— Ты все уже решил, ведь так? От меня требуется лишь формальное согласие. Что ж, я согласна. Но при одном условии…
Морвен напрягся. Оказывается, он совсем не знал свою дочь.
— Говори… — тихо приказал он.
— Как я поняла из твоих слов, официальная помолвка приурочена к моему восемнадцатилетию. Так вот, оставшиеся до этого полтора года я буду учиться живописи. Профессионально. В Москве или в Петербурге, который Ленинград.
— В России, которая СССР? — подхватил Морвен, ожидавший чего угодно, только не этого. — Лиз, ты сошла с ума. Россия! Эта страна непригодна для жизни. Я знаю, о чем говорю, я бывал там неоднократно. Там не достать даже, извини, гигиенических прокладок.
— Ничего, что-нибудь придумаю…
Лорд недолго обдумывал этот разговор и решил, что политичней будет не разубеждать дочь, а потрафить ее странной, но, в сущности, безобидной фантазии, дабы заручиться ее покорностью в деле куда более важном. Но, чтобы обезопаситься от всякого рода неожиданностей, такую поездку следовало должным образом организовать.
На следующий же день лорд Морвен связался с московским своим партнером, не раз блистательно выполнявшим его просьбы и поручения. Господин Шеров был там человеком всемогущим, и для него не составит никакого труда обеспечить пребывание Лиз на уровне, достойном дочери Морвена. Ну, и приглядеть, конечно…
Глава 3
ПАРИЖСКИЕ ТАЙНЫ
(1982–1983)
— Трудно было человеку
Десять тысяч лет назад,
Он пешком ходил в аптеку,
На работу, в зоосад…
Под развеселый вой «Поющих гитар», несущийся из динамика над окошком, в купе ворвалась Сесиль, верная французская женушка.
— Что же ты не выходишь? Я тебя везде ищу! — Голос показался ему совсем чужим и неуместным. — Давай быстрее, я проплатила стоянку только на пятнадцать минут, если опоздаем, то могут вкатить штраф. Бери вещи, быстрее! Господи, как у тебя накурено!
— Иди, я сейчас!
— А яблоко можно взять? — Сесиль потянулась к столику.
— Нет! — Нил сказал так резко, что жена вздрогнула.
— Ты что? Я просто подумала, что ты забыл.
— Я не забыл. Ну, пошли, пора.
— Что с тобой? Ты плохо выглядишь.
— Я просто не спал, не могу спать в поезде. Ложь давалась Нилу легко, да и Сесиль, похоже, совсем его не слушала. Штраф за стоянку волновал ее сейчас гораздо больше.
— Ну вот, опоздали и все из-за тебя! Какой ты все-таки несобранный! — Сесиль проворно расплатилась с носильщиком, вытащила из-под стеклоочистителя желтую штрафную квитанцию, помахала перед носом Нила. — Ну, давай же, укладывай чемоданы в багажник! Это тебе не Россия! Здесь надо соблюдать порядок.
Нил со всей определенностью понял, что последние две фразы он отныне будет слышать каждый день.
— Я все устроила, первое время мы поживем в квартире тети Соланж, ее второй муж крупный домовладелец, они сейчас на Ривьере… — трещала Сесиль, выруливая на громадную серую площадь у Северного вокзала. — Вот сволочь, шлюхин сын, весь проезд перегородил!
Она несколько раз оглушительно бибикнула, открыла дверцу и, высунувшись по пояс, принялась осыпать отборной парижской бранью зазевавшегося водителя микроавтобуса с веселенькими буковками «Quick» на борту. Ее искаженное гневом лицо покрылось некрасивыми красными пятнами.
И вот эта вздорная бабища — его жена, супруга, так сказать, эпуза, в горе и в радости, в богатстве и в бедности?.. О, где же ты, Сесиль, тихая, нежная, застенчивая, невзрачная? Погребена под вечными ленинградскими снегами, растаяла в вечном тумане страны Эсэсэсэрии… Воистину, как преображает человека родная почва! Увы, не всегда в лучшую сторону…
Между тем автомобиль Сесиль выехал, наконец, с вокзальной площади и теперь катил по длиннющему виадуку, перекинутому через железнодорожные пути. Нил видел бесконечное плетение рельсов, пучки пожухлой травы между шпалами, раздолбанный товарный вагон, ржавую цистерну. Открывшаяся картинка была настолько русской, что у Нила защемило сердце, будто только сейчас его настиг воспетый Шопеном миг прощания с родиной.
И верно — с того берега, неумолимо приближаясь, на него пялился нижний край громадной вывески, вопиюще не нашей по форме и содержанию: «Femmies — 50 FF!»
— Пятьдесят франков, — задумчиво произнес Нил. — Однако, дешевые у вас женщины… Сесиль вдарила по тормозам.
— Что ты сказал?!
— Взгляни. — Нил показал на вывеску. Однако теперь та была видна уже вся. На второй снизу строчке мужчины приравнивались к тридцати франкам, а третья не оставляла сомнений, что все выше — (ниже) указанное относится к ценам не на женщин и мужчин как таковых, а всего лишь на стрижки и укладки в куафюр-салоне мсье Жеронима Мба.
С моста въехали в узкую улочку, кривоватую и грязноватую, и Нила ждал следующий шок. Снующий, стоящий и сидящий на улочке люд являл собой зрелище, никак не вписывающееся в его представления о Париже — ватники, бушлаты, ушанки, теплые платки, обувь, поразительно напоминающая скороходовские демисезонные говнодавы. И тут же чалмы, фески, вылезающие из-под тулупа полы белой галабии… И ни одного европейского лица. Две-три смуглых личности арабского толка, а остальное — негры, негры, негры… От черно-филетовых до светло-шоколадных, от младенцев в котомках, притороченных к материнским спинам, до седобородых старцев, чинно восседающих на щербатых ступеньках подъездов.
— Увидеть Париж и умереть… — пробормотал Нил. Пожалуй, это было бы сейчас самое правильное…
С трудом вписавшись в поворот, Сесиль обогнула микроскопическую площадь с бездействующим фонтаном, свернула в совсем непроезжий боковой закоулок и остановилась у жуткого вида подворотни, вход в которую был перекрыт металлической решеткой.
Сесиль открыла окошко, высунула руку, держа в ладони какую-то черную коробочку, навела на подворотню. Что-то пискнуло, и решетка плавно поплыла вверх, открывая въезд.
— Как в рыцарский замок, — попытался пошутить Нил, но супруга шутки его не поняла. С сосредоточенным видом выкатила на открывшееся за подворотней пространство, повернула влево и остановилась.
— Приехали.
Нил вышел, огляделся.
По правую руку раскинулся пустырь, весь перекопанный траншеями, посередине — котловане торчащими в небо серыми сваями, дальше — высокий бетонный забор. У забора сложены бетонные плиты, еще какой-то стройматериал, прикрытый голубым полиэтиленом. Слева — глухая бурая стена, монотонность которой нарушалась лишь выпирающей из нее сверкающей стальной трубой диаметром не меньше трех метров. Труба начиналась от земли и вертикально поднималась до верхней кромки, почти неразличимой в низких осенних облаках.
— Выгружай чемоданы! — отворив багажник, скомандовала Сесиль.
— Но тут… Но где тут?.. — от растерянности из головы вылетели простейшие французские слова.
Словно отвечая на его вопрос, Сесиль подошла к трубе, вставила куда-то что-то длинное, плоское и ядовито-желтое. В трубе загудело. Сесиль обернулась.
— Ну! Тащи же багаж!
— Куда?
— Сюда, глупый. К лифту…
— У нас сегодня плотная программа, — тараторила Сесиль уже в приватном лифте, состоящем внутри из зеркальных панелей и светящихся кнопочек. — В одиннадцать нам надо быть в салоне на Мажента, нужно сделать прическу, да и тебе просто необходимы стрижка и педикюр… Потом надо заехать в банк, потом я должна заскочить в офис, передать шефу гранки статьи, ты пока посидишь в кафе, только сильно не напивайся, потому что вечером мы обедаем у родителей, там будет мадам Нонпарель, это шеф языковых программ в Аш-Э-Се, это Высшая Коммерческая Школа, тебе же надо устраиваться на работу, так почему же сразу не в одно из самых престижных учебных заведений Франции, надо пользоваться возможностью… У нас, я должна тебя огорчить, медовый месяц откладывается до лета.
На счастье Нила, в этот самый момент створки лифта с мелодичным звоном разъехались, и бедняжка Сесиль так и не услышала его облегченного вздоха.
— Сюда, сюда!
Она выбежала в просторный белый коридор, украшенный вазами и акварелями с видами Парижа. Нил замер в дверях лифта, ошеломленный открывшимся ему ухоженным великолепием, столь резко контрастировавшим с убожеством, оставленным внизу.
— Быстрей, быстрей, потом насмотришься, — поторапливала Сесиль. — Эй, стой, вытирай ноги, и сразу помой ботинки, там в коричневом ящике губка, потом поставь сушить на решетку и не накапай на пол. — Сесиль давала распоряжения уже откуда-то из глубины дома. — Мой доклад по итогам работы в Ленинграде вызвал настоящий фурор, я уже подготовила две публикации в научных журналах, американцы проявили большой интерес, работы невпроворот, надо столько успеть… Скажи, ты сильно скучал без меня?
— Очень… — соврал Нил, с остервенением оттирая со светлой подошвы своего правого «плейбоя» загадочным образом налипшее собачье дерьмо. — Безумно. Трагически… Любимая.
А притворяться, оказывается, очень просто и легко, а главное — никаких при этом угрызений.
Покончив с подошвой, Нил рухнул в очень кстати подвернувшееся кресло. Не тут-то было — из-за стеклянной двери тотчас показалась Сесиль.
— У нас совсем нет времени, ну, что ты расселся, давай в душ скорее, нам скоро выходить…
Предательские струи воды безжалостно уничтожали прикосновения Лиз, ее запах, ее поцелуи, воспоминания и чувства он прятал в самый далекий уголок памяти. На руке Нил заметил небольшой след — Лиз прикусила его, оставив маленькую метку о себе. Нахлынуло возбуждение, которое никак не проходило. Дверь в ванную резко распахнулась, и Нил еле успел отвернуться. Сесиль открыла дверцы зеркального шкафчика в поисках чего-то.
— Ой, милый, какой ты все-таки у меня сексапильный мужчина. Я забыла тебе сказать, что уже со вчерашнего вечера я тебя хочу, жаль, нам сейчас некогда, а то бы я к тебе забралась. Ну, ничего, после обеда сразу домой, я совсем не могу терпеть. Давай вылезай, нас уже ждут…
Нил стоял посреди огромной гостиной и через стеклянную стену любовался парижскими крышами и с детства знакомым силуэтом Эйфелевой башни. Вокруг него хлопотала Сесиль.
— …Нет, это совершенно нельзя одевать, это Даже нельзя назвать одеждой. Ну, с брюками мы решим позднее, а пока надень свитер, хотя это я тебе на Рождество хотела подарить, но надо же как-то выходить из положения… На выходных обязательно заедем к Марксу и Спенсеру, все уважающие себя мужчины среднего достатка одеваются у Маркса и Спенсера…
— Хорошо, что не у Энгельса и Шопенгауэра, — успел вставить Нил, но неловкая его шутка не была оценена.
— Ты же не можешь явиться к ним в этом русском тряпье, что они о тебе подумают. — Нил хотел было возразить, что из русского в его гардеробе разве что носки, но не успел рта раскрыть. — И носки, главное, носки, русские вообще не имеют понятия, что это очень важная часть гардероба. И еще шейный платок, вот, подойдет зеленый. Ну-ка, повернись…
Нил повернулся. Вместо Эйфелевой башни его взору открылась белая громада Сакре-Кер. Сесиль повязала на его шее шелковую ткань, заправив концы под джемпер. Нил чувствовал себя полным кретином, переростком, не имеющим ни воли, ни ума.
— Да, и еще, тебе сначала будет трудно есть вилкой и ножом, так ты не переживай, русским это прощается, в Европе все к этому привыкли. Со временем я тебя приучу.
— Спасибо, я уже лет двадцать пять, как приучен, так что тебе не придется напрягаться.
— Ой, обиделся, ну прости, любовь моя, я же только ради твоей же пользы стараюсь.
— Надо, чтобы было все, как у людей — так в России говорят.
— Очень точно, кстати, — не поняв иронии, отозвалась Сесиль.
На глянцевой белой этикетке не стояло ни слова, зато рельефно проступал красно-желтый силуэт рогатого кабана…
— Не стесняйся, зятек, можжевеловка отборная, лучшего аперитива ты не пивал, ручаюсь, — папаша Дерьян плеснул янтарной жидкости в микроскопическую рюмочку, придвинул к Нилу. — По старинному рецепту лотарингских бенедиктинцев. Так сказать, специализация нашего дома… С сим чудовищным вепрем сопряжена вся многовековая история рода Дерьян…
— Папа, — Сесиль сделала недовольную гримаску. — Может быть, в другой раз?..
— Но, доченька, должен же твой славный муженек знать, с какой доброй фамилией породнился! — картинно вытаращив глаза, воскликнула хозяйка дома.
Нил сладко улыбнулся.
— Разумеется, мадам Дерьян. Я весь внимание…
Теща ему активно не понравилась — слащавая, сюсюкающая, неестественно молодящаяся, с топорным крестьянским лицом и кряжистой крестьянской фигурой, все изъяны которой весьма наглядно выпирали из обтягивающего вечернего платья с глубоким вырезом.
— Мадам Дерьян! Даже для своей модистки я — Мари-Мадлен, а уж ты просто обязан называть меня «милая мамочка».
— Извините, милая мамочка… — пробормотал Нил.
Сесиль прыснула в сжатый кулачок. — Итак, перенесемся мысленно в пятнадцатый век, в эпоху великого монарха Людовика Одиннадцатого. Булонский лес, краешек которого мы имеем счастье лицезреть в окно, был тогда воистину лесом, диким и дремучим, а не теперешним увеселительным садом с туристическими трактирами, летними театрами и аллеей педерастов. И служил в том лесу помощником егеря некий Жан по прозвищу Волосатое Гузно — что поделать, грубые времена, грубые нравы, грубый язык… А надо сказать, что в те времена завелось в лесу страшное чудовище, наводящее нечеловеческий ужас на все окрестности — тот самый рогатый кабан, что столь искусно изображен на этой этикетке. Откуда взялось страшилище, то ли Господь явил нам в мерзком его образе суровое предостережение, то ли матушка-кабаниха согрешила с оленем — сие неведомо. Достоверно известно лишь то, что именно наш бравый Жан Волосатое Гузно поразил страхолюдную бестию метким своим копьем во время королевской охоты, за каковой подвиг Его королевское величество милостиво соизволил произвести помощника егеря в королевские лесничие и пожаловать ему поместье на окраине леса, где впоследствии был разбит парк «Багатель», и титул шевалье Эффрэйе де-Рьян — кавалера, ничего не боящегося. И посейчас носили бы мы эту гордую фамилию, когда бы не нелепейший казус, произошедший два столетия спустя, во времена блистательного царствования Людовика-Солнце. Дама Алиса, молоденькая супруга шевалье Гийома Эффрэйе де-Рьян, будучи в положении, неосмотрительно отправилась на верховую прогулку без сопровождающих. Кобыла понесла, сбросила всадницу — и несчастная преждевременно разрешилась от бремени на краю обширного луга. На крики бедняжки подоспели селяне, но все было кончено. Дама Алиса отдала Господу душу, произведя на свет двух мальчиков-близнецов, Бертрана и Жоффруа. Мальчики выросли крепкими и здоровыми, но беда заключалась в том, что по обстоятельствам рождения невозможно было определить среди них первенца и, соответственно, наследника титула. На этой почве братья сделались заклятыми врагами и принялись с такой силой сеять вокруг себя раздор и смуту, что вскоре слухи об их бесчинствах дошли до двора. Поначалу мудрые царедворцы добром пытались вразумить злобствующих братьев-соперников, но те лишь ярились пуще прежнего. Дошло до дуэли, и дело наверняка приняло бы кровавый оборот, не вмешайся вовремя гвардейцы Его Величества. Уже в Бастилии смутьянам был зачитан королевский указ: в наущение упорствующих в злобе своей и во избежание кровавой междоусобицы родовой титул долженствует быть разделен между соискателями, так что отныне шевалье Бертрану и его потомству именоваться Эффрэйе, то бишь, испуганными, или трусливыми, а шевалье Жоффруа с потомством — Де-Рьян, то есть, ничем, или ничтожествами. Такую, друзья мои, плату подчас приходится платить за неразумие предков.
Свой рассказ папаша Дерьян завершил легким движением корпуса, руки и головы, отдаленно напоминающим церемониальный поклон. Чувствовалось, что эту речь он произносил не один десяток раз, и отработана она была до мелочей.
Мари-Мадлен с восторгом смотрела на супруга. Сесиль сидела молча, опустив глаза. Нил вежливо кивал, придав лицу надлежащее выражение.
На него, как на свежего слушателя, и устремил свое внимание оратор:
— Ну, мон шер, все ли ты понял?
— Как не понять, у нас вся страна без малого семьдесят лет платит за неразумие предков, — с улыбкой ответил Нил. — И вас ни разу не посещала мысль о смене фамилии?
Папаша Дерьян мелко рассмеялся на подобную нелепость.
— С какой стати, мы весьма гордимся своей фамилией. Генерал Дерьян весьма отличился при строительстве Суэцкого канала, министр Дерьян успешно работал в правительстве Феликса Фора и, кстати, присутствовал при подписании договора с императором Александром Третьим в Санкт-Петербурге. А голова булонского вепря и по сей день украшает залу нашего родового замка в Нормандии…
— В Нормандии? А как же поместье в Булонском лесу? — вежливо осведомился Нил.
— Поместье его величество милостиво соизволил отписать в казну, — со вздохом ответил Дерьян.
— Замок купил мой дед Франсуа, — неожиданно подала голос Сесиль. — Когда-то в саду росла крупная золотистая малина, поэтому при прежних владельцах он назывался «Фрамбуаз Доре». — Нил вздрогнул, но этого никто не заметил. — Однако дед был большой социалист и назвал свое новое владение Шато дель Эффор-Мютюэль — Замок Рабочей Солидарности.
— А я переименовал в Шато Дерьян, — подхватил отец.
— Ах, я жду, не дождусь, когда по его коврам и каменным плитам зашлепают розовенькие ножки маленьких Дерьянчиков! — вставила «милая мамочка».
Папаша Дерьян похлопал Нила по плечу.
— На тебя вся надежда, зятек, а то у нашей интеллектуалки одни электросхемы в голове.
Сесиль нахмурилась, пошла пятнами, отвернулась.
Неловкое молчание нарушил гудок, противный и громкий. Мадам Дерьян шарахнулась в угол, нажала на какую-то кнопку, в стене возле двери засветился экран, поначалу принятый Нилом за дверцу навесного шкафчика.
На экране появилось дрожащее черно-белое изображение, в котором Нил не сразу узнал гротескно искаженное оптикой женское лицо. Лицо, судя по всему, улыбалось.
— О, Эжени, дорогая, входи же, мы заждались тебя!
Мадам Дерьян вновь нажала на кнопочку. Гудок сменился писком и скрипом отворяемой двери.
— Теперь все в сборе, — потирая лысину, довольно констатировал глава семьи. — Что ж, можно и отобедать…
«Мода что ли такая у здешних богатеев?» — мрачно думал Нил, усаживаясь с радушными хозяевами за стол на галерее, выходящей на крытый внутренний дворик ничем не приметного дома на Пор-Дофэн, что возле Булонского леса.
Под ними журчал в прозрачной чаше фонтан-колокол, расцветали пышные орхидеи, на лианах раскачивались и орали дурными голосами цветастые попугаи, колосились пальмы и благоухали магнолии. Под высоким стеклянным куполом томно жужжали кондиционеры. На присыпанной желтым песочком площадке возле фонтана прогуливался павлин.
Здешнее великолепие затмевало даже роскошь пентхауса тети Соланж, воспарившего над африканскими трущобами в закоулке, названном почему-то рю Кюстин, не иначе в честь знаменитого маркиза-русофоба. Лишь одно роднило эти два жилища — народ с улицы никак не мог видеть их изысканного благоустройства. Помнят, гады, якобинский террор и Парижскую Коммуну!..
— Божественно! Великолепно! — Папаша Дерьян нежил в ладонях чуть пригубленный бокал. — Розовое «Пуату»… Очаровательный наив, свежесть утренних лугов! Немного напоминает некоторые розовые сорта Кот дю-Рон, да, Нил?
— Не могу сказать наверняка, дорогой Жильбер, жизнь, видите ли, не научила меня столь тонко разбираться в винах. Большинство моих соотечественников различают три разновидности — портвейн, вермут и сухое, причем последнее покупают тогда, когда первых двух нет в наличии в ближайших магазинах. Да, и конечно шампанское — на Новый год, для совращения дамы или когда в магазинах нет даже сухого…
Хотя формально слова Нила были обращены к тестю, его больше интересовала реакция мадам Нонпарель, потенциального работодателя. Не то чтобы ему так уж сильно хотелось идти преподавать в эту самую Коммерческую Школу, но вот впечатление произвести хотелось. Гладким французским, раскованностью, насмешливым юмором. Мадам Нонпарель казалась особой, вполне способной оценить его старания — этакая подсушенная, обесцвеченная Катрин Денев в явно недешевых очках на длинной цепочке. Деловая, ироничная, по всему видно — стерва та еще.
Она молчала и чуть заметно улыбалась. Зато теща отреагировала на его реплику бурно и всерьез.
— Бедный мальчик! Вырасти в такой варварской стране! Но теперь все страшное позади!
— О да, мы тут займемся твоим воспитанием! — хохотнул мсье Дерьян и, показывая на бутылку, обратился к мадам Нонпарель: — Эжени, милая, где вы раздобыли этот раритет?
— О, это вино я всегда покупаю прямо на ферме, это через дорогу от нашего гольф-клуба.
— Это судьба! Нил, отныне ты будешь привозить нам со службы розовое «Пуату», папочке оно очень нравится… — прощебетала, жеманно поджимая губки, мадам Дерьян.
— Осталось лишь устроиться на эту службу, — улыбнулся Нил.
— Ну, этот вопрос из числа решаемых, — Жильбер Дерьян со значением посмотрел на мадам Нонпарель.
— За последние несколько лет интерес к изучению русского языка заметно упал. Кроме, разумеется, военных учебных заведений, там картина прямо противоположная. — Мадам Нонпарель бросила на Нила пытливый взгляд из-под дымчатых очков. Он сделал важное лицо и кивнул. — Однако, в свете самых последних событий ситуация может измениться кардинальным образом, — продолжила мадам Нонпарель, в упор глядя на Нила.
Он по инерции кивнул еще раз.
— А, так вы уже знаете про смерть Брежнева…
На веранде воцарилась тишина. Затихли даже попугаи.
Нил прикрыл глаза. Глубоко вдохнул и медленно-медленно выдохнул.
Помер, значит, старый хрыч. Окочурился. Побывшился. Вломил жмура и почил в Бозе… Может, хоть какое-то время им там будет теперь не до Нила Баренцева, а там, глядишь, и совсем забудут…
— В этом нет ничего неожиданного. Правитель давно был… весьма нехорош, — спокойно и серьезно проговорил Нил.
— А я читала, он в молодости был отменный любовник… — начала мадам Дерьян, но осеклась под взглядом мужа.
— Мсье Баренцев, каковы теперь, на ваш взгляд, перспективы Советского Союза? — спросила мадам Нонпарель.
— На какие-то быстрые перемены рассчитывать, по-моему, нельзя. Наивно предполагать, что завтра закончится война в Афганистане и начнется давно назревший капитальный ремонт всей системы. Рано или поздно все это, конечно, произойдет, но вот когда именно… Тут многое будет зависеть от личности преемника.
— Преемник назван. Бывший шеф КГБ Юрий Андропов.
«Ага, забудут! — тоскливо подумал Нил. — Разбежался!»
Как и предвидела мадам Нонпарель, студентов, желающих заниматься русским языком, набралось много, человек десять, однако включить этот предмет в основное расписание Аш-Э-Се представлялось возможным лишь со следующего учебного года, поэтому Нилу было пока предложено раз в неделю проводить ознакомительные «русские» семинары в рамках общего курса «Мировая цивилизация» и параллельно готовить программу полноценного академического курса. Мадам Нонпарель долго оправдывалась, ссылаясь на трудности с финансированием, а потом предложила за каждое занятие сумму, которая в пересчете на рубли даже по официальному курсу несколько превышала прежнее его месячное ассистентское жалование. Конечно, по здешним меркам это было не Бог весть что, но самолюбие все же тешило и позволяло не чувствовать себя совсем уж нахлебником на шее Сесиль.
Группа оказалась на редкость пестрая — долговязая голландка, японец, две сестры-индианки в голубых сари, парочка панков, он и она, в черной коже и зеленых «ирокезах». Общим числом тринадцать: четыре парня и девять девушек, причем ни одной сколько-нибудь симпатичной. Приняли нового преподавателя с настороженным любопытством, его суховатую сдержанность, за которой он прятал вполне объяснимые волнение и робость, студенты, видимо, посчитали за особую строгость, они как-то подозрительно тихо себя вели, не старались выделиться, не задавали лишних вопросов.
Посмотрев список студентов, Нил нашел одну русскую фамилию. Даже загорелся сам вычислить, кто же из них наш. Но к концу лекции понял, что угадать не получилось. Уже спускаясь по лестнице вниз, он обогнул невысокого парня, который явно никуда не спешил и устроил беседу с длинноногой брюнеткой прямо посредине лестницы. Нил еще на занятии успел отметить малопривлекательную внешность молодого человека, однако, дева явно кокетничала с ним.
За спиной раздался приятный голос.
— До свидания, Нил Романович!
«Русский!» Нил обрадовано повернулся на голос.
Маленький, очень на первый взгляд некрасивый человек как-то не по-студенчески смело смотрел на Нила. Кивком попрощавшись с брюнеткой, студент подошел к нему, заговорил непринужденно. В голосе угадывался легкий акцент, но речь была удивительно чистой.
— Нил Романович, вы давно из России? Я слышал, там происходят интереснейшие вещи. Расскажите, что нового, а то здесь информация довольно односторонняя.
Они вышли из корпуса, и у незнакомца явно не было желания прекращать разговор.
— Если вы не против, может, выпьем по чашечке кофе?
Нил посмотрел на часы.
— Увы, не смогу составить вам компанию, не хотелось бы пропустить школьный автобус до станции.
— О, зачем же тратить свои кровные франки на электричку? Позвольте подбросить вас до города.
— Боюсь, это будет не вполне удобно…
— Решительно никаких неудобств, Нил Романович. С добрым попутчиком и дорога короче. А кофе мы выпьем в «Ротонде», это по пути, я живу всего в паре кварталов от исторического перекрестка Вавен.
— Вавен? — переспросил Нил.
— Мекка русских «монпарно». Мария Васильева, Поплавский, Эллочка Коган…
— Эллочка Коган?
— Ну да, она же Эльза Триоле… Нет, Нил Романович, теперь я убежден — эта экскурсия вам жизненно необходима… Кстати, я Анатоль.
Он протянул Нилу руку. Ничего не оставалось, как пожать ее.
— Вы, должно быть, и есть тот самый «А. Фомин» из списка.
Анатоль рассмеялся.
— О нет, А. Фомин — это Анетт, та серенькая крыска за первой партой. Чистокровная, кстати говоря, бретонка, так что совпадение — всего лишь ономастический казус… А ваш покорный слуга значится в списке как «А. Петипа».
— Петипа? Потомок легендарного Мариуса?
— Отнюдь. Просто в свое время мой прадедушка переиначил фамилию Пятипалов. Так привычней для французского уха, к тому же все Пятипаловы издавна были завзятыми балетоманами…
Так за разговорами они дошли до стоянки, уселись в ярко-красный двухместный «корвет» и понеслись по автостраде на север. Головокружительную скорость Петипа сбросил, лишь перевалив за Периферик — окружную дорогу вокруг Парижа.
За сорокаминутное путешествие у Нила была Великолепная возможность приглядеться к собеседнику. Никто не рискнул бы назвать Анатоля красавцем — нос-сарделька, глаза непонятного цвета, маленькие, глубоко сидящие, неестественно, по-женски припухлый рот. Одно плечо выше другого, под брюками угадываются кривые короткие ноги. При этом раскованная, порой почти развязная манера общения. Это неприятно царапнуло Нила с первой минуты знакомства, и чем дальше, тем больше нарастало скрытое раздражение, лишь подогреваемое тем, что с каждой минутой общения он все сильнее подпадал под флюиды обаяния своего визави. Тот был так говорлив, умен, остроумен…
В «Ротонде» Анатоль был завсегдатаем. То и дело с ним кто-то здоровался, кто-то звал к себе, официантки мило улыбались ему, да что официантки, женская часть публики явно оживилась после их прихода. Нилу стало немного обидно, что только из-за нового спутника на его долю тоже досталось улыбок и внимания.
— Это мои друзья нас угощают, поверьте, вино здесь, право, недурное.
Он разлил по стаканам и без тоста пригубил первый. Нил последовал его примеру. Вино оказалось действительно неплохим.
— Так как там, на моей этнической родине?
В какой-то момент Нил поймал себя на мысли, что этот человек и есть связной, с которым ему предстояло выполнять те растреклятые задания, на которые его подписали в России. Все внимательнее присматриваясь к собеседнику, Нил все больше убеждался в своих подозрениях. Анатоль, казалось напротив, совершенно не замечал напряженного состояния Нила. Вино расслабило его, и он стал еще разговорчивее.
— Вам уже, наверное, показали главные достопримечательности? Ну, музеи, башенку Эйфеля и прочую обязательную программу?
— Да, я кое-что успел посмотреть, но я больше люблю в одиночестве знакомиться с сокровищами культуры и искусства. Чужое мнение как бы отвлекает меня, мешает сосредоточиться. Пока на это нет времени, да и спешить некуда. Со временем я наверстаю упущенное.
Нил никак не мог преодолеть барьер неприязни к молодому человеку, поэтому тон, каким он старался поддерживать беседу, получался официально-вежливым. Но Анатоля это ничуть не смущало, он совершенно не обращал на это внимание.
— Нет, вы не понимаете, с чего надо изучать этот город! Здесь все декорации истории, вам быстро наскучит балаган, в который превратилось так называемое сердце Европы!
«Наверное, придется на все соглашаться», — мелькнуло в голове предчувствие заведомого продолжения. Пароль, который Нил с тревогой ожидал, до сих пор так и не был произнесен. Значит позднее, может быть, здесь нельзя… Или все-таки ошибка? Какие-то пошлые получаются шпионские страсти. Ну до чего же жизнь похожа на прочитанные в электричках детективы…
— О! Анатоль! Как делишки? Тебя вчера искала Софи, у нее опять проблемы. Это твой приятель? Может, познакомишь?
— Нет, милая, это наш новый преподаватель из России.
— Нил, — чтобы только досадить Анатолю, явно не желающему знакомить его с красоткой, которую он, кажется, видел в кампусе Аш-Э-Се, представился девушке Нил.
— Роза, такой есть цветок. А в России растут розы? О! Я просто обожаю русских. Они такие таинственные и непредсказуемые, а меня это очень возбуждает. С одним у меня даже случился оргазм, правда, он потом куда-то делся — нет, не оргазм, а он сам. С русскими так почти всегда бывает — то они есть, а то раз и куда-то делись. Вы угостите меня вином?
— Малышка, давай в другой раз, — с какими-то особыми интонациями Анатоль спроваживал девушку.
— Ну ладно, до вечера! Приходи вместе со своим учителем, у нас будет весело. Вы придете? Так интересно послушать о вашей стране… вы такой интересный мужчина! Буду ждать. Пока…
— Это тоже наша студентка? — поинтересовался Нил.
Анатоль заразительно и громко рассмеялся.
— Нет, она скорее уже давно профессор, правда, по специальности древнейшей… Вы зря, не думайте, среди них много хороших девчонок, только наркотики их портят, вернее, убивают, мне жаль их. В их судьбах в основном, печальную роль всегда играют мужчины… Пойдемте, пройдемся, я покажу вам настоящий Париж. Надеюсь, вы не спешите?
— Пожалуй, можно пройтись, — Нил почему-то чувствовал себя гораздо младше Анатоля, хотя был лет на пять старше. Этот странный человек стал интересен Нилу помимо его воли…
— Надо бы посидеть где-нибудь. — Нил вдруг понял, что ног под собой не чует.
— А мы уже пришли, и сидеть вы будете комфортно, это я вам обещаю.
Анатоль тронул Нила за рукав и повернул его к двери. Они вошли, и тогда Нил понял, что оказался в театре, только со служебного входа. Они прошли в зал, и Петипа по-хозяйски устроился во втором ряду. Нил сел рядом и немало удивился, что действие в полном разгаре. Пьеса поначалу заинтересовала его, но в какой-то момент он понял, что он больше смотрит не на сцену, а на Петипа.
Никогда в жизни он не видел такого театрала. Петипа жил в каждом персонаже, он всем организмом чувствовал игру актеров. В одно мгновение он превратился в мальчика на новогодней елке в ленинградском доме культуры. Он закрывал лицо руками, опускал голову, от души смеялся, сжимал кулаки и плакал, не скрывая слез. Он был там, на сцене с героями пьесы, с актерами, которые выкладывались, и у которых в этот вечер не все удавалось. Он был одно целое с искусством, и в эти мгновения его ничто другое не волновало. Нил увидел совершенно другого человека, и этот новый Петипа стал в один вечер для него родным. Он увидел в нем то, что никак не мог позволить себе всю жизнь — полную свободу чувства, именно свободу, без игры на обстоятельства и общество. Петипа был живой и жизнью своей, не понимая того, заражал всех, кто был рядом с ним.
Потом, после спектакля за кулисами пили много вина, Анатоль спорил, хвалил и молчал, и его молчание как-то по-особому слушали актеры. Он был душой театра, его камертоном. Нил почувствовал, что гордится дружбой с этим некрасивым, но бесконечно дорогим ему человеком.
«Я покажу ему Россию, наши театры. Когда-нибудь надо обязательно поехать с Анатолем в Ленинград. Представляю его восторг. Я обязательно сделаю это», — мечтал Нил, возвращаясь домой по ночному Парижу.
— Нил, я же купила тебе обручальное кольцо! В России даже такого простого предмета, жизненно важного для человека, невозможно найти. Помнишь, нам еще хотели подсунуть для тебя как бы золотое, но во всем мире такой пробы-то не бывает, у нас такое и клошар нашел бы да выкинул, а совки радуются, как индейцы зеркальцам, вот смех-то! Оно от Картье, с Вандомской площади. Давай-ка, я тебя окольцую, как орнитолог птичку, иди ко мне.
Сесиль вынула из бархатной коробочки и попыталась надеть кольцо на безымянный палец левой руки Нила, но оно неловко выскользнуло из рук и упало на ковер.
«Плохая примета», — подумал Нил.
— Ну, как ты держишь руку! Все из-за тебя, как всегда! — зудела жена.
Он сам поднял кольцо и попытался окольцеваться самостоятельно, но оно упорно не поддавалось, не проходя через средний сустав фаланги. Сесиль была близка к истерике — состоянию, в последнее время привычному в ее общении с мужем.
— Не переживай, дорогая, я попробую на другой палец.
— Ты сошел с ума! Это же обручальное, на другом ты его носить не будешь ни за что. Ты специально не желаешь его надеть, я знаю, ты не любишь меня, мы даже ни разу не спали вместе со времени твоего приезда! Ты целуешь меня, только когда это необходимо по протоколу, чтобы другие поверили, что у нас все нормально. Зачем, зачем ты женился на мне? Чтобы только выехать из России, где, конечно же, нормальный человек жить не должен, но не за счет же моей судьбы. Если я тебе не нужна, пожалуйста, я дам тебе развод, у меня прекрасный адвокат, только я не позволю тебе играть в меня! Ты приехал на все готовое, твоего тут ничего нет, если бы не я, ты до сих пор пил ваше помойное вино на грязных кухнях со своими замеча-а-ательными дружками, у которых кроме грязных брюк и книжек ничего нет и не будет никогда, потому что они все ничтожества, пьяницы и бездельники! Носятся со своей глупой гордостью, а чем гордиться-то! На вашем месте я бы только и делала, что учила бы иностранные языки, для конспирации перед цивилизованным человечеством, может, кто и не заметит, что из России!
Нил ударил ее сильнее, чем хотел. Она отлетела на середину комнаты и, потеряв равновесие, рухнула на приставленный к туалету пуф, головой влетев в зеркальный столик. На ее искусственно отбеленных и мелко завитых кудряшках появилась кровь, которая мгновенно залила лицо. Несколько секунд Нил стоял, не предпринимая ничего. Предательское чувство радости от сделанного не давало сдвинуться с места. Нил, не отрываясь, смотрел на безжизненное тело и красное пятно. Током прошила мысль: «Я же убил ее, это невозможно!»
Он бережно положил Сесиль на диван, постоянно повторяя: «Господи, не умирай, дорогая, не надо, я не хотел…» Салфеткой, содранной со столика, он начал стирать кровь, другой рукой пытаясь нащупать пульс. Она открыла глаза так внезапно, что Нил вскрикнул от неожиданности.
Промыв рану и приложив стерильный пакет, уже переодетая в пеньюар, Сесиль слабым, но достаточно внятным голосом отдавала распоряжения навсегда провинившемуся супругу:
— И замочи салфетку в холодной воде! Как ты вообще догадался ее взять, это наша фамильная скатерть, ты никогда не думаешь вперед… Да, позвони доктору Вальме, пусть зайдет и сделает противостолбнячный укол. Телефон в общей записной книжке. Да, и принеси мне зеркало, как я теперь покажусь на работе? Наверное, надо наложить швы.
— Дай я посмотрю, я немного понимаю в медицине.
Рана была небольшая, но Нила передернуло, еще чуть-чуть ниже, и случилось бы непоправимое… Сесиль залилась совсем непритворными слезами.
— Как ты мог, как ты мог, меня никто никогда не трогал и пальцем!
— Прости, я не трону тебя больше, но прошу тебя: никогда, слышишь, никогда не говори о моих друзьях ничего подобного.
Сесиль внимательно взглянула на него, и ей стало страшно. Чужой, совершенно новый человек стоял рядом с ней.
Да, убийство никак не входило в планы Нила, но за суетой выполнения заданий больной супруги он понял впервые в жизни, что убить человека очень просто, и с Федором Михайловичем можно было бы поспорить…
Звонок прервал все неконструктивные мысли.
Доктор долго возился, сделал уколы, наложил повязку, потом на кухне, выпивая традиционный стаканчик и хитро, поглядывая на Нила, сказал:
— Всегда удивлялся, как женщины ходят на таких высоких каблуках, это так опасно, а Сесиль вечно торопится, она и в детстве частенько неудачно падала. Вам надо быть повнимательнее с ней, больше гуляйте на воздухе. Вам, мсье Нил, хорошо бы тоже отдохнуть, вы не лучшим образом выглядите. Будут проблемы, заходите.
Он протянул Нилу карточку с адресом.
— Спасибо, непременно, и вообще спасибо за все.
Закрыв дверь, Нил вернулся на кухню и налил себе изрядную порцию виски. Потом достал еще один стакан и поднос.
— Сесиль, выпей немного, тебе сразу станет легче, все будет хорошо. — Нил принес виски в двух стаканах налитых по русской мерке. — Доктор сказал, что это все пустяки и быстро заживет, так что не переживай.
— Да, для тебя все пустяки… — начала опять жена, но Нил не выдержал бы продолжения мыльной оперы.
— Мы не будем больше ссориться, вот смотри.
Нил протянул жене левую руку, на безымянном пальце которой блестело золото…
Работа в Аш-Э-Се не приносила никакой радости. С преподавателями Нил держался корректно, но дружеских отношений устанавливать не захотел. Ожидание встречи со связным окончательно измотало нервную систему. Прошло больше трех месяцев после приезда, но все подозреваемые Нила так и не проявили себя. Доходило порой до того, что Нил был на грани открытого вступления в соответствующий разговор, но в последнюю минуту брал себя в руки. Такие приступы случались обычно в состоянии подпития, а последнее стало почти нормой. Порой Нил действительно сильно напивался, порой умело притворялся. Сразу по приезду он понял, что с женой быть не в силах, и пьянство стало идеальной отмазкой от исполнения супружеского долга…
— Нил! Нил! Иди скорее, у меня для тебя сюрприз! — возбужденным голосом звала Сесиль.
Нил вошел в гостиную, и жена тут же бросилась ему на шею.
— Как ты угадал! Мне очень понравился твой подарок, ты по своей рассеянности уже и забыл. Я нашла подходящую раму, просто прелестная вещь, я же обожаю лошадей! Какой ты милый!
Со стены на него смотрел портрет Тани Захаржевской в тонкой золотистой раме.
— Да, ты молодец, хорошая рамка, — растерянно пробурчал Нил. — По этому поводу можно немного вина.
Это единственное, что пришло ему в голову, чтобы как-то придти в себя.
— Когда это прекратится! — услышал он за спиной, и как-то воровато быстро успел опрокинуть долгожданную порцию. — Ты же сказал вина, а виски — это совсем другой напиток! Я не могу больше терпеть твое пьянство, ты же превращаешься в алкоголика! Завтра же мы идем к доктору, или я вызову папу, может хоть он на тебя повлияет.
— Не надо, я схожу, но только один, без тебя.
— Учти, я проверю, только попробуй обмануть, я тогда засуну тебя в лечебницу!
Перспектива попасть в дурдом, пусть и французский, его мало обрадовала, а зная принципиальный характер супруги, на следующий день Нил поплелся к Вальме.
Доктор встретил его любезно, с профессиональной заботой на челе. Кабинет мало напоминал медицинское учреждение. Стильная мягкая мебель, дорогой ковер и живопись в старинных рамах — скорее, хорошая гостиная, но никак не приемная лекаря.
— Что-нибудь с Сесиль? Как она себя чувствует?
— С Сесиль все хорошо, наверное, даже не будет заметно. Она просила меня зайти к вам проконсультироваться, хотя я считаю это лишним, я бы и сам справился…
Нил как-то по-школьному стушевался под внимательным взглядом доктора.
— Не волнуйтесь, и не надо ничего объяснять, ваша жена звонила мне, и я понимаю вашу проблему. Сколько вы поглощаете в день алкоголя?
— Да когда как… Честно говоря, не всегда удается вести учет выпитому. Первую бутылку помню хорошо, а вот дальше…
— Вы сказали — первую бутылку. Вина?
— Водки, доктор. Иногда виски, кальвадоса или киршвассера, но чаще — русской водки. Привычней.
— Боже мой, водки! Целую бутылку русской водки!
— Как правило, за ней следует вторая…
— Да-а… С другой стороны, по всем внешним показателям вы не похожи на записного алкоголика, здесь, думается, причина не столько органическая, сколько психологическая. Адаптация, знаете ли, акклиматизация… Полагаю, совместными усилиями мы с вами преодолеем кризис. Семейный доктор, знаете ли, в первую очередь должен быть неплохим психотерапевтом, собственно, это и есть моя специализация согласно диплому, а депрессионные состояния — это мой конек. Болезнь двадцатого века, если хотите знать мое мнение, а ведь многие и не подозревают, что она подлежит лечению. Попробуйте, и вы потом мне скажете спасибо… Я могу быть вам полезен и по второму вопросу, хотя, я смотрю, вы и не думаете обсуждать его. Ваша жена меня просила поговорить о сексуальной проблеме. В России, Сесиль сказала, проблем у вас с этим не было. А сейчас у вас есть жалобы? Я постараюсь помочь вам. Конечно, связь с принятием алкоголя я не исключаю, но в вашем возрасте и чтобы такое влияние на потенцию… Думаю, здесь все та же причина, трудности адаптационного периода. Вам надо всего лишь снять накопившееся напряжение… Если желаете, я проведу обследование. Сесиль — молодая и здоровая женщина, отсутствие нормальной жизни с мужем может очень сильно сказаться на ее здоровье…
— Нет, нет, не надо никакого обследования…. Я тоже думаю, что это связано с медленной адаптацией, со временем все придет в норму.
— Вам может помочь… как это сказать… переходной вариант. У меня есть кое-какие знакомства с женщинами, они же и мои пациентки, все останется в строжайшей тайне, не беспокойтесь. Я дам вам телефон, позвоните и скажите, что Вальме передает привет, больше ничего не надо. И не бойтесь, даже люди из высшего общества частенько прибегают к подобному лекарству, и поверьте, прекрасно живут с женами до старости. — Вальме быстро набросал телефон и протянул Нилу.
Да, на родине такое лечение не придумал бы ни один врач…
Нил решил не вступать в полемику по поводу столь странного рецепта, но для успокоения все-таки на прощание сказал, что едва ли воспользуется предложенным методом.
— Заходите, всегда рад быть полезным вам и Сесиль. — Доктор пожал руку и Нил понял, что его мнения особо и не спрашивали, аудиенция закончилась.
Нил вышел на улицу с тревожным чувством и первая мысль, конечно же, была пропустить стаканчик. Записка с телефоном вместе с пачкой сигарет очутилась на столике, и Нил невольно прочитал: «Ира». Ниже стоял восьмизначный парижский номер.
Подумать только — Ира! Вот уж не рассчитывал он на русскую проститутку нарваться в Париже, была бы француженка — другое дело, а то Ира… совсем неинтересно, но не идти же обратно, чтобы поменяли, уж и вовсе смешно.
Да и не собирается он звонить никому. Но, уходя, засунул записку обратно в карман.
Но не прошло и недели — а Нил старательно перерывал свои рубашки и брюки в поисках лечебного телефона. Сесиль уехала на выходные в Нормандию. На целых два дня. Пьянящее чувство свободы вдохновляло Нила на подвиги.
Записка превратилась в скомканный комочек. Нилу пришлось расшифровывать почти стертые цифры. Руки вспотели, пока он набирал номер.
Трубку долго никто не брал, и Нил хотел было повесить трубку, как услышал на том конце голос:
— Ира слушает.
Нил почему-то сразу перешел на русский, почему-то он не сомневался, что говорит с соотечественницей. После необходимого привета от доктора Нил замялся, не зная, как перейти к сути, но этого и не потребовалось. Девушка сама взяла инициативу в свои руки. Она не переспросила его, значит, все-таки, понимала по-русски, хотя сама на русский так и не перешла.
— Если вы сегодня свободны, то я буду вас ждать в восемь часов у фонтана на Сан-Сюльпис. Знаете, где это?
— Да. Как я вас узнаю?
— На мне будет черный шарф.
Нил готовился прямо как на свидание. Отгладил брюки, до блеска надраил ботинки, тщательно почистил зубы. Туалетная вода, подаренная Сесиль, на этот раз не вызвала у него обычного отвращения. В последний момент он сообразил, что в доме напрочь отсутствуют презервативы. В целях конспирации он решил не покупать их в угловой аптеке мсье Нунгулу, а спустился в метро, по прямой доехал до бульвара Сен-Дени, где и обзавелся пакетиком резинок, благо в этом веселом квартале они продавались в каждом секс-шопе. Отбиваясь от назойливых жриц любви, навязчивых зазывал и настырных сутенеров, Нил снова нырнул в метро и по той же ветке без приключений доехал до площади Сан-Сюльпис.
В ярком свете ртутных фонарей он сразу узнал ее. Высокая, стройная, в длинном черном пальто, в черном шарфе, повязанном поверх пышных распущенных черных волос, она деловито шагнула из-за угла и, не посмотрев в сторону фонтана, возле которого томился на скамейке Нил, стала подниматься по ступенькам собора.
— Ира! — привстав, окликнул ее Нил. Она резко повернулась и остановилась, не сделав ни шага навстречу, словно уступая ему всю инициативу по сближению.
Он ускорил шаг и через несколько секунд стоял рядом с ней на ступенях.
— Ира… — чуть задыхаясь, проговорил он. — Я…
Она подняла руку, и Нил замолчал.
— Мы, кажется, договаривались ровно на восемь. Сейчас без четверти. У меня есть пятнадцать минут. Ждите здесь.
Она толкнула высокую резную дверь и исчезла за ней.
Нил постоял, выкурил сигарету, вздохнул, посмотрел на часы.
Потом тоже вошел в храм…
Изнутри собор Сан-Сюльпис казался еще больше, чем снаружи. Лишь по периферии вокруг нефа лепились маленькие, невысокие ниши, каждая со своим алтарем, со своими плитами и надгробиями, со своими статуэтками и барочной живописью, замещающей в здешних церквах иконы. Нил, человек совершенно невоцерковленный, не знал, как они, эти ниши, называются — в голове вертелись какие-то «притворы» и еще «базилики».
Чувствуя себя полным идиотом, Нил подошел к огромному ларю в центре зала, взял свечу, бросил в щелочку для монет положенные десять франков.
Ему некстати вспомнились две комсомольские дуры из курсового бюро, тайком бегавшие на Смоленское кладбище писать записочки Ксении Блаженной. «Ксюшенька, помоги спихнуть диамат!.. Ксюшенька, сделай так, чтобы Петров на меня посмотрел…»
Ксюшенька, помоги мне…
Он зажег свечу зажигалкой, медленно двинулся вдоль ниш.
Ксюшенька, помоги мне…
Поставил свечу рядом с другими, прямо, крепко вжав в углубление.
Ксюшенька… или кто там еще… дай мне увидеть Лиз!
Он поднял голову и тут же увидел Иру.
Она сидела в первом ряду выставленных, словно в кинотеатре, стульчиков перед пустой белой стеной. Голова ее была опущена, руки молитвенно сложены, губы что-то шептали.
Взгляд его пополз вверх по белой стене.
И остановился.
Наверху, почти — под самыми сводами он увидел деревянный барельеф.
Держа в руках младенца и попирая босой ногой голову змея, стояла на огромном яблоке Лиз.
Она чуть заметно улыбалась ему.
Только, конечно, это была не Лиз, а Дева Мария.
Но это уже не имело значения.