— Может быть, только нужно пока погасить их. Еще хорошо бы найти что-то типа подсвечников, чтобы их закрепить…

— Возьмем вазы с землей, — скользнув взглядом по комнате, сразу предложил ему Эрл. — Здесь ведь целый живой сад.

— Они должны твердо стоять на полу и быть равными по высоте.

Скоро четыре изящные вазы стояли у стенки. Горад, осторожно втыкая факелы между растений, слегка усмехнулся:

— Если это увидел бы кто-то из наших целителей, мне бы досталось за профанацию таинства!

— Лишь бы оно принесло результат, — шепнул Эрл.

Горад, снова проверив, как держатся факелы в мягкой земле между пышных цветов с нежным запахом, стал расставлять вазы в нужном порядке: у головы, у ступней, и у влажных ладоней свободно раскинутых рук Йонна. Прежде, чем зажечь огонь факелов, Горад немного помедлил, как будто ждал знака, однако ночной воздух был неподвижен. Воздев руки к небу и глядя на Эрла, он тихо шепнул:

— Я начну?



Раньше Эрл полагал, что из трех новоявленных магов лишь он может вызвать огонь. Теперь он изумился, увидев как робкий, будто живой, язычок вспыхнул вдруг под ладонью Горада, протянутой к факелу. Самый обычный огонь, но без огнива, просто от рук.

Резкий звук, больше сходный со стоном неведомой птицы, чем с речью людей, взлетел вверх, в темно-синее небо. Четыре особенных клича-заклятья, слетевшие с губ Горада — и все четыре потушенных факела вспыхнули ярким огнем. Эрл вдруг ощутил, что не может оторвать от них взгляд.

Свет огней был достаточно ровен. Горад, сложив руки замком и, подняв их над грудью лежащего, начал читать нараспев текст на странном чужом языке. Эта вязь совершенно неведомой речи баюкала и в то же время будила в душе непонятное пламя. Заклятие фетча казалось в сравнении с ним просто детской игрой. Эрл не понял, когда ощутил, что способен усилием воли взмыть в воздух. Физически! Так, как взлетает обычная птица, привыкшая к небу, а вовсе не часть расщепленой души.

— Нет, нельзя! Мне нельзя забывать, где мы, и что творится вокруг! — приказал он себе, воздвигая усилием воли Защиту.

Эрл понял, что сделал правильный ход, отрезвление было мгновенным. Вернувшись к реальности и отстранившись от Силы неведомой магии, он попытался понять заклинание, но его смысл ускользал. Неожиданно Эрл ощутил, что Горад тоже толком не знает, о чем идет речь. Он привык слышать текст, постоянно читаемый в землях, где он рос, запомнил звучание, как и набор атрибутов и действий, но он не сумел вникнуть в смысл странных слов. Да и кто поручится за то, что целители знали его? Им достаточно было его заучить, чтобы действовать…

Черкасский не стал настаивать на более определенном ответе — он был уверен в беспроигрышности своего дела.

Время шло, звезды светили все ярче, однако вокруг ничего не менялось. Лишь капельки пота на лбу выдавали усилия Горада. Кончив читать, он убрал руки.

Оставшись один, Бестужев заперся в кабинете и долго пил не пьянея. Хотел подумать — так думай, светлая голова! При чем здесь вся эта трескотня фразой — во имя чести, справедливости и прочая! Дело есть дело. А суть его в том, как следствие пойдет. Государству не справедливость нужна, а логика поступка! Если необходимо для логики следствия, чтобы Белов был виновен, то, стало быть, так оно и будет. И нечего слезы крокодиловы лить, у нас, слава Всевышнему, времена мягкие, головы людям не секут, а ссылка только остудит горячую кровь. Но ведь не отвяжется Черкасский-то, вот в чем тоска!

— Нет, ничего не выходит, — сказал он, растерянно глядя на Эрла. — Я чувствовал Силу Небес, но не смог ничего. Я попробую снова…

В кровать Алексея Петровича слуга отнес на руках, это понимать надо, барин не бездонная бочка, обуял-таки его хмель.

На этот раз текст звучал громче, осмысленней. Эрл ясно видел, как вдруг побелели костяшки у сомкнутых пальцев, и вновь, несмотря на Защиту, он ощутил поток Силы, рвущейся к небу от плотно сомкнутых рук.

На следующий день Бестужев ознакомился с опросными листами по делу Белова и был немало удивлен. Или следователь плут, или такова воля Провидения, но как-то все сходилось, что Белов в деле заговора был совсем без надобности.

Йонн лежал неподвижно, как мертвый, но пламя от факелов стало дрожать, расщепляясь на яркую радугу. Семь разноцветных лучей, плотно слитых в один, опустились на тело, однако сложиться в большой крест лучам помешал черный диск, словно бы проступивший над грудью лежащего.

Иначе как душевной гибкостью и мудростью нельзя назвать редкую способность канцлера ладить с самим собой. Он вмиг и совершенно искренне поверил, что решение освободить Белова навязано ему не Черкасским, а той самой логикой поступка, о которой он толковал с собой давеча. Не было никакого заговора, все это миф! Может, Лесток и заигрывал с молодым двором, и с их величеством Екатериной шептался, и письмами обменивался, и интриганка герцогиня Цербстская сучила ножками от нетерпения, когда же ее доченька приблизится к трону, все это есть, но реальной опасности здесь с гулькин нос. А Петр Федорович… Мало того что неумен и необразован, инфантилен до неприличия, так ведь еще и трус! В настоящую борьбу за трон, так чтоб опасности в глаза посмотреть, он никогда не пойдет.

Горад усилил ритм песни-заклятия, диск приподнялся вверх. Было неясно, что поднимает его: руки мага или лучи. Диск и “крест”, воссоздав пирамиду над телом, какое-то время зависли в воздухе. Йонн содрогнулся… Движения было достаточно, чтобы пирамида угасла, а диск опустился на грудь и исчез.

— Не могу, — повторил Горад вновь совершенно угасшим голосом. — Я не могу.

Судя по опросным листам Белова, следователь все эти мысли канцлеровы предчувствовал. Умный, видно, человек трудился на допросе. Бестужев всмотрелся в подпись: Шуриков, знает он этого Шурикова, очень толковый подканцелярист. А чтобы Шувалов не шустрил, требуя объяснений, следует этого проходимца Белова вкупе с женой запихнуть куда-нибудь подальше, в дипломатический корпус в Англию или Порту. Именно в стенах Тайной канцелярии, хоть он и не желал этого, началась Сашина дипломатическая карьера.

Было видно, как он побледнел.

Еще один листок привлек внимание Бестужева. Он вначале не понял, почему показания поручика Бурина пришпилены к делу Белова. Сомнения разъяснились с первых же строк — найден убийца Гольденберга. И как ловко, каналья, излагает! Честная дуэль… Ножом в бок человека пырнул и смеет что-то о чести лопотать! Так тебе и надо, Яков Пахомыч, что угодил под арест. Однако откуда он знает это имя? И связано оно с какой-то дрянью, с чем-то до крайности неприятным… Стоп! Вспомнил, Яков Бурин, где тебя видел. В Антошиной комнате, черный, в углу стоял… Друг его, значит.

Эрл не мог промолчать:

Алексей Петрович почувствовал вдруг, как отяжелилась, словно свинцом налилась, голова, он подпер ее рукой и подумал с грустью, что и сам Антоша, и знакомцы его принесут еще в жизни много неприятностей.

— Но ведь все получилось! Я видел лучи, пирамиду и диск!

— Ну и что? — прислонившись к ограде балкончика, словно ему было трудно стоять, очень тихо ответил Горад. — Темный диск — это блок, закрывающий Силу Небес. Уничтожив его, можно снова помочь человеку прийти к Небесам. Но ведь я не сумел! Я не смог разбить диск… — прошептал Горад. — Будь еще полдень…

Вместо эпилога

Горад вправду верил, что солнце смогло бы помочь ему, но дожидаться рассвета было немыслимо. Оба они понимали: Мелен не позволит попробовать в третий раз, он не поверит ни в солнце, ни в диск. Он сочтет, что они опасаются Йонна и жаждут его погубить.

Никто из придворных, даже самые добросердечные, не пожалел об отлучении бывшей фаворитки Ягужинской. Всем вдруг стало ясно, что никак нельзя ей было находиться при государыне, если та ее матери язык отрезала. А до этого словно и не замечали. Исчезла Ягужинская, и о ней забыли в тот же день. Елизавета вспомнила об Анастасии, когда между депеш, присланных ей Бестужевым, она нашла негодную, черновую писульку с упоминанием имени Белова, и опять пришла в негодование.

Эрл не знал, будет ли Горад вновь извлекать темный диск. Две попытки почти исчерпали его запас Силы, однако Горад не спешил уходить.

Тогда в Гостилицах из-за шума и плача, связанного с крушением катальной горки, ей недосуг было объясняться с негодницей-статс-дамой. Сейчас, видно, пришел срок. Нет, она не отдаст строптивицу Тайной канцелярии, она сама будет вершить над ней суд и разобьет по всем пунктам.

— Попытаюсь еще, — наконец сказал он хрипловатым голосом.

— Чтоб завтра с утра была здесь Ягужинская! — приказала Елизавета Шмидше.

Эта последняя, третья попытка была самой слабой. Эрл понял, что даже Защита сейчас ни к чему. Заклинание было каким-то безжизненным, Сила Горада гасла почти на глазах. Он сумел все же вызвать лучи-семицветы. Их было не видно, но Эрл ощутил: они здесь. То ли две предыдущих попытки ослабили связь между диском и Йонном, то ли Горад последним усилием воли сумел приподнять его, но пирамида возникла. Она была ниже той, прежней, увиденной Эрлом, но все же держалась. Меж телом и диском опять возник узкий просвет.

«Ты скажи мне, милая, — так мысленно начала разговор Елизавета, — как посмела ты бежать с католиком, презрев веру православную? Как дерзнула ты писать матери своей, государевой преступнице, да еще просить у нее благословения на неугодный нам брак? И как ты, чертовка окаянная, дошла до такой низости, чтоб в обход государыни твоей сноситься тайно с молодым двором? Не отпирайся, дрянь, Шмидша слышала, как ты с Екатериной шепталась!» Далее должна была последовать жестокая сентенция: «Брак твой с Беловым разъять, а с ним, мерзавцем, пусть Тайная канцелярия разбирается!»

— Сколько Горад продержит его? До конца заклинания? Вряд ли! — подумал Эрл.

Пальцы невольно коснулись черного дерева с камнем.

Если бы этот разговор состоялся, то не миновать Анастасии монастыря или крепости. Однако дела благочестия оторвали государыню от намеченного плана, потом арест Лестока и следствие над ним отняли все душевные силы. А ведь жизнь есть жизнь, нельзя все время хмуриться и смотреть волком, завтра охота, послезавтра прием послов, через три дня бал… Где уж тут думать о неприятном?



Еще раз она вспомнила о Ягужинской, воротясь во дворец после допроса Лестока, и, хоть раздражена была до крайности, мысли ее приняли неожиданный оборот. Какой приговор она вынесла Анастасии? Пусть сама выбирает — монастырь или крепость. Семь лет назад эти же самые слова произнес Лесток, призывая Елизавету немедленно в ночи идти занимать русский трон. «Что ждет вас? — спросил он тогда с горечью. — Либо монастырь, либо крепость, другого пути нет!» Сцена представилась ей во всех подробностях: как молилась она в Преображенских казематах, и как снег шел, и как несли ее ко двору на руках гвардейцы. Крикнула Шмидшу. Старая чухонка явилась немедленно, зорко ощупала государыню взглядом: здорова ли, не гневлива ли, каково душевное самочувствие.

— Уничтожив диск, можно помочь человеку прийти к Небесам, — прозвучало в мозгу.

— Ягужинскую, то бишь Белову, больше ко мне не звать! — сказала Елизавета и добавила тихо: — Бог с ней.



Но всего этого не знала Анастасия и потому не могла понять, что нежелание государыни говорить с ней есть как раз милость, а не опала. После ареста Саши она затосковала больше прежнего.

“Закон Магов гласит: никогда не пытайся вмешаться в чужое заклятье,” — когда-то учил его Норт.

Никогда раньше в этом доме не было домашней божницы, а теперь она велела собрать по дому самые дорогие и старые иконы и повесить их в малой гостиной, той, что в одно окно. Здесь и проводила она большую часть дня, а иногда и ночи.

Эрл не думал, что это коснется его. Он, не зная своей Силы, верил: Хранитель на этом примере стремится ему показать, что нельзя заставлять человека жить так, как желаешь ты сам, не считаясь с его волей. Только теперь Эрл открыл, что слова нужно было принять как конкретный совет:



Анастасия ни о чем не просила Бога, не славила, а, стоя на коленях, сбивчиво и страстно рассказывала святым ликам разнообразные события своей жизни и все пыталась объяснить, как она права и как другие не правы.

— Никогда не пытайся вмешаться в чужое заклятье!

Иногда ее отвлекала черепичная крыша соседнего дома, шершавый скат ее был то мокрым от дождя, то облит закатным солнцем. У слухового окна грелась на солнце молодая черная кошка. У нее была изгибистая шея, круглая, с маленькими ушками морда, глянцевая стройная фигурка ее напоминала египетскую статуэтку. Анастасии казалось, что кошка сидит здесь неспроста, что она послана в назидание, недаром они встречались с ней взглядом. Если б пожалел Господь, он непременно послал бы на крышу белых голубей, сколько их тут раньше кружило… Но нет, опять появилась на крыше мерзкая тварь, и мурлычет, и чистит о черепицу свои перламутровые коготки.



Анастасия велела повесить на окно плотную штору. Теперь она и днем молилась при свече и опять рассказывала Богу, как несправедлива к ней императрица. Потом Елизавета исчезла из ее рассказов, место государыни занял Саша.

“Но Горад хочет помочь! Он и так сделал все, что сумел! — застучало в мозгу. — Закон Магов… Но я-то не маг! И Горад — не целитель вампиров. Мы словно слепые котята, которые ощупью ищут, куда им ползти… Мы не раз нарушали свод правил, известных любому, кто смыслит в волшбе… Профанация таинства? Ладно, забудем Закон Магов… Нужно идти до конца.”

Как-то встала она утром, до завтрака прошла в молельню, отодвинула тяжелую штору. Было очень рано. Над городом висел туман. Через час высоко поднимется солнце и растопит это влажное облако, а сейчас силуэты домов, шпилей, луковиц на церквах размыты, все они словно плывут…

Сжав в руке талисман, Эрл приподнял его. Все эмоции умерли, он ощущал только холод и странный покой.

«Что я все себя жалею, — подумала вдруг Анастасия. — Горькая моя доля, мать в ссылке, муж в крепости, но ведь надобно и их пожалеть, им-то еще горше…» Эта простая мысль принесла ей облегчение.

— Лишь бы только Горад удержал пирамиду, пока… — пронеслось в голове.

А на следующий день из тюрьмы вдруг вернулся Саша. Он явился к вечеру, не сказав никому ни слова, прошел в кабинет, сел за стол и замер с закрытыми глазами, вслушиваясь в звуки родного дома. Вначале шепот, шорох невнятный, потом беготня по лестницам и, наконец, громкий, навзрыд, крик Анастасии:

— Где он? Голубчик мой ясный, где он?

Эрл еще не закончил свою мысль, когда голубой луч ударил по диску и сшиб его, срезав вершину прозрачной горы. Пирамида распалась. Лучи первозданного света от факелов тут же слились в два потока-дуги, а потом опустились на тело. Диск, взмыв в воздух, вспыхнул “цветком”. Пепла не было, но необычный покой, снизошедший на души мужчин, показал, что они уничтожили блок. Звезды стали как будто бы ярче, а воздух прозрачнее.

Она вбежала в кабинет, и здесь силы ее совершенно оставили. По инерции она еще сделала три неверных шага, потом колени подломились, и она непременно рухнула бы, если б не подхватили ее сильные руки мужа.

— Вышло! У нас получилось! — как будто не веря, шепнул Горад.

Пора кончать нашу историю, в которой все разъяснилось, а если у читателя остались какие-то проблемы, если он в чем-то увидел недоговоренность, то автор может заверить: причина недоговоренности не от забывчивости и не от отсутствия желания рассказать, а от незнания.

В небе блестели две ярких Луны, ночной ветер разносил странный запах горящей смолы и цветов… И, вдыхая ночной теплый воздух, Эрл вдруг ощутил, что его неприязнь к Агенору уходит. Он рад, что попал в этот город, открывший в нем то, что навечно бы мог схоронить Гальдорхейм.

Например, я не знаю, кончилась ли любовь Марии и Никиты венцом или осталась на всю жизнь приятнейшим и нежнейшим воспоминанием для обоих. Пусть читатель по своему усмотрению допишет их отношения. Мне же, чтобы сказать об этом наверняка, опять надо с головой нырнуть в XVIII век, чтобы в архивах, документах и книгах искать продолжение этой истории. Если будут место, время и бумага, я непременно это сделаю.

Горад, Йонн, Ливтрасир… Трое магов, посмевших пойти против “Службы”, сумевших вернуть Агенору надежду… Они смогут все. Начинается новая жизнь!



Беловы тихо и незаметно отбыли в Лондон. За Алексея Корсака тоже не стоит волноваться — у него, как теперь говорят, все в полном порядке: через два года — офицер, через пять — капитан. Жаль только, что поплывет он к дальним обетованным землям много позднее, то есть не в двадцать, как мечталось, а в сорок. Но не будем гневить Бога. В каком бы возрасте ни осуществилась твоя мечта, это всегда счастье.

Дальше все прошло гладко. Мелен, обнаружив, что Йонн счез, впал в гнев, но быстро пришел в себя. Не объяснения Эрла с Горадом смирили его, а сам вид “пострадавшего”. Йонн еще спал, но дыхание было спокойным. Румянец на впалых щеках поразил тех, кто знал его. Позже, проснувшись, он даже не помнил о том, что стряслось в подземелье. Горад почему-то считал, что Йонн должен лишиться своей Силы, но он ее сохранил.

В судьбу Лядащева наша история внесла серьезные изменения. Активный, не стесненный служебными рамками сыск пришелся ему настолько по вкусу, что он стал подумывать, а не организовать ли ему что-то вроде лавки или конторы, которая занималась бы распутыванием сложных узлов, в которые завязывает жизнь человеческие судьбы. Если это лавка, то за распутывание и деньги можно брать, а можно и не брать… Когда работа в удовольствие, то это дороже любого рубля и дуката.

Очень скоро Йонн начал меняться и внешне. Теперь, повстречав его, мало кто смог бы узнать в нем того, в ком так странно смешались и юность, и старость. Он снова обрел свою молодость.

Занимаясь делом Белова — Оленева, то есть пребывая в постоянной суете и озабоченности, он несколько поостыл к коллекционированию, но обнаружил в себе странную особенность. Сосредоточившись, он мог без всяких часов назвать время с точностью до пяти минут, хоть ночью его разбуди, хоть днем за руку схвати. Необходимость носить с собой карманные часы отпала, и куда-то исчез педантизм. Он вдруг понял, что самый лучший механизм (речь идет о часах) тот, который спешит, он дарит нам несколько неучтенных минут, которыми мы можем воспользоваться по своему усмотрению.

Темные диски детей, перекрывшие связь с Небесами, Горад уничтожил сам. Эрл был с ним рядом, однако вмешался лишь дважды. Достаточно просто прошло “излечение” тех Наделенных из “Службы”, кто жил в Агеноре. Опасных пленников тайно доставили в Круг, но трубить о победе на весь Агенор не спешили.

Дементий Палыч оставил службу. Уходя из Тайной канцелярии, он честно рассчитался со своими подследственными, чьи дела должны были стать заложниками шеренги прочих папок. С Беловым было все ясно, его дело кончалось определением «безвинен» и сентенцией «освободить». С Оленевым все обстояло сложнее, потому что все обвинения, ему представленные, были как бы дым, плод воображения. В деле даже не было приказа на арест, а только единый опросный лист и отчеты агентов, которые его разыскивали. Но даже такую пустую папку Дементий Палыч не посмел уничтожить, верите ли — не поднялась рука. Он просто украсил ее грифом «Не важное» и засунул в такой дальний шкаф, в такой пыльный угол, под такой увесистый ворох папок с аналогичным грифом, что обнаружена была сия папка только тогда, когда почтенный старец Никита Григорьевич Оленев доживал свои годы в Венеции, любуясь каналами и прекрасными творениями рук человеческих эпохи Ренессанса. Предсказания Гаврилы сбылись — чудодейственный сапфир спас барину судьбу и честь, то есть сделал то, что государственной машине сделать было не под силу — слишком мелкая работа.

— Объявим, когда будем знать, что остался единственный враг — Истребители Скерлинга!

И еще, Дементий Палыч совладал с собой и продал сапфирный камень. Стараясь избавиться от томящих сердце воспоминаний и тоски по любимой работе, он уехал в Первопрестольную, купил там то ли посудную лавку, то ли свечной заводик, во всяком случае, предприятие его было весьма прибыльным. С лица бывшего подканцеляриста исчезла гражданская озабоченность и святая подозрительность, торговые дела явно пошли ему на пользу. Он стал истинным патриотом Москвы и даже занимал какие-то общественные должности.

Эту мысль вслух первым высказал Йонн, и его поддержали. Простые сторонники “Службы” казались не слишком опасными, а Мастера, даже в крепких магических путах, внушали страх. Мелен бы предпочел, чтобы Эрл и Горад для начала разделались именно с ними, однако наткнулся на резкий отпор.

О векселе Гольденберга, о котором было столько говорено, Бестужев узнает много позднее, и это приведет его к окончательному разрыву с сыном. Хотя что значит — разрыв? В гневе канцлер прокричит: «Ты мне больше не сын!» — и граф Антон немедленно, словно ответный пароль, произнесет: «А ты мне не отец!» Но для всех-то прочих, для закона, для общества младший Бестужев по-прежнему наследник, кровинка канцлерова, и никуда от этой нервущейся связи не деться. Судя по оставшимся документам, великая тяжба отца с сыном будет продолжаться до самой смерти первого.

— Мы не учим тебя, как сражаться, — сказал Эрл. — Мы знаем, что ты среди нас лучший воин. Горад же — единственный, кто знает, как их “лечить”. Если он начал не с Мастеров, значит, так будет лучше!

Но не будем произносить здесь слово «смерть», поскольку это, как и время, понятие условное. Наши потомки через сто лет тоже будут считать, что все мы умерли, а мы вот они, живые… Пока я в силах оживить на этих страницах любимых и нелюбимых героев моих, пусть они живут, воюют со всяческой скверной, радуются солнцу, дружбе и детям своим и верят, что никогда не умрут.

Эрл ждал, что Мелен с ним заспорит, однако он промолчал. Видно, преображение Йонна и возвращение к жизни детей, поначалу не помнивших ни своих прежних имен, ни семей, ни родного города, впрямь поразило его, примирив с двумя пришлыми магами, как за глаза уже звали Горада и Эрла.

Ловцы и разведчики после сожжения дисков лишились своей Силы, но им оставили жизнь.

Канцлер

— Они лишь выполняли свой долг, как его понимали, — сказал всем Горад. — Эти люди не делали главного зла!

Часть первая

Эрл полагал, что опять разгорится конфликт, но Мелен промолчал, не считая утративших Мощь настоящим противником. Он жаждал мести, пока враг был равен ему. Мелен мог бы принять безнадежный бой с более сильным, но зрелище насмерть напуганных, словно слепых и оглохших ловцов, не способных пока даже взять в руки меч, пробудило брезгливую жалость. И, глядя на этих, когда-то всесильных людей, Мелен понял, что кара для них — в них самих.

Влекомые фортуной

Один Йонн усомнился, разумным ли будет прощение. Он попытался напомнить, что люди, служившие Скерлингу, вряд ли надежны.

— Что значит: “…не делали главного зла”? — спросил он. — Неужели охота за теми, в ком Сила — пустяк?

Анна Фросс

— Ты поймешь, о чем я говорю, но чуть позже, — вмешался Горад, — когда будет черед Мастеров. Все решат Небеса!

Среди пассажиров шхуны «Влекомая фортуной», идущей из Гамбурга в Санкт-Петербург, обращала на себя внимание очень молоденькая девица в скромном, отделанном стеклярусом сером платьице и большом плаще типа редингот, который в непогоду служил ей одеждой, а ночью — постелью. Весь багаж пассажирки умещался в простой шляпной коробке с нарисованной на крышке розой. Эту коробку она никогда не забывала в трюме, а носила с собой, прогуливаясь от кормы к носу. Девицу звали Анна Фросс, но на шхуне никто не знал ее имени. Пассажиры называли ее Леди, и она с удовольствием откликалась на этот титул, хотя и она сама, и обращавшиеся к ней отлично понимали, что юная немецкая мещаночка уж никак не имеет на него прав. В этом обращении сквозили легкая, незлая насмешка, но более всего уважение к существу, которое природа одарила столь щедро: она была красива, добра, ласкова, услужлива. Личико ее было скорее хорошеньким, чем красивым, словно Творец, пребывая в отличном настроении, создал кукольную, милейшую копию с истинной красавицы, но фигура, руки, походка!.. Леди, что и говорить. Да и кто знает, может, это скромное серое платье и грубый плащ всего лишь маскарад, а под ним скрывается представительница высокого рода, бежавшая от неправедного гнева родителей или несправедливых преследователей.



Пассажирам было приятно так думать. Глядя на девушку, они и сами поднимались в собственных глазах, обманывая себя, что их гонит в Россию некая тайна, а не только вера в удачу и собственная бесшабашность и глупость. Немецкий историк и филолог Шлесер, долгое время находившийся на русской службе, в минуту откровения и разочарования бросил фразу, которая мне кажется уместной: «Дураки полагают, что нигде нельзя легче составить себе карьеру, чем в России, многим из них мерещится тот выгнанный из Вены студент богословия[52], который впоследствии сделался русским государственным канцлером». Наверное, в наше время эта формула изменилась, сейчас для иностранцев Россия действительно непаханая, утыканная нестреляющими пушками земля — истинное золотое дно! Но кто считал трудности, которые ждут их на этом пути? Они придут — мирные завоеватели, и капитала не приобретут, и на родину вернуться забудут. Через поколение появятся русские Смитовы и Ватсоновы. Огромная страна переварит их и захлопнет в своем чреве. Да хоть Япония нас всех завоюй! Изменится только форма глаз, характер останется все тот же — загадочный…

В этот день Йонн пошел вместе с ними, желая увидеть обряд исцеления. И поначалу все шло, как обычно: четыре факела, песня-заклятье и диск… Горад создал свою пирамиду, а Эрл точным взглядом направил сияющий луч. Но диск, вместо того, чтобы просто слететь с пирамиды, вдруг принял багровый оттенок и начал вращаться, вбирая луч Эрла. Втянув его, словно воронка, он рухнул вниз, прямо на тело лежащего Мастера. Вспыхнул огромный “цветок”…

Однако вернемся в XVIII век. Капитан «Влекомой» был хам. Шхуна была грязной, старой, тесной посудиной, заваленной подозрительным грузом, который очень боялись подмочить. Матросы целыми днями таскали по трюму тяжелые тюки и гоняли несчастных пассажиров, которые никак не могли обосноваться на одном месте. На пятый день плавания отношения, сложившиеся между командой и пассажирами, смело можно было обозначить таким словом, как «ненависть». В самом деле, деньги за проезд взяли немалые, воду давали плохую, да и ту негде было вскипятить — никаких условий! Кроме того, с утра до вечера стращали мелями, противными ветрами, подводными камнями и пиратами: «Вот ужо погодите, господа сухопутные! Лихие военные люди[53] вас захватят, ограбят, а корабль сожгут. И всех в плен, в турецкое рабство!»

— Почему? Почему он расцвел?

Но команду тоже можно понять — ведь кого везем-то? Добро бы пассажиры, а то так, шваль! Эти десять человек представляли собой как бы все сословия, но при этом казалось, что каждое сословие путем сложного отбора послало на «Влекомую» худших своих представителей. Кроме Леди, конечно.

Эрл не мог удержать свой вопрос, но он вдруг ощутил, что впервые не чувствует жалости или особой вины. Подсознательно Эрл ждал чего-то подобного. “Так было нужно,” — как будто услышал он чей-то неведомый голос. Теперь, тупо глядя на пепел, он чувствовал лишь пустоту.

Итальянская семья то ли торговцев, то ли циркачей везла с собой клетки с линялыми попугаями и необычайно злобными, голодными обезьянами, которые целыми днями орали и выли на все лады. Унылый, благообразный господин, чистюля и скупец ужасно чванился, какой он замечательный брадобрей, а потом так постриг штурмана, что последний, посмотрев на себя в зеркало, поклялся выбросить брадобрея за борт, и не спрячься тот в лабиринте тюков, непременно привел бы свою угрозу в исполнение. От страха брадобрей как-то странно посинел, а кожа его сделалась голубой. Но после очухался…

— Почему?! Почему все случилось вот так?! — вдруг раздался крик Йонна. — Вы сделали что-то не то? Вы не справились?! Вы же убили его!

У двух всегда пьяных кларнетистов была одна жена на двоих, оба утверждали, что она законная и венчанная. Все их перебранки кончались дракой, в которых больше всего перепадало законной — большой, толстой бабе. Она вообще не закрывала рот, хвастаясь синяками так, словно они были орденами, полученными на поле битвы.

Было странно услышать такое от юноши, мнящим себя беспощадным мстителем. На их коротких советах он больше всех требовал крови, однако, реально столкнувшись со смертью, пришел в ужас. Глядя на место, где только что был человек, Йонн, утратив контроль над собой, вновь и вновь повторял:

— Почему?

Еще был мелкий, пожилой человек, называющий себя бароном. Одет он был роскошно. Желтое, лилипутье лицо его выражало спесь, неимоверной длины шпага отчаянно бряцала, задевая за бочки, мачты и снасти. С самого первого дня он стал оказывать Леди знаки внимания, и спасла девицу только бортовая качка. Барон совершенно скис. Трудно помышлять о любви, когда ты висишь, перекинувшись через борт. Удивительно, сколько этот миниатюрный человек выблевал всякой дряни, во всяком случае, больше собственного веса — подсчитали пассажиры. Мнение о бароне особенно упало, когда наступил штиль. Хозяйка обезьян заявила со всей определенностью, что барон украл у нее яблочный пирог — подсохший, конечно, страшный, его уже и пирогом нельзя было назвать, но попроси… Теперь пассажиры в один голос заявили, что если «так называемый барон» еще раз попробует навязывать Леди свои дурацкие ухаживания и подмигивания, то его свяжут и отнесут в трюм, или посадят в клетку к обезьянам, или… за борт его, чего там церемониться!

— Потому что такому уже нечем жить, — прозвучал тихий голос Горада. В нем не было гнева, а лишь нестерпимая боль. — Я уже говорил, что не каждый вампир может вновь излечиться. Чем больше на нем человеческих жертв, тем труднее ему возродиться. Лишь те, кто лишен был поддержки Небес, но не брал чужой Силы, способны, вернувшись к истоку, сберечь свою Мощь.

— Я умоляю вас, зачем так строго? — краснея, восклицала Анна. — Уверяю вас, господа, я сумею постоять за себя. А барон так несчастен! Он одинок. Он мне все рассказал…

Неизвестно, расслышал ли Йонн, что сказал Горад, только он замолчал. А уже через час сказал Эрлу с Горадом:

Наконец пришли в Мемель[54], запаслись питьевой водой. Пассажирам запрещено было сходить на берег. Все стояли на палубе, глядя на скрытый туманом город. Здесь уже погуляла война. Разговоры на «Влекомой» велись о происшедшей здесь недавно морской баталии. Никто толком ничего не знал, но говорили очень авторитетно: город лежит в развалинах, пленных не брали, и вообще не понятно, зачем мы здесь торчим, — может, русские взяли нас в плен? Собирались было послать на берег делегацию, дабы объяснить коменданту города, что они не могут быть пленными, потому что плывут в Россию добровольно. Но вдруг все разъяснилось. На шлюпке появился капитан, на веслах сидели матросы в незнакомой форме. Шлюпка пристала, и на борт подняли раненого морского офицера. Он лежал на носилках в бессознательном состоянии.

— Это, наверное, правильно. У меня тоже были плохие минуты, но я никогда не пытался использовать Силу таких же несчастных, как я…

— Русские, — уверенно сказал цирюльник. — Я знаю этот язык.

Он как будто забыл, что лишь случай не дал перейти ему грань, за которой начиналось падение духа. Столкнись Йонн до бунта с ловцом, уступающим в Силе, и он бы не стал размышлять ни о чем.

Будущие жители России сразу притихли, стали очень внимательными. Старший из команды долго, приказным тоном говорил с капитаном. Тот молча кивал. Разговор кончился тем, что русскому офицеру отвели лучшее место на шхуне, если таковым можно было назвать узкое и полутемное помещение рядом с каютой капитана. Однако шустрый денщик с помощью десятка немецких слов сообщил капитану, что днем они с господином будут обитать на палубе, а на ночь он будет уносить раненого в указанное помещение.

— Те, чья Мощь прикоснулась к чужой, но не выросла, так как подпитка была слишком редкой и слабой, — чуть позже продолжил Горад, чтобы разом покончить с мучительной темой, — способны остаться в живых, потеряв свою Силу. А те, в ком уже не осталось ничего своего, кто привык пожирать, чтобы выжить и властвовать…

Влекомая не столько фортуной, сколько человеческой настырностью, шхуна пустилась далее преодолевать морские мили. Любопытство к русскому офицеру не ослабевало, и скоро стали известны первые подробности. Офицера зовут Алексей Иванович, он богат, сам капитан корабля, а если еще нет, то вот-вот будет. Но, кажется, его собственный корабль по причине ремонта в осаде Мемеля не участвовал. Алексей Иванович воевал на чужом судне. Ядро, или осколок от него, угодило ему в ногу, чудо, что ее не оторвало, тем не менее рана была страшная. Вначале все шло к благополучному выздоровлению, но потом состояние его ухудшилось и начался антонов огонь. Прусские лекари твердо стояли на том, что ногу надо отнять, но русские настояли — оставить. Была сделана операция, но не ампутация, антонов огонь удалось остановить. Раненому стало лучше, однако сейчас главное для него покой, целебный морской воздух и возвращение домой.

— Те обращаются в пепел, — продолжил Эрл. — Ты не стал объяснять раньше времени, что все, привыкшие жить чужой Силой, мертвы изнутри? Ты боялся, что я не решусь выжечь диск? Но ведь мы с тобой не убиваем. Мы просто даем Мастерам, как и всем остальным, шанс начать жить сначала. И если они не способны принять его, это не наша вина.

Все эти сведения принесла юная Леди, которую пассажиры как бы откомандировали для налаживания связей с представителем России. Анна не сразу согласилась выполнять это поручение. Природная скромность заставляла ее просто стоять у борта и с отвлеченным видом рассматривать чаек. Только изредка она бросала взгляд на лежащего в шезлонге раненого, который при помощи денщика пил из чашки бульон. Но как только с бульоном было покончено, денщик, словоохотливый и быстрый, пришел на помощь.

— Да, не наша, — ответил Горад, но Эрл видел, что он поражен и растерян.

— Их сиятельство спрашивают, — сказал он, приблизившись к девушке и нагловато заглядывая ей в глаза, — сколько на сем замечательном судне, проще говоря корыте, обретается пассажиров?

— Горад как ребенок, который, умом понимая, что так нужно, сердцем не может принять объяснение взрослых, хотя давно знает его наизусть, — удивленно подумал Эрл. — В тридцать-то лет!

Красноречие денщика пропало зря, Анна не знала ни слова по-русски.



— Брось, Адриан, какое я сиятельство? Что ты голову людям морочишь? — проворчал раненый.

Ни один Мастер выжить не смог. Серый пепел, в который они обращались, не радовал душу. Эрл знал, что Горад ощущает себя палачом. Понимая, что выхода нет, он не мог не терзаться. Эрл думал, что Горад ему друг, однако за эту “ночь казней” меж ними как будто возникла стена.

Но денщик не успокоился, только хмыкнул и с трудом начал переводить свой вопрос на немецкий.

Возвратившись к себе, Эрл почувствовал только усталость и горечь. Горад не пошел с ним. Сославшись на слабость и сильную боль в голове, он ушел.

Девушка робко приблизилась.

— Не хочу говорить ни о чем, — словно бы извиняясь, сказал он, но Эрл ощутил, что причина в другом.

— Десять. — Она улыбнулась и, решив, что офицер ее не понял, подняла вверх очень красивой формы руки и чуть растопырила пальцы. На указательном вдруг блеснул крупный, хорошей огранки алмаз, повернутый камнем внутрь. Девушка смутилась и спрятала руку в карман.

— Начни я сейчас нервно вздыхать и твердить, как мне страшно и больно, как я не хотел убивать, как теперь проклинаю себя, и Горад был бы счастлив… Теперь он всерьез полагает, что я не могу ни жалеть, ни страдать! — пронеслось в голове.

— Ах, десять? — Раненый улыбнулся и откинулся на подушки.

Эрл слегка усмехнулся. В своем Гальдорхейме он думал бы так, как Горад, но теперь в нем и впрямь что-то умерло. Чувства как будто застыли, но Эрл не жалел. Он действительно был благодарен Судьбе за невидимый щит, притупивший эмоции, давший возможность опять начать жить, не жалея о том, что пришлось совершить.

На вид ему было около тридцати, но, присмотревшись, можно было сказать, что он значительно моложе. Он был без парика. В челке надо лбом, в манере слегка морщить нос, загораживаясь рукой от солнца, в беспомощной улыбке было что-то мальчишеское. На его коленях лежала набитая табаком трубка, которую он не курил, а только ощупывал тонкими, очень чистыми, как бывает у больных, пальцами. На щеке его была родинка, которая очень ему шла. Непомерно большая, туго забинтованная нога его покоилась на черной подушке, но казалось, болезнь сосредоточилась в глазах, мутноватых и грустных. Веки его слегка подрагивали, готовые в любой момент закрыться от усталости. Однако было видно, что раненому осточертело болеть и он радуется любой возможности хотя бы в разговоре вернуться к нормальной жизни. Он неплохо изъяснялся по-немецки, и разговор завязался.



День был в самом разгаре, когда Эрл проснулся от стука в дверь.

Она плывет в Россию в поисках счастья. Ее добрая мать должна была плыть с ней, но в последний момент болезнь («о! нет! не смертельная, подагра, сударь!») приковала ее к постели, и дочь («меня зовут Анна, сэр») была вынуждена путешествовать в одиночестве. Так уж случилось… Она едет к дяде. О! Дядя уже пять лет служит в России. Он чиновник, весьма уважаемый человек. Она надеется, что дядя ее встретит. О приезде Анны матушка еще загодя известила брата письмом.

— Кто бы это мог быть? — изумленно подумал он. — Может, Горад? Нет, он вряд ли так быстро придет в себя после вчерашнего. Значит, Мелен?

Анна говорила с явным удовольствием — вы задаете вопросы, так отчего же не ответить. Видно, такая у вас, русских, манера. Но в каждом ее ответе звучала недоговоренность. Она легко начинала фразу, а потом замирала на полуслове, словно раздумывала, называть фамилию дяди или не называть, вспомнить его петербургский адрес или забыть навсегда. Весь ее вид говорил: если вы мне до конца не верите — и не надо, потому что жизнь сложна, в ней много подводных камней и неожиданных поворотов. Но вы же умный, господин офицер, вы должны понять, что если девица бросилась одна пересекать Балтийское море, то ее вынудили к этому особые обстоятельства, и она, эта девица, достойна уважения и сочувствия. Впрочем, разговор по большей части шел не об Анне, не о Германии и не о Петербурге, а о великой битве при Мемеле.

Встав с кровати, Эрл отпер засов и увидел у входа Альва с какой-то серьезной девочкой лет десяти. Не будь девочка в ярком и непомерно большом платье, взятом у взрослых, любой бы принял гостью за мальчика.

Это была первая серьезная победа русских. Алексей Иванович говорил вдохновенно, а Адриан пересказывал бытовые подробности, без которых не обходится ни одно, даже самое великое событие. Ему не хватало немецких слов, Алексей Иванович с удовольствием переводил, а потом все вместе весело хохотали. Прочие пассажиры с завистью поглядывали на эту троицу.

— Это одна из двенадцати, — сразу же понял Эрл.

Тем временем Санкт-Петербург приближался, и заботы пассажиров склонялись к делам сухопутным. Все обсуждали друг с другом порядки русской таможни, об этом они были наслышаны еще дома, читали вслух рекомендательные письма, уточняли месторасположение улиц, кирхи и католического собора — места встреч всех иностранцев в северной столице.

Даже не чувствуя Силы вошедшей, он мог бы легко распознать малышей катакомб среди многих ровесников. Эти двенадцать детей отличались от всех, с кем ему доводилось встречаться. Худоба, подходящая больше для высохшей мумии, чем для живого ребенка, до странности острые локти, короткий пушок, покрывающий бритую голову, быстрый, немного испуганный взгляд круглых глаз…

Как назло, зарядили дожди. Адриан перенес своего хозяина в помещение, гордо называемое каютой. Вид у денщика был озабоченный — барину стало хуже. Как-то вдруг, ни с того ни с сего, дня три назад Алексей Иванович вдруг резко похудел, нос заострился, темная родинка на щеке словно припухла, и кожа на лице покраснела — у него поднималась температура.

— Ливтрасир, это Мерта, — с порога уже начал Альв, называя Эрла тем именем, что очень скоро должно было стать знаменитым у них в Агеноре. — Я давно ее знаю. Мы жили в соседних домах, и мы часто с ней вместе играли, до катакомб!

Острова Гогланда в Финском заливе проходили в полном тумане при неверном ветре. О, кто из плавающих в этих водах не знает подлые подводные камни у Гогланда и Фридрихсгамна?! Гудящие, тугие, полные ветра паруса, резкие отрывистые команды, капитан сам встал к штурвалу. В душе у каждого была одна молитва — только бы не сесть на мель! В этот-то момент и появился на палубе Адриан с истошным криком:

Улыбнувшись, Эрл посмотрел на подружку ребенка. Он думал, что девочка, так же, как Альв, совершенно свободно общается с взрослыми. Но прежний опыт, как видно, учил ее быть осторожной с людьми, наделенными Силой. Испуганно вздрогнув, она опустила глаза.

— Лекаря, лекаря, черт подери! Неужели на шхуне нет лекаря?! — Он метался по палубе, но все отмахивались от него, воспринимая денщика как досадную помеху.

— Понимаешь, вчера, встретив Мерту, я был очень рад. Мы с ней долго болтали, потом Мерта мне показала других ребят из катакомб. Ну, они были рады мне…

Наконец скучный цирюльник, который, как и свойственно людям его профессии, считал себя хирургом, переступил порог каюты, где находился раненый. Визит его кончился неудачно. Он вдруг выпрыгнул на палубу, похоже от пинка в зад. Цирюльник не обиделся, а рассказал шепотом пассажирам, что русский очень плох. «Испарина, судари мои, пульса никакого. Я предложил ампутацию, но денщик меня просто не понял».

“Альву будет непросто найти свое место меж ними! — внезапно подумал Эрл. — Он ведь намного слабее любого из катакомб, а привык быть в числе первых.”

— Отлично он тебя понял, кретина! — подал голос маленький барон. — Зачем лез? Для неприятностей в таможне? Или для знакомства с русской полицией?

Ночью, когда страшный остров Фридрихсгамн остался далеко позади, а до Кронштадта осталось не более пятидесяти миль, Анна решилась подойти к заветной двери и осторожно, пальчиком постучала. Адриан не удивился ее приходу.

— Знаешь, у этих ребят что-то с памятью! — вдруг громко выпалил Альв. — Они помнят прошлое, но свою жизнь в катакомбах почти позабыли. Обрывки каких-то картин, эпизодов — и все!

— Плохо… — сказал он негромко. — Очень плохо.

— Да, я знаю. Горад говорил, что со временем это пройдет, — сказал Эрл, не совсем понимая, что так взволновало ребенка.

И Анна его поняла.

— А Мерта все помнит! И знаешь, что она мне сказала? — взволнованно выпалил Альв. — Что за ними придут! В катакомбы! Как только закончится сон! Провести кодировку! Из Скерлинга!

— Но он жив? Дышит? — Видя, что Адриан не улавливает смысла ее слов, она сама тяжело задышала, положив руку на грудь.

Было непросто понять, о чем речь, но Эрл вдруг почувствовал: это серьезно.

Адриан покосился на высокий девичий бюст и сказал, словно себе самому:

— Помедленней, Альв, — попросил он. — А то я не понял почти ничего.

— Все равно не пущу…

— Может, Мерта расскажет сама? — предложил мальчик.

В глазах девушки неожиданно заблестели слезы. Она поставила на палубу шляпную коробку, молитвенно сложила руки. Если бы Адриан понимал не только десять немецких слов, но и ее страстную, потоком льющуюся речь, он узнал бы тайну прекрасной Анны. Она сказала неправду. Она совсем одна. В Гамбурге у нее никого нет. Мать не благословляла ее в дальнюю дорогу… Дядя в Петербурге — чистый вымысел… Она так рассчитывала на господина Алексея Ивановича! По сути дела, он ей обещал. Он так добр…

Девочка явно робела, однако она рассказала, что слышала, как Мастера говорили, что к детям, прошедшим через кодировку, (смысл слова был ей незнаком, Мерте было непросто припомнить его) приедут из Скерлинга. И всех ребят увезут.

— Ну, будет, золотко. Смотришь, и поможет Господь, — проворчал Адриан и захлопнул дверь.

— Мастера ничего не скрывали, считая, что дети забудут все после обряда! — подумал Эрл и ощутил непонятную дрожь в груди, там, где висел синий камень.

Призывая Господа, он, конечно, думал о своем хозяине, а не о немецкой фрейлейн. Адриан сейчас вообще не мог думать ни о чем, кроме как о болезни Алексея Ивановича. А что немка плачет так, как ей не плакать над таким красавцем? Приглянулся он ей, видно, вот и жалеет. На Алексея Ивановича многие дамы глаз косили, но посторонитесь, милые, увольте, нас в Петербурге Софья Георгиевна ждет — супруга капитана Корсака.

— Скажи мне, Мерта, как долго вам полагалось проспать? — спросил Эрл.

Та пожала плечами:

В порт Кронштадт, что расположен на острове Котлин, прибыли под вечер, но было совсем светло. Таможня была придирчива. Багажи обыскивали тщательно, лазили даже в клетку к обезьянам, заглянули в шляпную коробку Анны, где лежало белье. Придрались, как ни странно, к маленькому барону. В его бауле обнаружили пару французских пистолетов. Кто ж знал, что в Россию надо ехать безоружным? Таможенник не понял тонкой насмешки, он начал кричать и все повторял: «По законам военного времени!..» Барон тоже повысил голос. В общем, его неожиданно сняли на берег. Никто ему не посочувствовал, кроме Анны. Видно, отчаявшись получить помощь от Алексея Ивановича, она рассчитывала на поддержку барона.

— Не знаю.

— Не волнуйтесь! Обойдется! Россия — страна непредсказуемая! — выкрикнул он пылко, похлопал по плечу брадобрея и сошел по сходням на берег.

К общему удивлению, таинственный груз шхуны не вызвал задержки. Свою положительную роль сыграл также раненый офицер. К нему вызвали лекаря. После беглого осмотра тот стал настаивать на скорейшем отплытии шхуны.

— Спасибо, что вы рассказали мне это, — сказал Эрл ребятам.

Бледные белые ночи северной столицы, все улицы, площади, церкви, конюшни и лачуги бедняков залиты словно разбавленным молоком. Тихие, помятые пассажиры сошли на берег, даже попугаи с обезьянами молчали. Супруга кларнетистов в шелковом платье со старательно запудренными синяками испуганно озиралась, открыв рот. Итальянская семья таскала багаж. Цирюльник надел на плечо какой-то мешок и, засунув руки в карманы, словно они у него мерзли, засеменил прочь. На Анну никто не обращал ни малейшего внимания. Все понимали, теперь каждый за себя, а отношения, которые сложились на корабле, не более чем миф, прошлое, небылица.

— И что мы теперь будем делать? — спросил его Альв.

Неслышно подошел вельбот. Туман гасил лязганье уключин, вода совершенно беззвучно стекала с лопастей весел и так же беззвучно падала вниз. Молчаливые моряки быстро взбежали на шхуну и через минуту осторожно снесли по сходням бесчувственного Алексея Ивановича. Лекарь шел впереди, Адриан замыкал шествие. Раненого перенесли на вельбот, который беззвучно удалился от пристани. Моряки гребли как один — в лад, лица их были сосредоточенны, вот уже не видно лиц, а только контур их угадывается в тумане. А вот и контур пропал.

Бог мой, как тихо! Когда Анна оглянулась и осмотрелась, недавних попутчиков уже не было. В бревна причала била волна. Колонны белели вдалеке, как кости великанов. Загадочная столица втянула в себя и попугаев, и циркачей, и флейтистов. Она осталась одна.

— Вы? Пока ничего.

Великое мужское содружество

Альв надулся. Усевшись на стуле, он явно решил никуда не ходить.

Александр Белов получил назначение в кирасирский полк еще в апреле и сразу направился в армию. Направление свое он рассматривал как избавление от службы в казарме, которая не давала ему ни удовлетворения, ни повышения в чине. Все вакантные чины в Измайловском полку были заняты. Как известно, гвардия противу армейской кавалерии и пехоты имеет преимущество в два чина. Поэтому, оставшись капитан-поручиком гвардии, он сразу стал ротмистром, что приравнивалось к армейскому полковнику. Но главной причиной, заставившей его бежать из дома, были крайне сложные отношения с женой Анастасией Павловной, когда-то гордой красавицей, а теперь больной, измученной жизнью женщиной. Александр не мог понять, что это за болезнь, медики тоже разводили руками. Сама Анастасия считала, что это чахотка.

— Ладно, Альв, — сказал Эрл, видя, что бесполезно сейчас затевать спор. — Ты хочешь помочь? Ты умеешь, как Йонн, смотреть в шар?

Главной бедой своей жизни считала она не казнь и ссылку матери, не потерю богатства, не трудности и лишения, выпавшие на ее долю во время бегства с Брильи, а то, что отвратила от нее свой лик государыня Елизавета, запретив появляться при дворе. Девять лет прошло с той поры. Болезнь мучила Анастасию бессилием физическим, худобой, синяками под глазами, полыхающим румянцем, однако дух ее не только не был сломлен, но и еще более окреп в борьбе с житейской несправедливостью. Только другую песню пела душа ее. Анастасия стала праведной христианкой, самой праведной — до фанатизма. Заметим вскользь, что если в молитве к Господу ты мыслишь себя самым лучшим, самым чистым и искренним, то лучше не молиться вовсе, потому что сие есть гордыня, чувство, особенно порицаемое православной церковью. Об этом и говорила не раз игуменья, мать Леонидия, племяннице, и Анастасия соглашалась, что ангельская кротость ей более пристала. Однако болезнь или жар душевный сжигали ее, как вулкан. Проведя месяц в кротости, она опять начинала сотрясать устои человеческие, порицать всех, учить, наконец, требовать. Только тот достоин имени человека, кто бросил сей мир греховный и ушел в монастырь.

Тот кивнул:

Сама она тоже мечтала совершить сей подвиг, но не сейчас. Вначале надо было доказать императрице, что та была жестока и несправедлива к ней и маменьке Анне Гавриловне. Мало того доказать, нужно было увидеть раскаяние Елизаветы. В мечтах Анастасия видела государыню с потупленным взором, со скорбно опущенной головой.

— Вы были правы, я не права — вот что должна была сказать Елизавета, а просветить ее должны были не люди (что возьмешь с глупых и слабых), а сам Господь Бог.

— Да, немного.

Но видно, не пришло еще время для прозрения.

Когда по Петербургу поползли слухи о болезни государыни, то Анастасия связала эту хворь со своим порушенным семейством — значит, такова воля неба, значит, такой способ наказанья выбрал Господь. Однако недолго ей пришлось наслаждаться торжеством справедливости. В этот же месяц Анастасия сама заболела, сильно прозябнув на ветру. Вылечилась с трудом, и теперь малейшая простуда вела к непроходящему кашлю.

— И я, — словно эхо, откликнулась Мерта. — Нас всех обучали работать с ним.

— Мы должны ехать в Италию. У меня порча в легких, — говорила Анастасия мужу.

— Так раздобудьте его где-нибудь и несите в библиотеку Запретного.

— Душа моя, лекарь утверждает, что это болезнь бронхов. Тебе не надо стоять так долго на коленях в храме. Там такой холодный пол. И сквозняки… А в Италию я сейчас поехать не могу. Война в Европе, а я человек военный, пойми…

Анастасия была глубоко равнодушна к войне в Европе, к чести русской армии и коварству Фридриха. Нельзя так нельзя, но зачем все эти патриотические заклинания?

Мерта с Альвом тут же бросились прочь, искать шар.

Второй причиной, удерживающей ее от монастыря, была любовь к мужу, но и она видоизменилась вместе с характером. Александр стал не нежен, равнодушен к ее беде (читай — отношения с Елизаветой, вернее — отсутствие этих отношений), не тонок и эгоистичен. Упрекнув Александра в безразличии к чести Головкиных-Ягужинских-Бестужевых, она тут же могла бросить, как бы между прочим, что, мол, это безразличие вполне естественно: она, Анастасия, подняла мужа до своего уровня, а он как был мелкопоместным дворянчиком, так им и остался. Что он понимает о чести? Понятие об этом у него такое, как у всей этой дворянской мелюзги, а Головкины с царями были в родне…

Александр сатанел.

— Но я ведь не могу вызвать Елизавету на дуэль! Ты это понимаешь?

Нет, Анастасия этого не понимала. Оскорбив мужа, она смотрела на него с таким презрением, что у Александра сами собой сжимались кулаки. Его папенька никогда не бил маменьки, но дядя по отцовской линии… словом, у тетки всегда были малинового цвета щеки, говорили, муж раскрашивал от строптивости. Но нет, никогда он и пальцем не тронет Анастасию. Во-первых, любил, во-вторых, тоже любил, а в-третьих, жалел. Надо еще сказать, что с годами Анастасия стала до неправдоподобия ревнива. Она ревновала мужа не только к хорошеньким женщинам где-нибудь в театре, на балу или на улице, но и к служанкам, к прачкам, к его службе (там могут быть женщины!), к фонарным столбам и кораблям на рейде, которые, дай срок, увезут обожаемого супруга к дальним берегам, где полно грудастых, веселых, наглых, в браслетах и бусах. Ночь остужала страсти, но утром начиналось все сначала.

— Нужно выяснить, есть ли сейчас кто-нибудь в катакомбах, — подумал Эрл. — Шар безопаснее фетча. Присутствие шара в Кругу удивит Истребителей, если они в катакомбах, не так, как явление им духа Рыси. Пока же придется будить Йонна!

Его отъезду в Ригу предшествовал очень трудный разговор.

— Как ты можешь ехать, бросив меня здесь одну, больную?

В эту минуту о Гораде Эрл не подумал. Он знал, что тот слишком измотан и вряд ли способен сейчас что-нибудь предпринять.

И он отвечал все то же:

— Идет война, я солдат…



В последнем Александр, конечно, слегка фасонил. Он никогда не ощущал себя солдатом. Гвардейцем — да, там, где казарма, хорошие мужские отношения, дежурства, карты, выпивка, интрига, бал, он был в первых рядах, но пороховая пыль вперемешку с дорожной… ее он еще не нюхал, не приходилось. Да и не любил. И Анастасия отлично знала это.

— Ты — солдат? Ты фат! Ха-ха! Можно подумать, что русская армия без тебя не обойдется. И потом, я знаю: эта война неугодна Богу… все войны неугодны Богу!

Йонн не спал. Рассказ Эрла его испугал, но он быстро смог взять себя в руки.

— В его власти их прекратить, — резонно отвечал Александр, но, зная, что этот бессмысленный разговор может завести в дебри, из которых не выберешься, тут же шел на попятный: — Война скоро кончится, уверяю тебя.

— Что мы сможем сейчас предпринять? — спросил он.

— Я уеду к матери Леонидии, так и знай! И мы больше никогда не увидимся!

— Зачем так грубо намекать, что меня убьют?

— Попытаться узнать, где сейчас те, кто едет сюда. Если их пока нет в катакомбах, то нужно устроить засаду.

— Это меня убьют! Меня убьют болезнь, горе, слезы… Я умру в дороге.

— Не надо, душа моя, — как всегда, Саша мирился первым. — Я сам отвезу тебя в Вознесенский монастырь. Там тебе будет хорошо. Покой, красота… Козье молоко тебя поставит на ноги.

— Где? В городе?

На том и порешили. Прямо из монастыря Александр поехал в армию и прибыл в Ригу в последнее число апреля[55]. Это был как раз день праздника, как окрестили смотр русских войск жители Риги.

— Нет, лучше бы в катакомбах. Присутствие Силы в них вряд ли спугнет, а базальт не даст сразу же выслать Сигнал.

Смотр был приурочен к переходу армии через реку Двину по только что наведенному понтонному мосту. Прежде чем вступить на мост, армия должна была промаршировать по всему городу. Скопление народа было необычайное. Забиты людьми были все улицы, городские валы, а также окна, балконы и крыши. Некоторые смельчаки забрались на кровли соборов и оттуда, с птичьего полета, наблюдали парад. Сам фельдмаршал Апраксин со свитой, штабом, генералами Лопухиным и Фермером разместились почти у входа на мост в роскошном шатре. Второй, не менее роскошный, шатер был предоставлен знатным горожанкам города Риги. Здесь присутствовали дамы всех возрастов и сословий, праздничная музыка оживляла лица, все они были прехорошенькие.



Перед тем как добраться до шатра Апраксина, Белов постоял в толпе, наблюдая, как прошли фурьеры с вымпелами, как вели лошадей командующего. Лошади были заводные, великолепные, яркие, шитые разноцветным шелком вольтрапы придавали им сказочный, восточный характер. За лошадьми везли пушки с ящиками, в которых лежали снаряды.

Здесь Белов не утерпел и встал в строй, кто-то из солдат украсил его шлем, по примеру прочих, дубовой ветвью. Музыка, знамена, бой барабанов, улыбки — великое мужское содружество, армия! Александр был счастлив. Прекрасное чувство — любовь к женщине. В юности ты полностью сосредоточен на этом чувстве. В зависимости от расположения к тебе той, что царит в сердце, ты испытываешь величайшее блаженство, поднимаясь душой в горние выси, или падаешь в бездну горя и безверия. Вот такие пироги…

Катакомбы пока были пусты. Альв с Мертой, использовав шар, подтвердили, что там никого нет. Йонн вместе с детьми осмотрел подземелье на несколько раз. Он искал потайной вход, считая, что он должен быть. Неразумно везти малышей через весь Агенор в Скерлинг! Если придут за детьми, значит, где-то находится выход, ведущий за город.

Но все проходит. Возлюбленная становится женой, а существование под одной крышей двух любящих сердец во все времена называется словом «быт». А от быта сбежишь куда глаза глядят! Не может нормальный мужчина сидеть всю жизнь подле юбки, даже если это лучшая юбка на свете! Бегство… и множество мужчин, старых и юных, собираются в одном месте. Выпили, закусили, ну еще раз выпили, а потом что? А потом драться будем! Отсюда и война. А патриотизм, защита отечества — это уже потом придумали. Так думал тридцатилетний ротмистр, глядя на ладных, крытых попонами жеребцов. Потом рассмеялся. С этой минуты армия для него — дом родной.

— Неважно, где он! — наконец прервал Эрл утомительный поиск. — Спустившись, я вызову фетч, Рысь найдет его. Лучше попробуйте выяснить, где отряд “Службы”, который должен забрать детей.

Через час Александр уже рапортовал полковому командиру о прибытии. Спустя еще час он отыскал шатер фельдмаршала Апраксина, дабы вручить ему депешу за личной подписью Бестужева.

Апраксин был весьма доброжелателен, спросил, не желает ли Белов служить при штабе. У него много адъютантов, он уже сам не знает толком сколько, посему еще один никак не помешает делу. Белов ответил отказом, украшенным одной из самых своих неотразимых улыбок: грусть и кротость, он, ваше высокопревосходительство, желал бы послужить отечеству в армейском полку.

— Я не смогу, — сказал Йонн. — Они просто почувствуют, что кто-то смотрит на них, и встревожатся. Мы себя выдадим раньше, чем нужно.

Вечер того же дня Белов отдал знакомству с полком и дружеской попойке, а утро было посвящено изготовлению цветных кисточек, которые следовало прицепить к углам шляп. Так отличали полки один от другого, а штабных от всех прочих. Кисточки связывались из цветных гарусных ниток, которые выдергивались из разноцветной шерстяной ткани. Пустая работа, если бы денщик Белова, Тарас, как обнаружилось, не страдал дальтонизмом. Два часа Александр просидел подле него, руководя работой. Две кисточки надлежало пришить к двум задним углам шляпы, а третью прикрепить стоймя, несколько сбоку, поверх банта. Кажется, мелочи, но именно к мелочам в армии относятся серьезнее всего.

Эрл не мог не признать, что Йонн прав.

3 мая произошел торжественный выезд генерал-фельдмаршала Апраксина из Риги. Выезд сопровождался канонадой пушек и царской пышностью. Белов еще в Петербурге слышал о необычайном расточительстве фельдмаршала, особенно если в ход шли государственные деньги, которые счету не имеют.

— Нам придется спуститься вниз, — тихо сказал он, подумав, что вовсе не хочет идти.

В тот же день вся громада — три дивизии — двинулась разными дорогами через Курляндию в Польшу.

Если Йонн был в хорошей физической форме и мог принять бой, то он сам не готов был к магической схватке. Эрл чувствовал, что он устал. Он растратил, круша диски, большую часть своей Силы.

В Петербурге

— Я знаю, — прочтя эту мысль, сказал Йонн. — И я тоже пока не готов принять бой с Истребителем или с одной из Жриц Скерлинга. Но кто нам помешает использовать тот же прием, что с ловцами? Дубина — не худшее средство для магов, когда они просто не ждут нападения. Ты это видел сам!

— Да, — кивнул Эрл. — Но привычное средство способно дать сбой.

Если бы кто-нибудь вызвался рассказать автору о причинах Семилетней войны (с трудом представляю себе этого человека), я попросила бы его сделать это как можно проще! И уверяю вас, это самое трудное. Попробуйте рассказать просто, почему развелись двое, обремененных домом, детьми, прежним счастьем. Самый простой ответ — разлюбили друг друга. Ответ точен, но неинформативен, он ничего не объясняет. А там было такое стечение обстоятельств, случайностей и закономерностей, что сам черт ногу сломит.

Тем не менее, оба решили идти.



Конечно, наивно сравнивать развод с началом войны, но и в том, и в другом случае правил ген разрушения. В чем сущность европейской политики в XVIII веке? Любой историк скажет: война за так называемое «австрийское наследство», то есть земли распадающейся Австро-Венгерской империи, которой правила Мария Терезия, но не могла удержать в своих руках. Естественно, появился тот, кто захотел захватить кусок земли, и побольше. Захватчиком и агрессором, эдаким Наполеоном XVIII века показал себя король Пруссии Фридрих II.

Выбрав из людей Лунда десяток умелых бойцов, Эрл и Йонн очень быстро спустились под землю. Фетч долго не шел. Эрл уже начал думать, что вряд ли сумеет призвать белый дух, когда внутренним взором увидел плиту, закрывавшую тайный ход. Но Рысь не стала вести к ней, их связь почти сразу распалась. Пришлось всем отрядом при помощи Йонна и шара искать скрытый ход. Это было непросто.

Фигура сложная, противоречивая, еще при жизни он «заработал» прозвище Великий. Отец — Фридрих Вильгельм I, солдафон и вояка, мать — София Доротея, принцесса Ганноверская[56].

Плутая по лабиринтам, отряд смельчаков вдруг набрел на какую-то комнату, где возвышалось несколько странных конструкций, при свете их факелов ярко сверкавших металлом, хрусталем и алмазами.

Король Вильгельм воспитывал сына в суровости. Наставление учителям: не надо латыни, немного древней истории, немного математики — она нужна для фортификации, а главное, принц должен понять, что путь солдата — единственный путь к славе. Наставление сыну: «Держаться только реального, то есть иметь хорошее войско и много денег, ибо в них слава и безопасность государя».

— Вот так штуковины! — ахнул кто-то из воинов. — Это зачем?

Но юный Фридрих обожал учиться и, потакая своим стремлениям, завел в наемной, отдельной от дворца квартире личную библиотеку — книгохранилище, куда украдкой наведывался. Там были книги любимые и главные: «Государь» Макиавелли, «Утопии» Мориса, «Республика» Бодена и «Вечный мир» аббата де Сен-Пьера.

— Осторожно! — вскричал Йонн. — Не трогайте!

Фридрих был женат, но не имел детей. Он был талантливейший полководец, дипломат, философ, поэт. Фридрих был веротерпим. Он отменил пытку, дружил с Вольтером, покровительствовал Берлинской академии. Фридрих стал героем нации — ярко выраженный немецкий характер. Его армия была великолепно обучена, вымуштрована, дисциплинирована. Его тактика — стремительность, неожиданность и абсолютная беспринципность по отношению к союзникам. Он очень высоко ценил работу тайных агентов и шпионов и буквально наводнил ими Европу. Он никогда не строил укреплений и фортификаций, чтобы его солдаты не перешли к обороне. Только наступление!

Но кто-то, вытянув руку, затронул один из алмазов. Хрустальный шар вдруг шелохнулся и медленно сдвинулся с места. Йонн вскинул ладони, пытаясь его задержать. Выплеск Силы был слаб, но шар замер. Однако поверхность как будто подернулась рябью, на миг отразив агенорский трактир и каких-то людей.

Фридрих II Прусский был замечательный человек, но он нес Европе горе, слезы и кровь.

— Мы послали Сигнал! — резко выдохнул Йонн. — И они его приняли! Скоро они будут здесь!

18 августа 1756 года Фридрих вторгся в Силезию. Указом от 1 сентября того же года Елизавета объявила Пруссии войну[57]. Но до военных действий было еще далеко.

Еще час прошел в поисках тайного выхода. Безрезультатно.

— Искать ход бессмысленно, — тихо сказал Йонн. — Мы ничего не успели. Люди из Скерлинга въедут в подземный ход раньше, чем мы доберемся туда.

Главнокомандующим русской армией был назначен Степан Федорович Апраксин, сын знаменитого сподвижника Петра I. В марте, по требованию канцлера Бестужева, самой государыней был учрежден военный совет, или Конференция, из следующих особ: великого князя Петра Федоровича, графа Алексея Бестужева, брата его Михайлы Бестужева, генерал-прокурора князя Трубецкого, сенатора Бутурлина, вице-канцлера Воронцова, сенатора князя Голицына, генерала Степана Апраксина и двух братьев Шуваловых — Петра и Александра. На одной стороне воевали Франция, Россия, Австрия, Швеция, на другой — Пруссия и Англия.

Неожиданно Эрл обернулся, почувствовав, что за спиной кто-то есть. Свет от факелов не доставал до провала из глыб, было очень темно. Но Эрл, видевший так же легко в темноте, как при свете, заметил, что Мерта и Альв, появившись в проходе, проворно нырнули за камни.

Все эти вопросы со всевозможнейшими подробностями, предположениями, догадками и верой во славу русского оружия и «нашу победу» множество раз обсуждали два друга — выздоравливающий после ранения Алексей Корсак и князь Никита Оленев.

— Кто вам разрешил? Кто позволил прийти сюда?! — гневно спросил Эрл, уже понимая, что этих ребят не спасти. — Уходите!