проживанию итальянцев, арабов и черных, символизируя полный крах в их отношениях. Пытаясь не грохнуться в обморок, Марко откинул назад голову, закрыл глаза и начал раскачиваться взад-вперед. Его маневры не укрылись от взглядов провожатых. Главарь воспользовался его замешательством и сказал с нажимом:

Оба были правшами.

Первое правило драки с противником, вооруженным кастетом: не получай ударов. Особенно в голову. Но даже удары по рукам и ребрам могут привести к переломам и параличу мышц.

— Вот и напиши об этом. Мы уже три дня ждем от коммуны автоклав, чтобы вычистить нужники. Спасибо, если они пришлют его нам недели через две, мы хорошо знакомы с этими людьми. Спешить что-либо сделать для нас они не будут. Так напиши же про то, как мы вынуждены выживать. Нас никто не желает слушать, нам никто не помогает. Все хотят только одного — выгнать нас вон. А мы, между прочим, — последний форт между вон теми и вашими домами.

Самый лучший способ не получить удар кастетом – достать пистолет и перестрелять противников с расстояния в десять футов. Достаточно близко, чтобы не промахнуться, и далеко, чтобы не пропустить их атаки. Все очень просто – конец игре. Но в данный момент такая возможность даже не рассматривалась. Я был не вооружен. Второй вариант – держать противников на расстоянии или же прижать к себе. На расстоянии они могут наносить удары хоть всю ночь, но не достанут тебя. Вблизи им будет не размахнуться. Чтобы держать их на расстоянии, можно использовать большую зону досягаемости или собственные ноги. Я обладаю впечатляющей зоной досягаемости. У меня очень длинные руки. Самец гориллы из телевизионного фильма выглядел коротышкой по сравнению со мной.

Марко царапал что-то в своем блокноте, кивая головой в знак согласия. Затем он извинился, сказав, что ему необходимо срочно идти. Кружок вокруг него распался, освободив проход.

Мои инструкторы в армии всегда посмеивались над моими возможностями, намекая на фамилию[49]. Однако сейчас мне предстояло сразиться с двумя противниками, и я сомневался, что могу рассчитывать на удары ногами. Во-первых, на мне была плохая обувь. Резиновые садовые сапоги свободно болтались, и я мог их потерять. А наносить удары босыми ногами – значит быстро получить переломы. Ноги еще более уязвимы, чем руки. За исключением карате, но там есть правила. На улице правил нет. Во-вторых, как только одна нога отрывается от земли, ты теряешь устойчивость, очень скоро оказываешься на земле, и вот ты уже мертв. Я видел, как это бывает, и сам не раз проделывал.

Я уперся правым каблуком в стену у себя за спиной.

Очутившись на улице, репортер первым делом направился к возвышающемуся неподалеку куполу. Он пересек утоптанный клочок земли и оказался почти у главного входа на фабрику, закрытого на цепочку. Там все стекла были тщательно заклеены изнутри бумагой или цветным скотчем, дабы не дать постороннему сунуть нос в чужие дела.

И стал ждать.

Я понимал, что они нападут вместе и это будет одновременная, синхронная атака с двух направлений под углом в девяносто градусов. Впрочем, имелась и хорошая новость – они не собирались меня убивать. Лиля Хос им запретила. Она хотела кое-что от меня получить – а что возьмешь с трупа?

Решив обойти склад кругом, репортер направился вдоль длинной его стены, затем свернул за угол и чуть было не столкнулся с каким-то парнем, вероятно, охранником. Молодой человек, не говоря ни слова, подверг его личному досмотру. Он тщательно обшарил всю одежду на журналисте в поисках микрофонов. Закончив обыск, охранник пригласил Марко следовать за ним. Они вернулись назад, обойдя склад, и направились чуть левее, к железным воротам — главному входу в индустриальный комплекс.

Плохая новость состояла в том, что множественные серьезные повреждения не так далеки от фатальных.

Я ждал.

Метрах в пятидесяти от входа и примерно в двух сотнях метров от других складов стояло небольшое прямоугольное строение. Судя по всему, этот параллелепипед из железа и стекла служил когда-то административным зданием. У железной двери охранник отошел в сторону, и Марко продолжил путь один.

– Знаешь, тебе вовсе не обязательно испытывать боль, – сказал Леонид. – Если хочешь, можешь пойти с нами и поговорить с Лилей.

Его английский оказался не таким превосходным, как у Лили. Кроме того, он говорил с заметным акцентом. Однако все нужные слова он знал.

– Куда пойти? – спросил я.

Когда его глаза привыкли к темноте, в правом от себя углу журналист увидел тень, принявшую очертания Заркафа, как обычно элегантно одетого. Однако выражение его лица сейчас не казалось таким уж любезным, возможно, из-за царящей вокруг полутьмы.

– Ты же знаешь, я не могу сказать. Тебе придется надеть на глаза повязку.

— Доброго вам дня и с Рождеством!

– Не получится. Однако и вам вовсе не обязательно испытывать боль. Вы можете идти своей дорогой и сказать Лиле, что не видели меня, – предложил я.

– Но это будет неправдой.

— Как, разве в Мавритании празднуют Рождество?

– Не нужно быть рабом правды, Леонид. Она иногда жалит. А порой кусает прямо за задницу.

— Уже много лет я живу здесь, — ответил Заркаф в своей обычной манере, слегка растягивая слова, — и хорошо знаком с вашими обычаями.

Положительный – в данном случае для меня – аспект совместной атаки состоит в том, что напарники должны выработать общий сигнал. Иногда достаточно взгляда или кивка, но без них не обойтись. Это доля секунды, которую я получаю. Я решил, что Леонид главный. Тот, кто говорит первым, почти всегда главарь. Он подаст сигнал атаки. Я очень внимательно следил за его глазами.

– Ты обиделся из-за того, что случилось на вокзале? – спросил я.

— Отлично. Тогда зачем же вы назначили мне встречу?

Леонид покачал головой.

– Я позволил тебе меня ударить. Это было необходимо. Так сказала Лиля.

Марко говорил чуть более резко, чем хотел, выдавая тем самым свое волнение. Заркаф указал ему на стул, стоящий на свету, затем извлек из темноты другой и поставил его напротив Марко. Немного помедлив, он повернул стул спинкой к собеседнику и оседлал его. Он больше не походил на хозяина дома, скорее, напоминал комиссара полинии, допрашивающего подозреваемого. Беспокойство Марко усилилось, когда он услышал шум шагов в глубине помещения. Заркаф тут же успокоил его:

Я следил за его глазами.

— Не беспокойтесь, это друзья. Там есть еще одна комната.

– Расскажи мне о Лиле, – сказал я.

— Да тут у вас целая свита!

– А что ты хочешь знать?

Заркаф взглянул на него с насмешкой. Луч света осветил его нос и губы.

– Я хочу знать, кто она такая.

— В подобном месте нельзя разгуливать просто так, без друзей, которым доверяешь. Это глупо.

– Пойдем с нами, и ты сможешь у нее спросить.

— Я пришел сюда один.

– Я спрашиваю у тебя.

– Она женщина, которая должна сделать работу.

— За вами следили.

– Какого рода работу?

— Мне вас поблагодарить?

– Иди с нами и спроси у нее.

— Не стоит.

– Я спрашиваю у тебя.

— Однако тут как-то неуютно. Почему мы встречаемся именно здесь?

– Важную работу, нужную работу.

– И с чем она связана?

— Потому что мне, как и вам, необходимо узнать, что случилось с Лукманом.

– Иди с нами и спроси у нее.

– Я спрашиваю у тебя.

— Но вы же наверняка знаете это лучше меня.

Ответа не последовало. Разговор закончился. Я почувствовал, как они напряглись, продолжал наблюдать за лицом Леонида и увидел, как у него округлились глаза и он едва заметно кивнул. В следующее мгновение они одновременно бросились на меня. Я оттолкнулся от стены, прижал кулаки к груди и ударил локтями, как крыльями самолета, использовав встречное движение. Мы сблизились, на мгновение образовался треугольник, и мои локти врезались в их лица: правый локоть в верхние зубы коротышки, слева я почувствовал, как подалась назад нижняя челюсть Леонида. Импульс силы равен произведению массы на квадрат скорости. Я обладал большой массой, но подошвы моих сапог были пористыми, ступни проскальзывали, и скорость оказалась не такой высокой, какой могла быть.

Что несколько ослабило импульс.

Заркаф ничего не ответил. Выждав немного, Марко снова спросил:

Оба устояли на ногах.

Что ж, значит, мне предстояло еще немного поработать.

— При чем здесь эта заброшенная фабрика?

Я мгновенно отступил на шаг и наотмашь нанес коротышке мощный удар правой рукой в ухо. Никакого стиля и никакого изящества. Обычный сильный боковой. Ухо расплющилось и слегка смягчило силу удара, но большая ее часть, ломая хрящи, пришлась в череп. Шея согнулась, и он уткнулся другим ухом в собственное плечо.

— Я же сказал, что племянник исчезал и раньше, — начал рассказ Заркаф. — Я следил за ним, и он все время оказывался здесь. Тут он находил гашиш и все остальное.

К этому моменту я уже развернулся в своих неудобных сапогах и ударил Леонида локтем в живот. В то же самое место, что на вокзале, только в десять раз сильнее; если честно, я чуть не пробил его насквозь. Не теряя времени, я использовал отдачу, чтобы прыгнуть в противоположном направлении, к коротышке, который наклонился вперед, как боксер после нокдауна, и вмазал ему правой рукой по почкам. Это его развернуло, заставило выпрямиться и бросило на меня. Тогда я согнул колени и врезал ему лбом между глаз. Вспышка. Кости, оставшиеся целыми после встречи с моим локтем, не выдержали, и он рухнул на землю, как мешок. Леонид ткнул меня в плечо кастетом. Он думал, что наносит удар, но в его нынешнем состоянии смог изобразить лишь тычок. Я не стал торопиться и провел хорошо рассчитанный апперкот ему в челюсть. Она уже была сломана, и я разбил ее еще сильнее. Кости и плоть полетели в разные стороны, прочерчивая ленивые дуги в свете уличных фонарей. Зубы и часть языка, решил я.



— Например?

Я был слегка потрясен. Как всегда. Вот только адреналин продолжал кипеть в моей крови. Адреналиновая железа, пропади она пропадом, работает медленно. Потом идет избыточная компенсация. Слишком сильно и с большим опозданием. Секунд десять я восстанавливал дыхание. Еще десять приходил в себя. Затем оттащил обоих парней к стене и посадил так, чтобы они упирались в нее спиной. Их куртки с капюшонами растянулись на ярд, пока я их тащил. Дешевая одежда. Одноразовая – на случай, если бы они испачкались моей кровью. Я проследил за тем, чтобы они не упали и не задохнулись, после чего выбил им правые локти. Оба были правшами, я понимал, что могу встретиться с ними еще раз, и хотел, чтобы они больше не вставали на моем пути. Однако никаких серьезных увечий. Три недели в легком гипсе, и они будут как новенькие.

Заркаф продолжил, сделав вид, что не расслышал Марко.

В карманах у них лежало по сотовому телефону. Я взял оба. В каждом оказалась моя фотография. Однако они никуда по ним не звонили. Больше мне ничего не удалось найти. Ни денег, ни ключей. Ни одной улики или указаний на то, откуда они взялись. И я не мог рассчитывать, что в ближайшее время они смогут ответить на мои вопросы. Я очень сильно их отделал, и парни находились в полном нокауте. Но даже после того, как придут в себя, нет никаких гарантий, что они будут что-нибудь помнить. Возможно, даже с именами возникнут проблемы. Сотрясение мозга иногда приводит к непредсказуемым последствиям. Врачи не шутят, когда спрашивают у пострадавших, какой сегодня день и кто наш президент.

Впрочем, я ни о чем не жалел. Лучше причинить противнику избыточный урон. Те умники, которые задумываются о последствиях, редко до них доживают. Они сами становятся последствиями. Так что никаких сожалений. Но и прибыли никакой. А это меня разочаровало. Даже их кастеты мне не годились: и тот и другой оказались малы. Я выбросил их в сточную канаву в двадцати футах от поля боя.

— Я беспокоился за него, мне нужно было о нем заботиться ради моей сестры. Я обращался с ним как с сыном, но у него было не все в порядке с головой. Он общался с разными опасными и странными людьми. Как с черными, так и с белыми. Они продавали наркотики и занимались всякими другими делишками.

Их машина все еще стояла у тротуара. У нее были нью-йоркские номера. Навигационная система отсутствовала, так что я не мог найти в памяти местонахождение их базы. В кармане на двери я обнаружил арендное соглашение на имя, которого никогда прежде не слышал, и лондонский адрес – наверняка фальшивка. В отделении для перчаток лежали инструкция к машине, блокнот и шариковая ручка. Записей в блокноте не оказалось. Я взял ручку, вернулся к парням у стены, прижал голову Леонида и написал у него на лбу крупными буквами: «Лиля, позвони мне». Для верности я обвел надпись.

Марко решил прервать его монолог:

Потом я украл их машину и уехал на ней.

— Там, в бараке у негров, я видел человека, истекающего кровью. Мне сказали, что в этом замешан колдун, — сообщил он с подчеркнутым скепсисом.

Глава 54

— Да, так действует яд змеи, которая водится в пустыне. В моей стране много ядовитых змей, так же как и в Мали, в Того, в Бенине и в Нигерии, откуда родом эти люди.

Я двинулся по Второй авеню на юг, свернул на Пятидесятую улицу, поехал на восток до самого конца и бросил машину возле пожарного гидранта в половине квартала от магистрали ФДР. Я надеялся, что парни из семнадцатого участка ее найдут, что-то заподозрят и наведут справки. От одежды легко избавиться – и она не оставляет следов. С машинами сложнее. Если люди Лили использовали «импалу», когда ездили убивать частных детективов молотками, то внутри должны остаться улики. Я ничего не обнаружил при визуальном осмотре, но эксперты обладают куда большими возможностями.

Марко снова увидел перед глазами вазу, стоящую возле умирающего, заполненную кусками, напоминающими разрезанную змею.

— Я бывал в разных местах, — продолжил Заркаф, — и знаю, что колдуны в пустынях пользуются иными средствами, чем колдуны, живущие в лесах. Я видел, на что они способны. Хотя на самом деле всей этой магией управляет разум.

Я вытер руль и ручку переключения передач полой рубашки, бросил ключи в канаву и пешком вернулся на Вторую авеню, где встал в тени и стал дожидаться такси. Машин было довольно много, и фары задних освещали кабины тех, что ехали впереди. Поэтому я видел, сколько человек сидит в каждой. Я не забыл слов Терезы Ли: фальшивые такси кружат по Десятой и по Второй авеню, один парень впереди, двое сзади. Наконец я дождался такси, в котором сидел только водитель, и остановил его. Шофер оказался сикхом из Индии, с тюрбаном на голове, большой бородой и минимальным знанием английского. Не полицейский. Он отвез меня на юг до Юнион-сквер. Я вышел, сел на скамейку, стоявшую в темноте, и принялся наблюдать за крысами. Юнион-сквер – самое лучшее место в городе для этих целей. Днем управление парков разбрасывает на лужайках кровь и кости в качестве удобрений. Ночью крысы приходят сюда пировать.

В четыре часа я заснул.

— Да, но здесь нет пустынных змей.

В пять часов у меня в кармане завибрировал один из захваченных мной сотовых телефонов.



— Вы в этом уверены?

Я проснулся и потратил секунду, чтобы проверить, что происходит вокруг, после чего вытащил телефон из кармана. Он не звонил. Только слегка подрагивал. Звук был отключен. На маленьком монохромном дисплее появилась надпись: «Номер не определен». Я открыл телефон и на большом цветном дисплее прочитал такую же надпись. Я поднес телефон к уху.

– Привет, – сказал я.

— И колдунов тоже нет.

Новое слово, изобретенное совсем недавно.

— Кто знает?

Мне ответила Лиля Хос. Ее голос, ее акцент, ее дикция.

– Значит, ты решил объявить войну. Очевидно, ты не соблюдаешь никаких правил.

— Известно, что вашему племяннику вспороли живот очень тонким ножом или хирургическим скальпелем.

– Кто ты такая? – спросил я.

– Ты узнаешь.

— Карабинеры сообщили мне, что он был уже мертв, когда они сделали это…

– Я хочу знать сейчас.

– Я – твой худший кошмар. И началось это два часа назад. К тому же у тебя есть то, что принадлежит мне.

— Чего же вы тогда хотите от меня?

– Ну, так приходи и забери. А еще лучше, пришли парочку своих парней, других. Мне нужно еще немного размяться.

– Сегодня тебе повезло, вот и все.

— Я хочу узнать, как он умер. В газетах об этом ничего не написано.

– Мне всегда везет, – заявил я.

– Где ты находишься?

Наконец журналиста осенило; он понял, почему Заркаф пригласил его на эту странную встречу: араб решил найти убийц сам.

– Возле твоего дома.

Последовала пауза.

И уж если Марко пришлось провести рождественское утро, разгуливая по индустриальному могильнику в окружении омерзительных физиономий, ему полагалась кое-какая компенсация.

– Нет, ты врешь.

– Верно, – сказал я. – Но ты только что подтвердила, что живешь в доме. И сейчас стоишь возле окна. Спасибо за информацию.

— Я ничего не знаю об этом. Вам нужно поговорить с карабинерами.

– Где ты на самом деле?

— Не разочаровывайте меня, синьор Камби. Вы знаете, что случилось с моим племянником. Это можно понять из ваших статей. Причина смерти не указана, но у вас, скорее всего, есть какая-то информация…

– На Федерал-Плаза. В ФБР.

— А у вас ее нет?

– Не верю.

— Нет. Я в самом деле полагал, что он погиб из-за наркотиков.

– Тебе решать.

— Но почему же тогда над телом так надругались?

– Скажи мне, где ты находишься.

— Пока не знаю. Может быть, пойму это, когда мне станет известна причина его смерти.

– Рядом с тобой. На углу Третьей авеню и Пятьдесят шестой улицы.

Последние слова Заркафа прозвучали как требование. Марко решил пойти на соглашение.

Она собралась ответить, но почти сразу опомнилась. Однако она успела произнести на выдохе звук «э». Словно собиралась с усмешкой сказать: «Это совсем не так уж и близко».

Значит, она не рядом с Третьей авеню или Пятьдесят шестой улицей.

— Мы можем обменяться информацией, — предложил он. — Вы расскажете мне, каким образом Лукман связан с этим местом, а я сообщу вам то, что знаю о его гибели.

– Последний шанс, – сказала она. – Я желаю получить свою собственность. – Ее голос смягчился. – Если хочешь, мы можем договориться. Оставь этот предмет в безопасном месте и скажи, где оно находится. Я попрошу, чтобы его мне привезли. Нам не нужно встречаться. Тебе даже заплатят.

– Я не ищу работу.

— Кажется, вы меня неправильно поняли, — тихо сказал Заркаф. — Вы находитесь на чужой территории, среди людей, которые могут запросто перерезать вам глотку и закопать в землю. Или вы хотите быть отравленным, как этот негр в бараке? Тот самый колдун, которого не существует, сделает так, что из вас полезут черви. Вы плохо проведете рождественские праздники, если мы оставим вас здесь, без друзей и сопровождения. Вас может спасти только мое доброе расположение к вам.

– А ты ищешь возможность остаться в живых?

– Я тебя не боюсь, Лиля.

Угроза возымела действие. Марко нервно вздрогнул, осознав, что попал в ловушку, но решил не сдавать позиции сразу.

– Так говорил Питер Молина.

– И где он теперь?

— Этим вы ничего не добьетесь. Я предложил вам честную сделку.

– Он у нас.

– Живой?

Заркаф еще раз подумал, взвесив все, и улыбнулся:

– Приходи – и узнаешь.

– Он оставил сообщение своему тренеру.

— Да будет так. Но я могу рассказать совсем немного. После того, как племянник исчез, его искали здесь. Однако, когда мне сообщили об этом и я приехал сюда, было уже поздно, он сбежал.

– Или я воспроизвела запись, которую он сделал, пока был жив. Может быть, он сказал мне, что его тренер никогда не отвечает на телефонные звонки в обеденное время. Может быть, он мне очень многое рассказал. Может быть, я его заставила.

– Где ты, Лиля?

— Ему стало известно о том, что вы едете?

– Я не могу ответить на твой вопрос. Но могу послать за тобой людей.

— Нет, тут были кое-какие разборки.

В сотне футов я заметил патрульную машину, которая медленно ехала по Четырнадцатой улице. В окне возникали розовые вспышки, когда водитель поворачивал голову направо и налево.

– Как давно ты знакома с Питером Молиной?

— Какие именно?

– С того момента, как подцепила его в баре.

– Он еще жив?

— Негры хотели его убить. Я не знаю, из-за женщин или из-за наркотиков. Он вовремя сбежал. Когда я появился, мне пришлось их утихомиривать.

– Приходи – и узнаешь.

– Твое время истекает, Лиля. Ты убила четверых американцев в Нью-Йорке. Никто не станет игнорировать этот факт.

— И как вам это удалось?

– Я никого не убивала.

– Это сделали твои люди.

— Я поговорил с ними. — Заркаф улыбнулся еще шире.

– Они уже покинули страну. Мы в полной безопасности.

— Только поговорили?

– «Мы»?

– Ты задаешь слишком много вопросов.

— Конечно. Вы знаете, где мы находимся?

– Если твои люди выполняют твои приказы, то ты уязвима. Это преступный сговор.

– Америка – страна судов и законов. Никаких улик не существует.

— Да, на заброшенной фабрике, населенной отбросами общества.

– Как насчет машины?

– Ее больше нет.

— И бараки, и люди, их населяющие, — всего лишь слепок с вашей жизни. Это ваши дома, ваши офисы, ваши предприятия, с ежедневными стрессами, столкновением интересов, встречами с полицией и профсоюзными работниками. Здешние жители, правда, не отличаются изысканными манерами, но им свойственны те же чувства: страх, гордость, жадность, расизм, но есть в наличии и альтруизм, и чувство доверия. Здесь смешаны самые разные ингредиенты. Попробуйте-ка приготовить из этого кускус.

– Но тебе следует опасаться меня, Лиля. Я тебя найду.

– Очень на это надеюсь.

— А что входит в ваши обязанности?

Патрульная машина, находившаяся в сотне футов, почти совсем остановилась.

– Приходи на встречу со мной. Или возвращайся домой. Одно или другое. В любом случае ты потерпела здесь поражение.

— Я делаю то же, что и ваши полицейские. Контролирую процесс приготовления. Нужно ли, чтобы вода закипела? Несомненно, но ведь можно при этом предотвратить разные неприятные последствия. В противном случае я понесу убыток. Это нелегкая работа. Нужно уметь понимать народ, учитывать разную ментальность, используя при этом ум, силу и деньги. Чтобы хорошо разбираться во всем этом, мне нужна достоверная информация. Я никогда не болтаю зря, поэтому повторяю свой вопрос. Как умер Лукман?

– Мы никогда не сдаемся.

– Кто это «мы»?

Марко сделал вид, что не понял намека:

Ответа не последовало. Она повесила трубку. Ничего, лишь молчание на пустой линии.

Патрульная машина остановилась в сотне футов от меня.

— И кто же здесь всем заправляет?