— Ну да?

Все эти интриги напомнили Башмакову райкомовскую юность. С той лишь разницей, что там, в райкоме, за интригами скрывался почти бескорыстный аппаратный азарт. Ведь смешно вспомнить, секретарь получал на двадцать рублей больше, чем завотделом. Вся прелесть, весь профит заключались в том, что, став секретарем, ты мог вызвать в свой новый кабинет и оборать на несколько человек больше, нежели будучи завотделом. А число людей, которые могли вызвать и оборать тебя, уменьшалось. Ну, конечно, еще были перспективы и соответствующие блага… По райкому шептались, что один аппаратчик, буквально в течение пяти лет взорливший в ЦК, получил в Кратове служебную дачу – комнату с верандой. Причем каждый вечер в конце рабочего дня к подъезду подходил автобус, готовый за символические десять копеек отвезти на госдачу желающих. И все это для молодежи, суетившейся в комсомольском райкоме, было недостижимой, сказочной мечтой.

— У вас были два посетителя.

— Вместе?

— Нет, один был полицейский.

А здесь, в банке, речь шла уже об огромных, неестественно огромных деньгах и роскошествах. Пьяное тело Юнакова увозил бронированный «Мерседес» под охраной двух джипов, набитых телохранителями. В командировки его уносил личный самолет. Юной любовнице президент, баяли, подарил квартиру окнами на Нескучный сад. Мало того, «головка» банка выстроила себе на Кипре целый дачный поселок. Причем это были не какие-то там, извините за грубое слово, коттеджи. Замки! А директор кредитного департамента Шорников завел в своем замке удивительную штуку. Это была широкая постель с гидроматрацем, таившая под собой сложный подъемный механизм. Достаточно нажать кнопку, чтобы ложе любви из спальни на первом этаже вознеслось на крышу замка прямо под звездное южное небо. В черепичной крыше были замаскированы специальные створки, вроде тех, что прикрывают ракетные шахты. Так вот, створки распахивались, и над замком воспаряла застеленная душистым бельем кровать! Соседям идея настолько понравилась, что вся банковская «головка», обосновавшаяся на Кипре, тут же завела себе точно такие же кровати. Малевичу, чтобы не отстать от сподвижников, пришлось почти полностью перестроить свой замок. Изредка начальство на банковском «Боинге» в сопровождении длинноногих переводчиц вылетало на Кипр передохнуть. Теперь вообразите картину: пряный аромат средиземноморской ночи, луна, как золотой медальон на груди юной эфиопки. И вдруг – на фоне черного неба, точно по команде, взлетает, вея по воздуху простынями, десяток кроватей. А на кроватях, воздевая к звездам длинные ноги и оглашая ночной эфир проспонсированными стонами, юные девы отдают свои нежные тела пузатым финансовым гениям из далекой России…

— Бейли.

— Человек с плохими манерами.

— Точно.

– Откуда у них столько денег? – изумлялся Башмаков.

— Другой был… как бы его описать… В одном венгерском диалекте есть слово Zeitfel. Оно означает труп, который ходит.

– Оттуда! – угрюмо отвечал Гена.

— Вроде зомби.

— Возможно. Питается грехом и одержим злобой. У американцев даже термин для таких есть: каменный убийца.

— Он был одет в черное?

Постепенно Олег Трудович начал привыкать к новому месту работы. Начал привыкать к дорогим запахам в лифте, напоминавшем, особенно по утрам, ящик для хранения дорогого парфюма. Начал привыкать к разговорам о том, что в Коста-Брава в этом году было все очень дешево и что десять «штук» за «Пассат» 93-го – дороговато. И все-таки когда вечером, заученным жестом показав охранникам закатанное в пластик удостоверение, он выходил из стеклянного стакана и спускался по широким ступенькам, у него появлялось ощущение, будто выходит он из аэропорта. Будто он прилетел из какой-то очень чистой, душистой, сытой страны в некое странное замороченное пространство с подземными переходами, забитыми просящими нищими и продающими полунищими. А добравшись до дома, Башмаков вновь обнаруживал замусоренный подъезд, развороченные почтовые ящики или изобретательно загаженный лифт.

— Да.

Пока я всё переваривал, Джордан продолжил:

– Это ты, Тапочкин? – слышал он Катин голос из комнаты.

— Уходя, он показал на вяз.

Кивнул на громадное дерево с левой стороны аллеи и прибавил:

– Я.

— И сказал: «Ждите странных фруктов».

— Билли Холл идей.

— Простите?

– А Дашка?

— У нее песня есть такая, про человека, которого линчевали, называется «Странный фрукт».

Джордан сунул руку в карман пиджака, вынул конверт и сказал:

– Ее сегодня куда-то пригласили…

— Вам также пришла почта.

Это был почерк Бриони. Я сказал:

– Ужинай один. Я лежу. Устала как собака…

— Спасибо.

Вскрыл конверт. Внутри была открытка с изображением грустного медведя. В лапах плакат с надписью:


МНЕ ГРУСТНО


А утром он совершал этот путь в обратном направлении – толкался в метро среди непроспавшихся людей и слышал вдруг истошный крик:

На обороте открытки прочитал:


О Митч,
ты хочешь, чтобы я уехала. Кристофер Ишервуд[38] писал:
«В каждом стенном шкафу прячется жалкий призрак несостоявшейся репутации. Уходите прочь, шепчет он, уходите туда, откуда пришли. Здесь нет места. Я был жадным эгоистом. Мне льстили. И я пропал. И ты пропадешь. Уходи прочь».
Только моя собака любит меня.
Целую, Бри.


– Дорогие гра-аждане, извините, что вас беспокою! Сам я неместный инвалид…

Я думаю, мне было бы понятнее, если бы я знал, кто такой Ишервуд.

Или чем он занимался.

Я лег на кровать и подумал об Эшлинг. Я на самом деле должен ей позвонить. Затем я прокрутил в памяти ограбление и момент, когда тот идиот схватил меня сзади. В ту секунду я чуть не нажал на курок.

И, все ускоряя шаги, чтобы поскорей удрать из этого горького, выморочного пространства, он взбегал по ступенькам, взмахивал перед охранниками удостоверением, вскакивал в стеклянный стакан – и возвращался в ту страну, где все люди сыты и веселы и говорят о том, куда бы лучше вложить деньги и стоит ли в этом году снова ехать в Грецию или же попросту взять да и махнуть на Майорку… Кстати, когда Башмаков внезапно оказывался рядом, разговор про Майорку притихал – и он чувствовал на себе недоуменные взгляды. Так, наверное, одетые по киношной моде пятидесятых стиляги смотрели на бредущего с авоськой старого буденновца во френче и галифе.

Надо признаться, я был на взводе. Я завелся. Оставалось уповать на то, что новый срок мне получить не хотелось.

Незаметно подкрался сон — и прервал мои недодуманные мысли.

– Папчик, тебе нужен новый костюм! – объявила за ужином Дашка.

~~~

Он и сам это понимал. В прежнем, подзатершемся, мешковатом, Башмаков чувствовал себя неуютно, он даже в лифте старался встать в уголок, чтобы не нарушать стилистическое единство сотрудников. Это напоминало ему одну историю, случившуюся в детстве.

КОГДА Я ПРОСНУЛСЯ, был поздний вечер. У меня было ощущение, что должно случиться что-то плохое. Я сварил кофе, решил посмотреть на всё с другой стороны. Свернул сигаретку, выкурил, сидя на кровати. Вкус у нее был такой же старый, каким я начинал себя чувствовать. Принял душ, надел хрустящую белую рубашку, потертые джинсы. Посмотрелся в зеркало. Прямо Джордж Майкл перед инцидентом в туалете.

Зазвонил телефон. Актриса. Сказала:

Отправляя сына в пионерский лагерь, строгая Людмила Константиновна кроме уставных коротких штанишек дала ему с собой еще и сатиновые шароварчики. Катастрофизм ситуации выяснился на первой же линейке. Оказалось, все мальчишки в отряде одеты в «техасы», недавно вошедшие в моду и только-только освоенные отечественной швейной промышленностью. В своих шароварчиках маленький Башмаков напоминал бандуриста, вставшего в ковбойский строй. Мальчишки хмыкали, девчонки прыскали, взглядывая на Башмакова. А тоненькая большеглазая девочка со стрижкой под «гаврош», понравившаяся Олегу еще в автобусе, смотрела на него так, точно он только что на ее глазах замучил и съел невинную кошечку.

— Я скучала по тебе, Митч.

— Ну я вернулся.

— У меня для тебя особый сюрприз.

Всю ночь маленький Башмаков не смыкал глаз, лелея горестные планы побега. Жизнь в шароварах казалась жестокой и бессмысленной. Останавливало лишь то, что у него не было денег ни на электричку, ни на метро. Наверное, именно в ту ночь он впервые, еще не ведая этого слова, почувствовал себя эскейпером. Он лежал и воображал, как лесами, раздирая лицо сучьями и в кровь сбивая ноги, станет пробираться к Москве, потом «зайцем», меняя автобусы и троллейбусы, рискуя попасть в милицию, достигнет родного дома.

— Выбираю, что по этому случаю надеть.

— Что, прости?

– Етитская сила! – только и вымолвит, увидав его на пороге, сосед Дмитрий Сергеевич.

— Я иду к тебе.

— Ты не будешь разочарован.

В кружке оставался кофе, где-то на дюйм, я нашарил бутылку скотча, налил еще на дюйм. Подровнял баланс. Быстро выпил. Захотелось повторить, но я не стал.

На шум выбегут мать с отцом, будут обнимать, тормошить, спрашивать, что случилось. А он после долгого молчания, уступая их мольбам, одними лишь глазами покажет на эти омерзительные шароварчики. Родители сникнут, осознав всю чудовищность случившегося, и начнут спорить, кому из них двоих пришла в голову садистская мысль снарядить сына в пионерский лагерь этими чудовищными портками, которые ни за что не стал бы носить даже Тарас Бульба… И все! И начнется совершенно другая жизнь…

Лилиан ждала в гостиной. Кто-то здесь провел приличную работу. Вся мебель была собрана в дальнем углу. Ковры скатаны. Пол доведен до зеркального блеска. В центре устроена небольшая сцена, которую освещал прожектор. Я подумал: «О, черт!»

Спасение пришло неожиданно. Буквально на второй день лагерной смены к толстому мальчику по имени Алик приехали такие же толстые родители, чтобы проверить, не голодает ли их пузанчик в пионерах, а заодно привезли ему две огромные сумки жратвы. Маленький Башмаков, набравшись храбрости, попросил Аликову маму позвонить Людмиле Константиновне и передать, чтобы она в ближайшее воскресенье привезла ему брюки, любые, хоть школьные. Мать, несмотря на всю свою строгость и бережливость, догадалась и доставила ему вместе с гостинцами – конфетами, печеньем и клубникой, пересыпанной сахаром, – новенькие коричневые «техасы», да еще со специальным ремешком, имитирующим патронташ. Такого ремешка не было ни у одного пацана в отряде!

– Прямо Лимонадный Джо! – похвалил, оглядев сына, Труд Валентинович, выпивший на Павелецком вокзале свою «конвенционную» кружку. – Друг индейцев…

Напротив сцены стоял одинокий стул. За ним — стол с кучей выпивки. Я сел, проверил бутылки, нашел «Джонни Уокер». Налил от чистого сердца. Виски мне точно понадобится.

Маленький Олег Трудович еле дождался, когда родители с ним напрощаются и побредут по пыльной бежевой дороге к станции Востряково. Чувство счастливой гордости, которое он испытал, выходя на вечернюю линейку не в шароварах, а в «техасах», Башмаков запомнил на всю жизнь. Он стал таким, как все, а девочка, остриженная под «гаврош», посмотрела на него с интересом.

Заиграла классическая музыка, свет погас.

Кстати, это пионерское лето ознаменовалось еще одной мукой, но уже не материального, а душевного свойства. Дело в том, что в лагерь маленький Башмаков отправился, бережно храня нежную тоску по кустанайской Шуре. И вдруг эта девочка-гаврош… Они убредали за футбольное поле, в дальний угол лагеря, где рос, испуская розовую сладость, белый шиповник, собирали зарывшихся носиками в желтые тычинки бронзовок.

Девочка рассаживала жуков по своему платью, словно украшала себя изумрудами, и спрашивала кокетливо:

На сцене появился Джордан, в черном костюме, с бабочкой. Произнес нараспев:

– Мне идет?

И маленький Башмаков чувствовал, как в его щуплой мальчишечьей груди томятся теперь два сердца, две нежные тоски. Он с этим боролся и рассудил, что по всем законам справедливости преимущественное право имеет более ранняя нежная тоска. Сделав над собой страшное усилие, Олег порвал, не читая, записку, которую со словами «позвони мне!» сунула ему девочка-гаврош во время прощального костра. Он ведь не знал еще, что Шура уже уехала в Кустанай и никогда не вернется…

— С особым удовольствием я объявляю о возвращении Лилиан Палмер. Сегодня вечером она прочитает вам небольшой отрывок из Дэвида Герберта Лоуренса. Его Плач о навсегда потерянной Англии.

– А ты знаешь, что говорят про тебя наши девушки? – спросила Дашка.

Я сам уже начинал чувствовать себя навсегда потерянным. Глотнул скотча. Джордан поклонился и свалил. Если он ждал аплодисментов, пусть ждет дальше.

– Что?

– Что ты интересный мужчина, но очень скромный.

Аплодисментов не последовало.

– Да?

– Да.

Появилась она. Одетая во что-то вроде тонкого сари. Я четко видел ее буфера. Склонила голову. Медленно начала:

Первые месяцы Башмаков получал небольшую зарплату, зато когда кончился испытательный срок, его благосостояние резко возросло. Это была хитрая система: в рублях он продолжал получать все то же невеликое жалованье, но одновременно ему на счет переводилась серьезная сумма в долларах – проценты с кредита, который он якобы взял у своего банка и тут же положил в свой же банк.

– Как это? – спросил он Гену.

— И это Англия, о мой Бог, она разбивает мне сердце. О эта Англия, о эти стрельчатые окна, вязы, о это прошлое — великое прошлое, разрушающееся не от силы наливающихся соком бутонов, но от гнета иссушенных листьев. О нет, я этого не вынесу. И суровая зима ожидает нас, когда все видения исчезнут и все воспоминания умрут. Я не вынесу этого, о мое прошлое, исчезающий, гибнущий, ускользающий берег — такой величественный и такой необъятный.

– Кровушка. Заводи фляжку!

Я выключился. И даже как будто немного вздремнул. Бутыль «Джонни Уокера» стремительно пустела. Наконец представление закончилось. Я встал, пошатываясь, и крикнул:

В субботу Катя повезла мужа в Лужники и, вопреки своему обычаю, не торгуясь, купила ему два итальянских костюма – темно-серый и синий, хорошие немецкие ботинки, несколько рубашек. А на зиму – длиннополую турецкую дубленку, продававшуюся с фантастической летней скидкой. В довершение всего Дашка с премии подарила отцу большой флакон одеколона «Хьюго Босс».

Bravo

– М-да, Тунеядыч, тебя теперь и на улицу выпускать опасно! – пророчески пошутила Катя.

Magnifique

Когда в понедельник утром Башмаков вошел в лифт, он почувствовал себя в своей стае: ни в костюмном, ни в галстучном, ни в одеколонном смысле он уже не отличался от остальных, вызывая тем самым заинтересованные взоры банковчанок.

Эй, красные, вперед!

«Странный мир, – грустно подумал он. – Чтобы тебя заметили, нужно стать таким, как все…»

Следующее, что я помню: я на сцене, срываю с Лилиан одежду. Это было

Игнашечкин, увидев сослуживца в новом прикиде, даже присвистнул. И шумно втянул воздух.

– Ого! Том, определи!

потно

– «Хьюго Босс», – угадала с первой попытки Гранатуллина. – Настоящий!

– Верно.

громко

– Что ты! Саидовна не только фальшивые доллары ловит. Любой левый парфюм отсекает!

В тот же день Башмакова вызвал Корсаков и сообщил, что с завтрашнего дня ему надлежит отправляться на двухнедельные курсы при процессинговой компании «Юнион-кард». Его задача – как следует разобраться во всем и по возвращении дать рекомендации, какие банкоматы следует закупить.

яростно.

Две недели Башмаков слушал лекции, изучал типы банкоматов, их устройство, оказавшееся и в самом деле довольно простым в сравнении с теми агрегатами, которые изобретали и испытывали в «Альдебаране». Группа была небольшая, человек пятнадцать, в основном мужчины средних лет. Во время обеда кто-то из них, вертя в пальцах вилку из необычайно легкого сплава, обронил слово «конверсия». И по тяжкому вздоху, вознесшемуся от стола, Башмаков сделал заключение: у всех этих мужиков судьба примерно такая же, как и у него…

Смутно помню, как она впилась зубами в мою шею и как я зарычал:

Выйдя после курсов на работу, он, даже не заходя в свою комнату, отправился прямиком к Корсакову и обстоятельно, с подробными техническими и сервисными характеристиками, доложил: из тех аппаратов, что предлагают банку, больше всего подходит «Сименс». Отличное соотношение «цена-качество», четыре кассеты, бронированный корпус. А вот «Оливетти» брать не стоит. Дороговато для такого качества, всего две кассеты, слабенький корпус. Нужно дополнительно сигнализацию устанавливать…

— Ты гребаная вампирша!

– Да, пожалуй, вы правы, – согласился Корсаков, поскребывая ногтем лысинный глянец. – Я вижу, вы серьезно поработали на курсах. Но, к сожалению, мы уже купили шесть «Оливетти»…

Когда все кончилось, я лежал на спине и пытался вздохнуть. Она сказала:

– Как? – оторопел Башмаков.

— Могу ли я сделать вывод, что тебе понравилось мое исполнение?

– Олег Трудович, вы опытный человек и должны понимать, что механизм принятия решений иногда работает не так, как нам того хочется. Но трагедии из этого делать не надо. Жизнь продолжается. Идите работайте!

Которое из двух?

В коридоре Башмаков увидел мчащегося животом вперед Игнашечкина. Гена часто опаздывал на работу и как-то за кофе грустно поведал Башмакову о том, что вечерами он приходит из банка поздно, вымотанный, поэтому супружеские обязанности (а жена у него переводчица с немецкого и работает на дому) выполняет по утрам, вместо зарядки. Женился Гена года три назад вторым браком, супруга моложе его на десять лет и чрезвычайно требовательно относится к половой версии семейной жизни. И когда она говорит ему «нох айн маль!» – Гена на работу опаздывает.

Я свернулся калачиком и вырубился.



– Меня не искали? – спросил Игнашечкин, переводя дух.

Кто-то тряс меня, и я пытался его оттолкнуть.

Наконец я сел. Надо мной стоял Джордан; он сказал:

– Не знаю, – покачал головой Башмаков. – Нох айн маль?

— Тебе нужно кое на что взглянуть.

— Сейчас?

– И нох, и айн, и маль, – махнул рукой Гена. – Ты чего такой кислый?

Попытался рассмотреть, который час. Это стоило больших усилий.

Три сорок пять.

— Господи, — простонал я, — это не может подождать?

– Они купили «Оливетти».

— Это абсолютно необходимо. Я жду тебя на кухне.

Я тряхнул головой. Зря я это сделал. Она просто завопила от боли. Не говоря уже о бурлящем желудке. Джордан подошел к двери, сказал:

– Конечно. А ты как думал?

— И неплохо бы вам одеться.

Разламываясь от боли, я натянул джинсы и измятую белую рубашку. Потом меня вырвало.

– Что значит – конечно? «Сименс» лучше!

Джордан держал фонарь и смотрел на меня. Кивнул и пошел вперед. Стояла беспросветная черная ночь. Джордан прошел по газону и остановился у вяза. Подождал, когда я подойду. Сказал:

— Ты готов?

– Бедный наивный чукотский юноша! Вношу ясность. Корсаков был категорически против «Оливетти». Но у Малевича есть брат, а у брата есть фирма «Банкос», а у фирмы «Банкос» на складе завалялись старые, на хрен никому не нужные «Оливетти»… Понял? И почти вся техника к нам идет через фирму «Банкос». Знаешь, как ее у нас зовут?

— К чему?

– Как?

Он направил яркий луч света на ветви. На толстом суке висел Билли Нортон. На месте паха чернела громадная дыра. Я пробормотал:

– «Банкосос».

— Господи Иисусе.

– А Юнаков?

Упал на колени и начал блевать. Джордан выключил фонарь.

– Что Юнаков? У нас в банке, как во всей России, президент пьет, а челядь ворует. Да плюнь ты – твои, что ли, деньги? Пойдем лучше – кофейку, а то я что-то перенохайнмальничал сегодня…

Тихо спросил:

– А Корсаков?

— Твой друг?

— Да.

– А что Корсаков? Он мужик нормальный. Но у него тоже фляжечка в кармане. Поэтому помалкивай! Знаешь, как Заратустра говорил?

Он достал маленькую фляжку и пачку сигарет. Зажег одну, протянул мне. Отвинтил крышку с фляжки, дал фляжку мне. Я выпил всё, он сказал:

— Бренди с портвейном.

– Как?

Когда эта смесь упала мне в желудок, он попытался все извергнуть обратно, но потом предпочел этого не делать и успокоился. Я смог закурить.

Постарался не смотреть на Билли. Джордан спросил:

— Ты заметил, что у него с рукой?

– Возделывай свой садик – и мимо тебя пронесут труп председателя колхоза! Ага? Пошли по кофеям!

— Что?.. Нет.

— На правой руке нет пальцев, это как подпись.

– Я уже пил сегодня…

— Что?

— Vosnok. Восточноевропейский эскадрон смерти. С тех пор как подняли железный занавес, они остались без работы. Лондон привлекает хищников.

Когда Олег Трудович открыл дверь своей комнаты, то обнаружил за пустовавшим прежде столом темноволосую смуглолицую девушку в белом костюме с маленьким алым шелковым галстучком. Первое, что бросилось ему в глаза, – ее брови, очень черные, очень густые, сросшиеся на переносице и хищно красивые. Увидав Башмакова, она как-то странно улыбнулась. Смысл этой улыбки стал понятен ему много позже.

— Керковян!

Джордан кивнул и добавил:

– Здравствуйте, меня зовут Олег Трудович.

— Полагаю, обойдемся без полиции.

– Да, Тамара мне говорила, что у вас необычное отчество. Меня зовут Вета. – Она внимательно посмотрела на него черными, без зрачков, глазами.

— Я буду очень признателен.

– Да, мне говорили, что вас зовут Вета…



Мы зарыли его за домом. Работа была тяжелая — по крайней мере, для меня. Похмелье не очень ладит с лопатой. Я весь обливался потом. К тому же я был босой, а земля была как трясина. Джордан копал в хорошем темпе. Я сказал:

– А что вам еще про меня говорили?

— Похоже, ты и раньше это делал.

– Что вы болели…

— Много раз, — подтвердил он.

– А про то, что я пыталась покончить с собой, вам не говорили?

У меня не было с собой бутылки, чтобы спросить его, имеет ли он в виду «в этом месте». О каких-то вещах лучше помалкивать. Когда мы закончили, Джордан спросил:

— Хочешь сказать последнее слово?

28

Какая-то часть меня хотела завопить: «Скатертью дорожка!» Я кивнул и сказал:

— Прощай… Билли.

Телефон едва успел тренькнуть, а эскейпер уже сорвал трубку и услышал гундосое старческое дребезжание:

Джордану этого показалось вполне достаточно. Он пошел к дому. Я за ним. После меня на кухне остались грязные следы моих ног. Я сказал:

— Прошу прощения.

Он достал один из своих пакетиков с порошком и начал смешивать оздоровительный эликсир. Мой мозг перешел в состояние свободного падения.

– Алло, это дедушка?



В тюрьме ты никого не просишь об одолжении и никому его не делаешь. Иначе ты подвергнешь себя опасности. Я нарушил это правило только однажды. Ради парня по имени Крейг. Я прикрыл его, когда он растерялся. Потом он всегда садился есть рядом со мной. И даже предлагал мне свой десерт.

– Какой еще дедушка?



Его брат был копом. Не обычной грязью, а заслуженным детективом, который поймал больше растлителей детей, чем Эндрю Уокс. Но в конце концов бездна взглянула и на него. Однажды ночью, крепко напившись, он обнаружил, что крадется за ребенком. Он стряхнул наваждение, немедленно вернулся домой и застрелился. Только Крейг знал причину самоубийства. Для остальных полицейских детектив остался героем и просто «закусил» пистолетом. Крейг поднял взгляд от своей жратвы и посмотрел мне прямо в глаза. Заключенные никогда так не делают, если у них нет с собой ножа или куска трубы для уверенности.

– Это дедушка Олег?

— Суть этой истории в том, что я избегаю проявлять слишком большое рвение. И когда тюремная братва гоняется за петухами, я воздерживаюсь.

Я понял намек. Несколько дней тюрьма кипела яростью. Кульминацией обычно становилась охота на сексуальных извращенцев.

– Кто вам нужен? – разозлился Башмаков.

Я сказал:

— Я не буду гулять на этой вечеринке.

– Ты мне, гросфатер, и нужен! – раздался отчетливый голос Игнашечкина. – Внучка у тебя родилась! А счастливый отец не может дозвониться ни до бабушки, ни до дедушки… Бабушки в школе нет, а дедушки ни на работе, ни дома! Ты от кого прячешься, Штирлиц?

Глядя на меня в упор, он сказал:

— Самоуверенность очень заразна. Людей за это убивают.

– В каком смысле? Не прячусь… Но у Дашки же только семь месяцев…

Я не спорил. Он просто вернул свой долг.

– Ну не знаю, не знаю. Сказано передать – внучка. Ждут от тебя звонка. Зять сидит и ждет. С тебя три бутылки водки и ликер «Айриш-крим» – Тамаре Саидовне. Ну, ты попал, дедушка! Пока!

Башмаков нашел в семейной затрепанной книжке телефон, вписанный туда четким учительским Катиным почерком. По автомату номер не набирался, срывался на второй цифре. Башмаков растерянно заказал разговор по срочному тарифу. Обещали дать через пятнадцать минут.

«Вот тебе, дедушка, и “Суперпрегновитон”, – горько подумал Башмаков. – Как же так? Два месяца не доносила. Не удержала! Вся в Катьку – неудержливая какая-то…» Дашка выскочила замуж стремительно. Дело было так. Однажды летом, являясь уже благополучным сотрудником «Лось-банка», Олег Трудович с балкона наблюдал, как парень из соседнего подъезда отрабатывает теннисные удары о стену котельной. Бил парень неправильно, стоя на прямых ногах и подправляя движение ракетки кистью. Башмаков, сам в большой теннис никогда не игравший, об этих тонкостях был осведомлен, потому что Дашка ходила на корт, арендованный банком. Как – то она зазвала с собой отца – посмотреть тренажерный зал, располагавшийся в том же спорткомплексе. Олег Трудович издали поглядел на стриженых бугаев, которые, выпучив глаза и багровея, лязгали никелированными рычагами, отрывая от пола полутонные тяжести, и решил, что с него достаточно оздоровительного бега да стареньких облупившихся гантелек. Он вернулся на корт и присел в кресле.

~~~

Дашка и длинная Валя, похожая на циркуль в юбочке, стояли возле специальной, размеченной белыми линиями стенки. Моложавый плечистый тренер с пышной, уложенной феном шевелюрой, довольно неодобрительно следил за тем, как девицы неловко всаживают мячи в стенку. Наконец он подошел почему-то к Дашке, хотя длинная Валя была еще неуклюжее, отобрал ракетку и принялся бить по мячу, объясняя:

ДЖОРДАН ПИХНУЛ МЕНЯ ЛОКТЕМ, протянул кружку и сказал:

— Пей.

– Смотрите еще раз. Внимательно. Ноги обязательно при ударе сгибаем! Вот та-ак! Рука прямая, ракетка в руке под прямым углом. Вот та-ак! Кисть абсолютно неподвижна. Вот та-ак!

Я выпил.

Черт, вот это то, что надо. Все прямо запело кругом, а система моя стала почти новой. Джордан спросил:

– А вот Беккер… – пискнула Валя.

— Что будешь делать с этим Керковяном?

— Найду его.

– Когда будете играть, как Беккер, тогда хоть зубами ракетку держите!

— Так.

Я замешкался, но он ждал. Я прибавил:

И в этот момент вошла смуглоногая Вета. Она была в белом теннисном наряде, похожем на тунику. Схваченные белой повязкой, рассыпанные по плечам черные волосы искрились. Боже, что тут произошло с тренером! Он весь льстиво изогнулся, кокетливо поправил укладку и кинулся к Вете, как учитель танцев к наследнице престола:

— Потом убью.

— Тебе будет нужна помощь.

– Веточка, держу корт специально для вас!

— Это не твои разборки.

Он скрестил руки, сказал:

Дашка с Валей переметнулись ядовитыми секретарскими улыбками, повернулись к стене и забарабанили мячами со всей силы. Вета расчехлила розовую ракетку и увидела Башмакова:

— Человек приходит на мою землю, вешает труп напротив моего окна, и ты думаешь, я подставлю другую щеку?

– Олег Трудович, а вы в теннис не играете?

— А кто будет за актрисой присматривать, если нас обоих замочат?

– Нет, к сожалению.

— Я все предусмотрел.

– Хотите научиться?

– Мне уже поздно.

Я поднялся, сказал:

– Вам? – Она засмеялась. – У вас еще все впереди!

Дашка, услышав это, как-то странно посмотрела сначала на отца, потом на Вету. А ведь между ним и Ветой тогда еще ничего не было, ничего, кроме разговора в галерее над дилингом. Ничего, кроме печального рассказа, после которого Олег Трудович погладил ее смуглую руку и вместо чего-то умного, достойного зрелого мужчины, отлепил любимую присказку тещи Зинаиды Ивановны:

— О\'кей… поохотимся.

– Перемелется – мука будет…

— У тебя есть оружие?

И все.

— Есть… а у тебя?

Башмаков сидел в кресле и смотрел, как Вета, отведя ракетку, стремительно убегает от своих развевающихся черных волос, как она мелкими изящными шагами настигает желтый, похожий на цыпленка мяч и, звонко цокнув, отправляет его через сетку, а потом замирает, полуприсев, в ожидании ответного удара… Олег Трудович и помыслить тогда не мог, что пройдет не так уж много времени, и юная Вета, закусив губу и зажмурившись, будет выгарцовывать на нем, Башмакове, свои первые женские восторги.

Он улыбнулся. В этой улыбке не было и тени веселья.

За ужином проинформированная Катя заметила:

– Во времена нашей с тобой юности, Тапочкин, молоденькие девочки приглашали мужчин на белый танец. А теперь, значит, приглашают на теннис? Хочешь заняться теннисом?

Я включил радио, чтобы побыстрее заснуть. «Дар Стрэйтс» что-то гитарили со словами про Дикси, полными угрозы. Хотелось верить, что этот Хренковян тоже слушает.

В этой фразе уместилось каким-то третьим смыслом все – и не забытая до сих пор Нина Андреевна, и постельно-бытовые конфузы, накопившиеся за столько лет совместной жизни, и многое другое.

На следующий день Д жордан устроил проверку. С использованием моей машины. Он сказал:

– Да ну тебя! Я бегом занимаюсь, – отмахнулся Башмаков.

— Подходи к машине так, будто что-то подозреваешь, заднее сиденье проверяй внимательно.

– Правильно, – кивнула Катя.

Я так и сделал. Попробовал открыть дверь, но она не открылась. Заглянул в окно. Рассмотрел только смятое одеяло на полу и пустые кресла. Я постучал по стеклу, одеяло откинулось, и появился Джордан. Я удивился:

Конечно, останься Дашка в банке, не было бы никакого романа с Ветой и никаких сборов на Кипр. Не было бы и быть не могло.

— Как ты смог стать таким маленьким?

Но!

Он невесело улыбнулся:

Дашка стремительно вышла замуж.

— Годы службы.

— Не могу не спросить очевидное. Почему дверь не открылась?

Итак, Олег Трудович, стоя на балконе и наблюдая соседского парня, бьющего теннисным мячом о стенку котельной, сначала почуял табачное веяние с завьяловского балкона, а потом услыхал мужские голоса.

— Это старая машина, открывается только передняя дверь.

– Значит, во Владик? – спросил голос Анатолича.

— И он в это поверит?

– Во Владик, – ответил другой голос, молодой и звонкий.

— Лучше, чтобы поверил.

– Это хорошо. Смолоду лучше помотаться, а потом, когда детишки пойдут…