– Пожалуй, я предпочел бы доказать вам свою правоту. Боюсь, что роль мученика мне не подходит.

– Так я и думал.

– Феликс! – крикнул Мордан некоторое время спустя. – Похоже, они стали намеренно провоцировать наш огонь. То, во что я стрелял последний раз, определенно не было лицом.

– Полагаю, вы правы. Последние раза два я не мог промахнуться.

– Сколько зарядов у вас осталось?

Азор положил мне на колени морду, я не шелохнулась, а потом осторожно опустила ладонь ему на голову. Может, сегодня он меня еще не сожрет?

— Почему вы так со мной? — У Реньки на глазах слезы. — Я ведь хочу вам добра…

Уля бросила на меня многозначительный взгляд, я вздохнула: мол, знаем-знаем, беременные женщины так чувствительны, просто кошмар. А уж до чего раздражительны!

— Я знаю, — погладила я Реню по плечу, — я же знаю…

Появился Ренин муж, обвел нас недружелюбным взглядом и кинулся целовать жену.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая? Ты нервничаешь? — подчеркнуто укоризненно глянул он на нас.

— Привет, котик, — сказала Реня. — Все в порядке, потрогай. — Она приложила его руку к своему животу, и лицо мужа просветлело.

Собственно говоря, они хорошо дополняли друг друга — Ренька сияла, а ее муж на глазах таял.

Уля подала мне знак, я встала, Азор зарычал, я сразу же послушно села.

— Хороший песик, — улыбнулся Ренин муж. — Куда это вы собрались? Давайте выпьем, поболтаем! Налить?

Я никуда не иду. Выпить? Непременно!

— Нам уже надо идти. — Уля выразительно посмотрела на меня.

— Никуда вам не надо, поможете нам выбрать имя для ребенка… правда, золотце?

— Ясное дело! — Ренька сложила руки на животе и улыбнулась, как Богородица на иконе. — Ну, наверное, вы не уйдете так сразу…

Я и с места никуда не двинусь. Ренькин муж, несмотря на Улины протесты, достал новые бокалы и налил какой-то пока не опробованный мной алкоголь, раздробил лед на мелкие кусочки, залил сиропом, добавил апельсиновый сок и дольку лимона — за уши не оттянешь!

В общем-то и Уля не так уж спешит…

— Мы подумываем о Марии… — Ренин супруг сел за стол, откинулся на стуле, закинув руки за шею.

— О Марии Магдалине, — вставила Ренька.

— Нет, просто о Марии, — поправил супруг.

— Но Марыся, Маня… так банально, — поморщилась Реня.

— Вот именно… — добавил он.

— А мне нравится Мария, — одобрила Уля. — А может быть, Мария-Антонина…

— Эта какая-то королева?

— Уля имеет в виду вашу дочку… — робко пояснила я.

— Откуда вы знаете, что у нас будет дочь? — спросил Ренин муж. — Мы не знаем. Да и знать не хотим.

— Антоний — красивое имя для мальчика, — вставила я. — Хотя, разумеется, самое красивое мужское имя — Адам.

— Вполне может быть, — любезно согласился Ренькин муж и поднял свой бокал, чтобы мы с ним чокнулись. Мы послушно присоединились — коктейль потрясающий.

— Никаких «может быть»! — возразила Ренька. — Дело не в том, что может быть, а в том, что должно быть так, как мы захотим!

— Так и будет. — Уля отпила свой коктейль, и я заметила, что он ей понравился, как и мне.

— Меня очень даже устраивает Антоний, — сказал Ренин супруг, и я заметила, как Реня вся сжалась и на глаза у нее навернулись слезы.

Гамильтону не надо было считать – он знал, и это его беспокоило. Когда он отправился в Дом Волчицы, у него было четыре обоймы – три в гнездах пояса и одна в пистолете. Сейчас в пистолете была последняя, и он уже успел сделать два выстрела. Феликс поднял руку с растопыренными пальцами.

Муж мигом ее обнял и прижал к себе. А у меня словно мурашки побежали по спине… Адасик, прижмешь ли ты меня еще когда-нибудь?

– А у вас?

— Что случилось, дорогая? Что-нибудь болит?

– Примерно столько же. А ведь мог я за время этого спарринга использовать не больше половины заряда… – какое-то мгновение Арбитр размышлял. – Прикройте обе двери, Феликс.

— Не болит… Ты говорил, что тебе все равно, кто у меня родится, а теперь хочешь мальчика…

Он быстро пополз по платформе туда, где женщины охраняли заднюю дверь.

— Я не хочу мальчика! — вырвалось у него, и он погладил жену по плечу, мы с Улей переглянулись и опорожнили свои стаканы.

Марта услышала его и обернулась.

— Почему ты не хочешь мальчика? А что, если родится мальчик? Почему тебе больше хочется девочку?.. — захлюпала носом Ренька.

– Взгляните, шеф, – она протянула Мордану левую руку – две первых фаланги указательного пальца и кончик большого были срезаны и прижжены. – Вот беда, – пожаловалась она, – я никогда уже не смогу оперировать…

Мы с Улей поднялись. Ренькин супруг вскочил:

– Оперировать могут и ассистенты. Важна голова.

— Не надо никуда уходить. Разве вы не видите, что мое золотце это нервирует? Садитесь, я налью.

– Много вы в этом понимаете. Все они неуклюжие. Чудо еще, что одеваться сами умеют.

Он взял наши бокалы и снова наполнил их доверху, а у меня все закружилось перед глазами, как будто бы я неслась на карусели. Впервые после того письма мне сделалось так легко.

– Виноват. Сколько зарядов у вас осталось?

— Дорогая, я же говорил тебе, что буду счастлив, если ребенок будет здоровый… а родится мальчик или девочка… мне действительно все равно.

Картина и здесь была не лучше. Прежде всего, дамский бластер Филлис был всего на двадцать разрядов. Излучатели Мордана и Монро-Альфы были на пятьдесят, но отобранное у Клиффорда оружие израсходовало уже почти весь заряд. После того как Марта была ранена, Филлис отобрала у нее излучатель, чтобы воспользоваться им, когда боезапас ее собственного окончательно иссякнет. Мордан посоветовал ей стрелять поэкономнее и вернулся на свой пост.

— А может, Бася? — успокоилась Реня.

Я выпила залпом стакан, и жизнь показалась мне намного проще. Всего лишь пару недель. Время так быстро летит! И глазом моргнуть не успеешь, как будет апрель.

– Что-нибудь произошло? – поинтересовался он у Феликса.

— Бася мужественная, — согласилась Уля, — как Бася Володыевская [33].

— Учитывая, что до замужества у нее была другая фамилия, — пояснила я. — Не Володыевская, а Езерковская.

– Нет. А там?

— Но имя-то было то же самое, — метнула на меня ехидный взгляд Уля.

Арбитр рассказал ему. Гамильтон присвистнул, не сводя глаз с дверей.

— Имя — да, а фамилия — нет.

– Клод?

— Мы же не фамилию выбираем, — мягко объяснила мне Уля.

– Да, Феликс?

— А откуда ты знаешь, что будет девочка? Девушки, а как вы себя чувствовали во время беременности? — Ренькин муж с неподдельным интересом посмотрел на нас. — Что вы ели? Больше острого или больше сладкого?

– Как вы думаете, выберемся мы отсюда?

Мне и не вспомнить, что я ела почти двадцать лет назад. Селедку, наверное, но зато в сладком виде. А это острая или сладкая еда? У Ули тоже одни дочери, совсем как у меня; у меня тоже одни дочери, только в единственном числе, а у Ули в двойственном. Коктейль умопомрачительно хорош, Ренин муж очень внимательно вглядывался в нас.

– Нет, Феликс.

—Ну?

– Хм-м-м… Ну что ж, это была отличная вечеринка. – Он помолчал и добавил: – Черт возьми, я не хочу умирать. По крайней мере – сейчас… Клод, мне тут пришла на ум еще одна шутка.

– Слушаю вас.

— Я, по-моему, ела смалец [34], больше всего любила смалец с лучком, но при этом со сладкими яблоками… — с трудом произнесла Уля. — И соленые огурцы… но только в самом начале. Правда, творожный пирог тоже неплохо у меня шел…

– Клод, в чем вы видите то единственное, что придает нашей жизни смысл… подлинный смысл?

– Это вопрос, – отозвался Мордан, – на который я все время пытался вам ответить.

— И родила дочерей… — прошептал Ренькин муж. А потом Реньке: — Ты тоже любишь пирожные… это к дочери… Бася? А может, что-нибудь пооригинальнее? Бланка? Клаудина? Мартина? А ты что ела? — Это уже мне.

– Нет, нет. Я имею в виду сам вопрос.

— Селедку, — ответила я и расхохоталась. — Много селедки, но в сладком виде…

– Тогда сформулируйте это почетче, – осторожно парировал Арбитр.

— Если селедка — то парень! — оживился будущий отец и опять схватил наши стаканы. — Значит, будет мальчик, потому что Реню все время тянет на китайскую кухню!

– Сейчас. Единственной подлинной основой нашего существования могло бы быть знание, точное знание того, что происходит с нами после смерти. Умираем ли мы полностью, умирая? Или нет?

Я не стала напоминать, что у меня после этой селедки родилась дочь — так они оба обрадовались. Мы снова чокнулись. Ренькин муж принес календарь.

– Хм-м-м… Даже если принять вашу точку зрения, то в чем же шутка?

— Это будет необычный ребенок, необычный, и у него должно быть необычное имя, — гордо заявил он. — Вы правы!

– Шутка разыгрывается за мой счет. Или, скорее, за счет моего ребенка. Через несколько минут я, возможно, узнаю ответ. Но он не узнает. Он лежит там, позади нас, спит в одном из морозильников. И у меня не будет ни малейшей возможности рассказать ему этот ответ. А ведь как раз ему-то и необходимо это знать. Разве это не забавно?

– Если в вашем понимании это шутка, то лучше уж занимайтесь салонными фокусами, Феликс.

Ничего подобного мы не говорили, но дружно закивали.

Гамильтон не без самодовольства пожал плечами.

– В некоторых кругах меня почитают заправским остряком, – похвалился он. – Иногда я сам поражаюсь… Идут!

Ренькина собака просто на глазах уменьшилась и уже нисколько не казалась страшной.

На этот раз атака была организованной, нападающие веером развернулись от обеих дверей. Несколько секунд и Феликс, и Мордан были очень заняты, потом все кончилось.

— Лукаш, — предложила я. — Красивое имя.

– Кто-нибудь прорвался? – осведомился Гамильтон.

Не стала говорить им, что самое красивое имя — Адам. Пусть Адамов не будет слишком много.

– Похоже, двое, – отозвался Мордан. – Прикройте лестницу, Феликс. Я буду отсюда следить за дверьми.

— А у меня был один знакомый Лукаш, и он был даже очень несимпатичный. Бросил жену. Знаешь, о ком я говорю? — Уля посмотрела на меня, а я не могла взять в толк, кого она имела в виду, но что же странного в том, что какой-то Лукаш когда-то бросил какую-то там жену?..

Арбитр не заботился о своей безопасности – такое решение было продиктовано тактикой. Глаз и рука Мордана были точны и быстры, но Гамильтон был моложе и сильнее. Лежа на животе, он наблюдал за лестницей – большая часть его тела была защищена при этом металлом платформы и стеллажей. С первым выстрелом Феликсу повезло – противник высунул голову, глядя в другую сторону. Феликс уложил его с дырой в затылке и оторванным лбом. Затем он поспешно сменил позицию. Однако пистолет его был пуст.

— Луций, Луций [35], — повторяла Ренька.

Второй противник быстро вскарабкался по лестнице. Феликс ударил его рукояткой пистолета и схватился врукопашную, стараясь вырвать бластер.

— Лукаш, — напомнила я, — я сказала — Лукаш, не Луций, а Лукаш.

Нападающий чуть было не стащил Гамильтона вниз, но тот изо всех сил рванул его голову назад; послышался хруст ломающейся кости, и мятежник обмяк.

— Акций, — опрометчиво вставила Уля. У нее слегка затуманился взгляд.

Гамильтон вернулся к Мордану.

— Отлично! — крикнул Ренькин муж. — Акций — необычное имя! А для девочки…

– Хорошо. Где оружие?

— Акция. — У меня немного заплетался язык, и я расхохоталась.

Феликс пожал плечами и развел руками.

— Акция — нет, но это уже неплохо, мы на правильном пути… ну?

Ренька напряженно всматривалась в нас.

– Два излучателя должны быть у подножия лестницы.

— Александра? — неуверенно предложила Уля.

— Якубовская [36]! — обрадовалась я.

– За ними вы спуститься все равно не успеете. Лучше оставайтесь здесь и возьмите бластер Марты.

— Э-э-э! — Ренин супруг презрительно махнул рукой. — Посмотрим дальше… — Он начал листать календарь. — Я так рад, что мы с вами вместе выбираем имя, потому что с золотцем мы уже пару раз поссорились, а теперь, похоже, благодаря вам придем к какому-нибудь консенсусу…

– Да, сэр.

— Мне надо уже идти, — решила я претворить в жизнь довольно смелый проект и заметила, что Уля была не против.

Гамильтон отполз назад, объяснил, что ему нужен бластер, и посоветовал Марте укрыться между стеллажей. Та запротестовала.

— Ну тогда на посошок! — крикнул Ренькин муж. — Чтобы нам лучше думалось!

– Приказ шефа, – не моргнув глазом соврал Гамильтон и повернулся к Филлис: – Как дела, малышка?

Уля потянулась за стаканом. Боюсь, завтра мне грозит жуткий отходняк, но я тоже взяла свой стакан, потому что жизнь так прекрасна, когда выбираешь имя для ребенка, а бокал непрерывно наполняется и наполняется.

– В порядке.

— Анна, Марта, Катажина, Юзефина… — Уля смаковала содержимое стакана.

— Марта когда-то увела у Кинги мужа, помнишь, сучка еще та! — Я вдруг вспомнила, как страдала Кинга, и мне перестало нравиться имя Марта.

— Но ты ведь дружишь с Мартой… ну… с той… ты с ней училась в одной школе. — Уля — моя память, и я ей благодарна за это.

– Держи нос повыше, а голову пониже.

— Марта! Конечно! Совсем забыла! Но это другая Марта! Марта — отличная девушка! — быстро исправилась я. — Но можно назвать Боженой, Ядвигой.

Гамильтон взглянул на счетчики обоих излучателей – в них оставался одинаковый заряд. Опустив в кобуру оружие Монро-Альфы и быстро взглянув на дверь, которую охраняла Филлис, он взял ее за подбородок, повернул к себе лицом и торопливо поцеловал.

— Боженой — нет. Божена когда-то надула меня с подвесной полкой к буфету, — нахмурилась Уля. — Сказала нам, что в ней нет жучка, и мы с Кшисем на себе волокли эту полку, а потом оказалось, что она вся изъедена короедом.

– На память, – сказал он и сразу же отвернулся. За это время Мордан не заметил никакой активности со стороны противника.

— А Ядвига? — спросила я с любопытством.

– Но она непременно проявится, – добавил Арбитр. – Мы вынуждены экономить заряды, и скоро они это поймут.

— А Ядвига умерла молодой и лежит в Вавеле [37]. Лучше не брать имена тех, кто рано умер, — с серьезным видом сказала Уля.

Реня и ее супруг посмотрели на нас с укоризной:

Ожидание казалось бесконечным. Оба угрюмо воздерживались от стрельбы по целям, которые им услужливо предлагались.

– Думаю, – заметил наконец Мордан, – стоит израсходовать в следующий раз один заряд – это может дать нам еще некоторую отсрочку.

— Перестаньте валять дурака, вы что, в самом деле не знаете никаких оригинальных имен?

– Уж не посетила ли вас бредовая мысль, будто мы все-таки сможем выкарабкаться? Я начинаю подозревать, что блюстители и не догадываются о нападении на Клинику.

— А вы хотите иметь дома какую-нибудь Пенелопу? — опрометчиво обмолвилась я и увидела сначала вытянутые физиономии, а потом восторженные лица хозяев самого маленького и самого дружелюбного ротвейлера в мире. Ренькин муж чмокнул меня в темечко, а его супруга погладила меня по руке:

– Может, вы и правы. Но мы все равно будем держаться.

— Юдита, ты — чудо! Пенелопа! Мне бы и в голову не пришло! Пенелопа!!!

– Разумеется.

Отлично! Поппи, По, Лопи, Ло. Сколько возможностей!

Скоро перед ними появилась цель – и достаточно четкая, чтобы понять, что это человек, а не муляж. Мордан достал его лучом. Человек упал на видном месте, однако, экономя заряды, осажденные позволили ему беспрепятственно уползти.

Я встала, наверное, уже в десятый раз за этот вечер и кивнула Уле. Ноги были как ватные. Уля поцеловала Реньку, я поцеловала Реньку, Ренькин супруг поцеловал Реньку и меня, и Улю, Ренька поцеловала мужа, потом меня, потом Улю и еще раз мужа, я с минуту раздумывала, не поцеловать ли мне и ротвейлера, вряд ли такой случай еще когда-либо представится, но Уля по инерции поцеловала меня, и хозяева проводили нас до ворот.

– Послушайте, Клод, – Гамильтон коротко взглянул на Арбитра, – а ведь стоило бы постараться выяснить наконец, что же происходит, когда гаснет свет. Почему никто не взялся за это всерьез?

— Акций и Пенелопа! Вы настоящие подруги! — Они по очереди обняли нас, и мы с Улей двинулись по темной дороге к нашим домам.

– Религия занимается. И философия.

Нас окутала тишина, месяц выглянул из-за туч, вокруг стояла совершенно неземная красота, правда, передо мной белела тройная дорога.

– Я не это имею в виду. Этим следует заняться, как и любой… – он остановился. – Вам не кажется, что чем-то пахнет?

— Будет полнолуние, — прошептала Уля. — Взгляни.

– Неуверен… – Мордан потянул воздух носом. – На что похож запах?

Я подняла голову и, увидев неполную луну, вспомнила, чему Уля меня учила, когда я только здесь поселилась: если луна больше похожа на букву С, значит, идет на убыль, то есть это новолуние, если на букву Р — значит, растет, иначе говоря, приближается к полнолунию. В тот момент над нами висела располневшая Р. Мы спокойно шли, отбрасывая себе под ноги тень.

– Сладковатый… Он… – Неожиданно Феликс ощутил головокружение – ничего подобного прежде он никогда не испытывал. Он увидел двух Морданов разом. – Газ, – догадался он, – они до нас добрались. Пока, дружище.

— Увидеть лунную тень — это к счастью, — уверенным тоном сказала я, хотя язык у меня заплетался.

Он попытался добраться до прохода, в котором дежурила Филлис, но сумел сделать лишь несколько неуверенных движений и, растянувшись, остался лежать ничком.

— Откуда ты знаешь? — полюбопытствовала Уля. Она тоже еле ворочала языком.

— Оттуда, — объяснила я, и нас это рассмешило. Мы хохотали во все горло, свежий воздух проникал глубоко.

Глава 10

— Ютка!



— Что? — спросила я, икая.

— Это я придумала — Акция?

«…единственная игра в городе»

— Ну! — обрадовалась я. — Я сама слышала!

— Зато ты — Пенелопу! Ты лучше… только знаешь что?

Быть мертвым оказалось приятно. Приятно и спокойно – без скуки. Но немножко одиноко. Гамильтону недоставало остальных – безмятежного Мордана, отважной Филлис, Клиффа с его застывшим лицом. И еще того забавного маленького человечка, трогательного владельца бара «Млечный путь». Как же его звали?

—Что?

Херби? Герберт? Что-то вроде этого… Гамильтон отчетливо представлял себе его лицо, однако имена без слов приобретали совсем иной вкус. Почему он назвал того человека Гербертом?

— Ты не говори никому, ладно? Давай никому не будем говорить, что это наша идея…

Неважно. В следующий раз он не изберет своим делом математику. Математика – материя скучная и безвкусная. Теория игр… Любую игру всегда можно прервать. Какой в ней интерес, если результат заранее известен? Однажды он изобрел подобную игру, назвав ее «Тщетность» – играя как угодно, вы были изначально обречены на выигрыш. Нет, это был вовсе не он, а игрок по имени Гамильтон. Сам он не Гамильтон – по крайней мере, в этой игре. Он генетик – вот здорово: игра в игре! Меняйте правила по ходу игры. Двигайте игроков по кругу. Обманывайте сами себя.

Мы торжественно поклялись друг другу никому не говорить. Конечно, кроме Кшисика. И Адама, которому я немедленно обо всем напишу. И о том, что я не ездила к брату на Рождество, что я это все придумала, потому что я его очень-очень, ну больше всех на свете люблю, и напишу, чтобы он поскорее возвращался и уже ни о чем не думал, потому что стоит красивая зима и я без него мерзну, вернее, мы с Борисом. И что Борис уже старенький и его нельзя так надолго оставлять, даже если уезжаешь в Америку. Так и напишу, и что на карусели мне очень хорошо.

«Закройте глаза и не подглядывайте, а я вам что-то дам – и это будет сюрприз!»

Но, кроме них, мы никому и никогда не признаемся. Мы пообещали друг другу, и я ужасно радовалась тому, что стояла такая красивая ночь, что уже не было дождя, и какое счастье, что моя интуиция толкнула меня провести этот вечер с Улей у Реньки и я была не одна. Женщинам иногда надо проводить время вместе. Тогда даже присутствие мужчины им не мешает.

Сюрприз – вот суть игры. Вы запираете собственную память на ключ и обещаете не подглядывать, а потом разыгрываете вами избранную часть, подчиняясь правилам, определенным для данного игрока. Временами, правда, сюрпризы могут оказаться страшненькими – очень неприятно, например, когда тебе отжигают пальцы.

А все-таки из всех мужских имен самое замечательное в мире — Адам.

Нет! Эту позицию проиграл вовсе не он. Это был автомат – некоторые роли должны быть отведены автоматам. Именно автомату он отжег пальцы, хотя в свое время это и показалось ему реальностью.

ЧИСТОСЕРДЕЧНОЕ РАСКАЯНИЕ

При пробуждении так бывало всегда. Всякий раз трудновато было вспомнить, какую из ролей ты играл – забывая, что играл все. Ну что ж, это была игра – единственная игра в городе, и больше заняться было нечем. Что он мог поделать, если игра была жульничеством? Но в следующий раз он придумает другую игру. В следующий раз…

Я еду в командировку в Калинине, оттуда надо привезти отличный материал о жизни местных женщин после закрытия хлопчатобумажного комбината. Текст должен быть оптимистичный, сказал мне Главный. О том, как новая реальность повлияла на женщин, как они сами начали распоряжаться своей судьбой, стали независимыми. Живут с поднятой головой, полны замыслов и т.д.

Глаза его не действовали. Они были открыты – но увидеть он ничего не мог.

Чертовски странно – явно какая-то ошибка…

— Пани Юдита, у вас это прекрасно получится. — Главный, наверное, пребывал в депрессии. — Это социальный заказ, — добавил он, заметив мой невыразительный взгляд. — У вас там запланирована встреча с… — он протянул мне адрес и фамилию, — и вы подробно все опишите.

– Эй! Что тут происходит?

Поезд в Калинице был один, хотя еще три года назад курсировали два, поскольку город немаленький. Я прибыла туда днем, за три часа до встречи с пани Табловской. Прогулялась по центру. Цены после столичных показались до смешного низкими, время тянулось неумолимо медленно. Когда я проходила мимо парикмахерской, что-то дернуло меня туда зайти.

Это был его собственный голос. Он сел – и с лица упала повязка. Все вокруг было таким ярким, что стало больно глазам.

Парикмахер, человек немолодой, ловко орудующий ножницами, вначале поинтересовался, кто последний раз колдовал на моей голове, потом пооткровенничал о своей семейной жизни, после чего осведомился, чем занимаюсь я.

– В чем дело, Феликс?

— Пишу, — был мой ответ.

Повернувшись на голос, Гамильтон попытался сфокусировать слезящиеся от рези глаза. В нескольких футах от него лежал Мордан. О чем это он хотел у Мордана спросить? Как-то вылетело из головы…

— Ну что ж, каждый трудится в меру своих возможностей, — тяжело вздохнул он, а вздохнув, философски изрек, глядя на себя в зеркало: — Профессия — дело важное. Очень важное.

– Не могу сказать, чтобы я хорошо себя чувствовал, Клод. Как долго мы были мертвы?

Я проявила интерес, соответствующий значимости момента, — издала полное понимания покашливание, но парикмахер тут же добавил:

– Вы не мертвы. Вы просто немного больны. Это пройдет.

— Профессия важна в семейной жизни.

– Болен? Это так называется?

По-моему, единственный профессиональный опыт, необходимый в семейной жизни, — это опыт любовных разочарований, а мне его не занимать, но парикмахер имел в виду другое.

– Да. Однажды и я болел – лет тридцать назад. Это было очень похоже.

— А как же! — махнул рукой он. — Надо знать, на ком жениться.

– А… – он все еще никак не мог вспомнить, о чем же хотел спросить Мордана. Между тем это было нечто важное – такое, чего Клод не мог не знать. Клод вообще знал все – ведь правила составлял он.

Это умозаключение мне показалось столь же серьезным, как и утверждение «Надо знать, за кого выходить замуж», и в знак согласия я закивала головой.

– Хотите узнать, что произошло? – поинтересовался Мордан.

— Не двигайтесь. Вы, наверное, и перед этим тоже двигались. — Мастер схватил мою голову и придержал. — И вот результат.

Может, он и хотел.

Я замерла.

– Они пустили газ, да? Потом я уже ничего не помню.

— Я что хочу сказать… ведь если у человека хорошая профессия, то, знаете, это неплохо.

А между тем там было нечто, о чем обязательно надо было вспомнить.

Я давно об этом знала.

– Газ действительно был пущен, только – блюстителями. Через систему кондиционирования воздуха. Нам повезло: никто не знал, что мы находимся внутри, в осаде, но, к счастью, они не были уверены, что весь персонал успел покинуть здание – иначе применили бы смертоносный газ.

— Вот взять хотя бы таксиста… у него нелегкая жизнь.

В голове у Гамильтона мало-помалу прояснялось. Он уже вспомнил сражение во всех деталях.

— Нелегкая, — поддакнула я, не шевеля головой. Что у таксиста нелегкая жизнь, я знала из прессы и из телепередач, но решила больше слушать и меньше говорить.

– Вот, значит, как? И сколько же их осталось? Скольких мы не смогли достать?

— Особенно если он женат.

– Точно не знаю, а выяснять, вероятно, уже поздно. Думаю, они все уже мертвы.

Особой связи между по-своему опасной и тяжелой работой женатого таксиста и неженатого я не видела, но на всякий случай согласилась.

– Мертвы? Но почему? Не сожгли же их, пока они лежали без сознания?

Ножницы повисли в воздухе.

– Нет… Но без немедленного введения противоядия этот газ тоже смертелен, а я опасаюсь, что врачи были слегка переутомлены. Во всяком случае, наших людей спасали первыми.

— Так вы знаете? — спросил мастер.

– Старый лицемер, – ухмыльнулся Гамильтон и вдруг спохватился: – Эй? А что с Филлис?

—Что?

— Как это что? — удивился он. — Вы не местная?

– С ней все в порядке – и с Мартой тоже. Я проверил, когда очнулся. Кстати, вы знаете, что храпите во сне?

— Нет.

— А-а, так вы ничего не знаете.

– Правда?

Он меня до того заинтриговал, что я принялась его расспрашивать, чтобы узнать, какие опасности таит в себе вождение такси, когда имеешь обручальное кольцо на безымянном пальце. Он рассказал мне следующую весьма поучительную историю.

– Неистово. Я слушал эту музыку больше часа. Должно быть, вы глотнули больше газа, чем я. Возможно, вы боролись…

Муж его сестры — таксист. У зятя — красивый новый «фиат» зеленого цвета, а работает он в корпорации X. Так вот, этот зять позвонил своей жене, что у него последняя ездка, дома он будет в начале двенадцатого — и пропал с концами. Жена пропавшего шофера в двенадцать ночи дозвонилась до сотрудниц корпорации X и сообщила, что муж исчез.

– Может быть. Не знаю. Кстати, где мы? Гамильтон скинул ноги с кровати и попытался встать – предприятие, оказавшееся не слишком благоразумным; он едва не упал навзничь.

Диспетчеры немедленно разослали сообщения всем такси в городе и в округе, что пропал водитель вместе с машиной.

– Ложитесь, – посоветовал Мордан, – вам нельзя подниматься еще несколько часов.

– Пожалуй, вы правы, – согласился Гамильтон, снова откидываясь на подушки.

В эфире поднялся многоголосый шум, а таксисты начали следить за всеми зелеными «фиатами», которых опять же не так много в Калинине. В половине второго ночи коллеги запеленговали зеленый «фиат» у входа в мотель на окраине города. Поставили в известность полицию и друг друга, ворвались в гостиницу и застали коллегу с дамой, с которой он только что познакомился и которая совершенно не намеревалась нападать на него, а прямо-таки наоборот.

– Забавное ощущение: я думал, что вот-вот полечу.

Жена, она же сестра моего парикмахера, явилась сразу вслед за ними, водворив супруга вместе с машиной домой.

– Мы рядом с больницей Карстерса, во временной пристройке, – продолжал Мордан. – Естественно, сегодня здесь тесновато.

— Ну и как вам это нравится?

– Все кончилось? Мы победили?

— Неплохо вышло, — похвалила я, глянув на свою голову.

– Разумеется, победили. Я же говорил, что конечный результат не вызывал сомнений.

— Я не об этом, — с раздражением сказал цирюльник. — Я о сестре. И вы представляете — она еще хочет, чтобы он валялся у нее в ногах!

– Помню, но мне никогда не была понятна ваша уверенность.

Я молчала, потому что чистосердечное раскаяние и этом случае показалось мне поступком весьма уместным.

Прежде чем ответить, Мордан помолчал, размышляя.

— А ведь будь у него другая профессия, они бы его ни в жизнь не засекли. Да-да, врачу или еще кому жить гораздо легче. Жена устроила ему ужасную выволочку и еще заставляла просить прощения… Мне и то, кажись, проще.

– Вероятно, проще всего было бы сказать, что у них изначально отсутствовало главное слагаемое успеха. Их лидеры в большинстве своем – генетически скудные типы, у которых самомнение намного превосходит способности. Сомневаюсь, чтобы у кого-либо из них хватило воображения представить себе всю сложность управления обществом – даже таким мертворожденным, какое они мечтали создать.

Я вышла из парикмахерской и отправилась прямо на встречу с пани Табловской, которая должна была мне рассказать, как все изменилось к лучшему. Разумеется, она мне рассказала. И добавила, что сама переезжает в Щецин, потому что здесь нет перспектив.

– Говорили они так, словно во всем этом разбирались.

Вечернего поезда в столицу не было, и я была вынуждена переночевать в местной гостинице. Возвращаясь утром домой, я размышляла над опасностями, которые грозят таксистам. И пришла к выводу, что если бы я была мужчиной, то не хотела бы быть таксистом. А если бы я им была, то непременно кинулась бы в ноги…

– Без сомнения, – кивнул Мордан. – Это всеобщий недостаток, присущий расе с тех пор, как возникла социальная организация. Мелкий предприниматель считает свой крохотный бизнес делом столь же сложным и трудным, как управление всей страной. А значит, он воображает, что способен быть компетентным государственным деятелем, таким же как глава исполнительной власти. Забираясь в дебри истории, можно без колебаний утверждать, что многие крестьяне считали королевские обязанности пустячным делом, с которым они сами справились бы ничуть не хуже, выпади им такой шанс. Корни всего этого в недостатке воображения и великом самомнении.

Кто бы мог подумать!

– Никогда бы не подумал, что им не хватает воображения.

У моей мамы в ванной — лосьон моего отца. Когда я вошла туда второй раз, флакона уже не было. От комментариев я воздержалась, но что-то явно висело в воздухе. Я поняла теперь, что дело не во мне и Эксике, а в моих родителях. Приезд тети, однако, не прошел бесследно для всей нашей семьи! Она проделала огромную работу. Вот так штука! Есть все-таки на свете вещи, которые философам даже не снились!

– Между созидательным воображением и дикой, неуправляемой фантазией – огромная разница. Один – шизофреник, мегаломаньяк, неспособный отличить факт от фантазии, другой же – тупой и упрямый практик. Но как бы то ни было, факт остается фактом: среди заговорщиков не было ни одного компетентного ученого, ни единого синтетиста. Осмелюсь предсказать: разобрав их архивы, мы обнаружим, что почти никто – а может быть, и вообще никто – из мятежников никогда и ни в чем не достиг бы заметного успеха. Они могли добиться превосходства лишь над себе подобными.

И действительно, предчувствие меня не подвело. Перед самым Новым годом позвонила мама.

Гамильтон пришел к выводу, что и сам замечал нечто похожее. Заговорщики производили впечатление людей, которым всегда что-то мешало. Среди них ему не встретилось никого, кто представлял бы собой заметную фигуру вне «Клуба выживших». Зато уж в клубе они раздувались от самомнения, планировали то, решали это, рассуждали о великих делах, которые свершат, когда «возьмут власть». Мелочь они все – вот кто.

— Детка, я хотела тебя предупредить, — сказала она, — потому что ты в последнее время немного странно на все реагируешь. Отец, может быть, проведет у меня пару дней, он хочет немножко подремонтировать мою квартиру. Так что не удивляйся, что он здесь, если он вдруг подойдет к телефону или если ты ко мне заедешь. Пока.

Но что бы ни говорил Мордан, мелочь опасная. Полудурок может сжечь вас с таким же успехом, как и любой другой.

Затем мне позвонил отец.

– Еще не спите, Феликс?

— Доченька, я хотел тебе сказать на тот случай, если ты будешь звонить, что я пару дней проведу у твоей матери, потому что у меня дует из окон, ну просто невыносимо.

– Нет.

Я позвонила маме и сообщила, что у отца вроде бы дует из окон, а не то чтобы он затеял ремонт…

– Помните наш разговор во время осады?

— Именно поэтому и займется ремонтом, — обиженным тоном ответила моя мама. — Ты же не думаешь, что я тебя обманываю, правда? Он может пожить у меня, и я не обязана оправдываться, не так ли?

– М-м-м… да… полагаю, да.

Я посмеялась и быстро перезвонила отцу.