— Крыжовник — это пошлость, — сказал он, а потом подмигнул Тамаре и спросил на особый манер, где-то им подсмотренный: — Что, хозяйка? На бутылку накинешь, так мы его в момент вырубим. Ни прутика не оставим, ни ягодки. Это мы враз, ты только накинь, не жмись…
Он повернулся и широкими шагами направился к зарослям крыжовника.
— Йорик, ты что собрался делать? — окликнула его мачеха Тамара, но он даже ухом не повел. — Не делай глупостей, я еще ничего не решила. Может быть, это действительно неплохо — крыжовник. Северный виноград и все такое… Иероним, остановись! Что ты опять выдумал?
Иероним в это время остановился перед крайним кустом, смерил его взглядом, как противника в кулачном поединке, размахнулся и ударил косой в лиственную гущу что было сил. Куст выдержал, самортизировал и отбросил косу назад. Тогда косарь взялся за древко на самурайский манер и нанес еще несколько яростных ударов. Металлическая часть, то есть сама коса, только мешала ему. Листья летели в разные стороны, но стебли держались.
— Сладку ягоду рвали вместе! — не пел, а орал противным голосом Иероним, не прекращая избиения кустарника. — Горьку ягоду я одна!
— Иероним, это не смешно, — сказала мачеха Тамара, хотела еще что-то добавить, но Вилен Сергеевич ее остановил.
— Я, пожалуй, займусь шашлыками, — сказал он, направляясь к машине. — Вы мне поможете, Анечка?
— Шашлык не терпит женских рук, — ответила Аня.
— А я вам хотел предложить сервировку стола. Ну, в крайнем случае, нарезать лук колечками.
— У меня, кажется, уже есть неотложное дело. Мне бы рукавицы, топорик, нож?
— Посмотрите вон там, возле строительного вагончика…
Глядя, как супруги Лонгины с двух сторон наступают на кусты крыжовника — Иероним яростно и бестолково, Аня же спокойно и сноровисто — Вилен Сергеевич задумчиво произнес себе под нос:
— Не приведи, господи, увидеть вам настоящую русскую семью, бессмысленную и беспощадную….
Так погиб крыжовник на участке Тамары Лонгиной. Иероним после физической нагрузки успокоился, а после глупого, неадекватного поступка испытывал некоторое смущение. Его теперь старались не задевать, мало ли что он еще выкинет, подожжет. За дом, правда, можно было уже не опасаться.
Вилен Сергеевич все-таки привлек освободившуюся от садовых работ Аню к работам кулинарным. В четыре руки они быстро резали, мешали, солили, перчили… Пафнутьев явно получал от этого процесса удовольствие, и у Ани завертелась на языке реплика о его истинном призвании.
— Прошу прощения, что не помогаю вам, — сказала подошедшая мачеха. — Но, как видите, я в белом. Могу только развлекать вас светской беседой, поговорить о театре, кино, книгах. Но только не о живописи, графике. Ни единого слова о виде искусства, которое пачкает и оставляет следы. Анечка, скажите, пожалуйста, что сейчас читает молодежь?
— Думаю, что ничего не читает.
— А продвинутая молодежь? Вы, например?
— Какая же я продвинутая? У меня довольно традиционные вкусы.
— И кто ваш любимый писатель?
— Из отечественных?
— С отечественными все ясно, — мачеха Тамара махнула рукой в сторону комаровского кладбища. — Толстой или Достоевский, Пушкин — наше все… Как говорится, не будем лохматить Ахматову. Кого вы предпочитаете из зарубежных авторов?
Аня вспомнила, как Иероним, указывая своей невесте на стеллажи в доме Лонгиных, сплошь заставленные журналами «Иностранная литература» за многие годы, сказал, что это — любимое чтиво его мачехи. Тамара называла «Иностранку» настоящей энциклопедией нерусской жизни для многих поколений. Она не просто прочитала любимый журнал за все минувшие года, она его регулярно перечитывала и считала себя поэтому большим специалистом по зарубежной литературе. Вспомнив это, Аня немного подумала и сказала:
— Мой любимый писатель — Хенрик Понтоппидан.
— Кто-то из современных постмодернистов? Ультрамодная литература? — поморщилась Тамара. — Вроде этого японца Мур… Мур… Мур…
Второй раз за сегодняшний день мачеха замурлыкала.
— Вы имеете в виду Мураками? Ничего общего.
— Значит, детективщик, — сказала Тамара пренебрежительно.
— Что вы, Тамара Леонидовна, — Аня удивленно развела в сторону две половинки только что разрезанного помидора. — Понтоппидан — известный скандинавский реалист. Между прочим, лауреат Нобелевской премии за 1917 год. Да вы знаете! Просто решили меня разыграть!
У мачехи Тамары как-то быстро испортилось настроение. Ей, видимо, хотелось поговорить о зарубежной литературе с высоты своей журнальной начитанности, но эта девчонка умудрилась поставить ее в неудобное положение. Как в старинной народной игре: кто крикнет первым «Задница!», тот и выиграл. Аня первой успела назвать никому не известное имя и тем самым нанесла упреждающий, победный удар. Мачеха как-то потерялась. Но что делать? Законы светской беседы суровы. К тому же она сама выбрала тему.
— Как имя этого писателя? — спросила Тамара.
— Понтоппидан, — четко произнесла Аня.
— Что-то такое я слышала про него. Норвежский писатель… Друг Ибсена…
— Датский, — поправила ее Аня. — Дания. Андерсен, Кьеркегор, Понтоппидан…
Пусть теперь проверяет. Как удачно она выучила это странное имя, наткнувшись на него в литературном словаре. Тогда еще подумала: «Спросит кто-нибудь: ваш любимый писатель? Я ему так запросто: Понтоппидан». Наверное, большой писатель, так как статья про него была немаленькая, да еще и нобелевский лауреат. Что она еще про него знала? Реалист, мастер психологического портрета, его герои искали смысл жизни и не нашли его. Или нашли? Все из той же короткой биографической справки. Надо будет обязательно прочитать этого Хенрика Понтоппидана. Может, действительно неплохой писатель?
Глава 12
Втяните принца силой В рассеянье и в обществе с собой, Где только будет случай, допытайтесь, Какая тайна мучает его И нет ли от нее у нас лекарства.
Это был очень странный пикник. Курортный, шашлычный дух мешался с остаточным запахом большого пожара. Мачеха Тамара в белоснежном спортивном костюме контрастно смотрелась на фоне черного пепелища. Всклокоченный и бледный Иероним, оцарапанный крыжовником, который дорого продавал свою жизнь, с ржавой косой в руках был похож на смерть, которая пришла за кошкой, а та решила еще пожить и не далась. Да еще и обходительный, тактичный, улыбчивый Вилен Сергеевич, который все чувствовал, понимал и старался сгладить острые углы, разбавить чьи-то крепкие слова, размягчить насколько возможно ситуацию и успевал еще размягчать при помощи угольного жара куски свинины на шампурах.
Аня чувствовала, что добром все это не кончится, но тут появились дети. Дачная местность сразу приобрела какой-то новый смысл. Даже пепелище отступило на второй план, уже не казалось главным действующим лицом дачного спектакля, а скоро и совсем перестало бросаться в глаза. На старенькой «Волге» приехал скульптор Морошко со своей женой и внуками.
Жена его была довольно полной и очень пожилой. Говорила она много, но спокойно, ненавязчиво — о своем муже, внуках, а больше — о болезнях и врачах. Она сама задавала себе вопросы и сама тут же на них пространно отвечала. Она напоминала старенький отечественный радиоприемник, работающий только на одной волне. Он никому не мешал, создавал фон, заполнял паузы, а Афанасий Петрович Морошко к тому же умел делать его потише или погромче. Жена Морошко была настолько непримечательна, что Аня даже не запомнила ее имени. А может, никто его и не называл?
Другое дело внучата Афанасия Петровича. Их было трое. Старший внук Митя, мальчик лет тринадцати, был уже знаменит. Дедушка увековечил его в фонтанной скульптуре писающего мальчика напротив здания оргкомитета чемпионата мира по хоккею, в котором наша сборная как раз и предстала таким вот мальчиком для битья. Девочка Даша была еще младше и напоминала хвостиками, огромными бантами и удивленными глазами первоклассницу первого сентября. Младше же всех был рыженький Гоша. Даша и Митя были родными и очень походили друг на друга, Гоша был для них двоюродным, и это было заметно. У него был нос картошкой, если можно так сказать о маленьком детском носике, плутоватые глазенки и, что удивительно, большие для худенького тела ладони. Аня не обратила бы на эту особенность малыша внимание, если бы не Афанасий Петрович.
— Вот руки будущего ваятеля! — гордо поднял он ручонку внука, как рефери победившему боксеру. — Такими ручищами лепить только что-то могучее, монументальное, как статуя Свободы или Христос над Рио! Вот в эти руки я передам свое искусство, свое драгоценное наследство.
При упоминании о наследстве все как-то смутились, и возникла бы неловкая пауза, если бы не жена Морошко, которая стала что-то неинтересно, но негромко рассказывать.
— Дедушка, дедушка, — послышался снизу громкий шепот.
Гоша дергал Афанасия Петровича за штанину.
— Ну, что тебе, Георгий? — спросил дед строго, словно он говорил про чьи-то другие руки, а не про эти, теребящие его брючину.
— Что ты мне хочешь передать? Что?
— Не приставай, Георгий, — Морошко отстранил внука. — Еще время не пришло. Я еще поработаю, поживу!
Скульптор глубоко вдохнул, наполнил грудь загородным воздухом и задрал голову вверх.
— И вот, бессмертные на время мы к лику сосен причтены и от болей, и эпидемий, и смерти освобождены, — процитировал он, глядя на подкопченную сосну с наплавленной пожаром смолой. — Мы еще полепим, мы еще поваяем…
— Мы еще повоняем, дедушка? — переспросил Гоша.
— Ты еще здесь?! — Морошко даже испугался, видимо, вспомнив, кто порой говорит устами младенцев. — Нечего тебе здесь! Не приставай! Иди побегай по травке, пособирай камешки, палочки.
Мачеха Тамара вдруг вышла вперед и захлопала в ладоши.
— Дети! Давайте играть в игры! — задорным голосом предложила она. — Есть множество забавных игр. Я в детстве очень любила играть в штандер. Давайте сыграем в штандер!.. Только нужен мячик. Но есть прекрасные игры и без мячика. Ну-ка, бегите за мной!
Мачеха Тамара весело побежала по зеленой травке, высоко вынося вверх колени. Дети нехотя пошли за ней.
— Есть еще одна интересная игра… не помню, как называется, — сказала Тамара, выстраивая детей на дорожке. — Я поворачиваюсь спиной к вам и даю каждому задание. Кто получил задание, тот движется ко мне. Но самое интересное, дети, что двигаться надо не просто так. Вот это «крокодил», — мачеха приняла упор лежа, потом стала прыгать и вертеться, — это «вертушка», «великан», «лилипутики», «лягушки»… Всем понятно? Сейчас я повернусь спиной. Так… Гоше два «великана»!
— А у вас спина белая, — задумчиво проговорил маленький Гоша.
— Разве только спина? — рассмеялась Тамара.
— Не только, — согласился тринадцатилетний Митя, взгляд которого был направлен немного пониже.
— Гоша, тебе два «великана», — в голосе мачехи Тамары послышались первые нотки раздражения. — Что же ты стоишь?
— А в чем смысл этой игры? — спросил старший Митя.
— Как в чем? Ни в чем, — пожала белыми плечами Тамара.
— Какая цель у миссии? — сформулировал Митя вопрос по-другому.
— Кто побеждает? — догадалась мачеха. — Побеждает тот, кто раньше других доберется до ведущего.
— Ага! — вступила в разговор девочка довольно капризным голосом. — Если кто-то не понравится, так ему скажут «один лилипутик», а если кто-то понравится ей, — услышав о себе в третьем лице, Тамара поморщилась, но сдержалась, — так ему скажут «пять крокодилов», и он первым приползет. Ага! Мы с мамой смотрели по телевизору фигурное катание, там тоже так несправедливо. Кто понравится судьям, тому они и дадут…
— Прелесть моя! Ты-то можешь быть спокойна, — заметила ей Тамара. — Ты обязательно мне понравишься.
— А Митя? — спросила Даша. — А Гоша?
— Афанасий Петрович! Любовь Михайловна! — закричала мачеха Тамара, поспешно ретируясь с поля боя. — Откуда вы привезли к нам этих старичков? Какие-то миссии! Какое-то обостренное чувство справедливости!
В этот момент из-за дерева высунулась бородатая физиономия, разрисованная сажей, которой на участке было с избытком. Раздался душераздирающий крик, потом показалась вся худощавая фигура монстра. Он приготовился к прыжку…
Дети замерли от страха и в то же время с восторгом обожания глядели на чумазую морду, как на своего доброго знакомого. Над полянкой повисла напряженная пауза. Чудовище сделало неосторожное движение, и дети с оглушительным визгом бросились врассыпную. Монстр мчался за ними, тяжело дыша и зажимая ладонями уши.
— Начина-ается, — недовольно протянула мачеха.
Сегодня был не ее день. Может, она неправильно выбрала цвет? Белое было несвойственно ее природе? А вот Иеронима Аня никогда не видела таким восторженным. Даже перед картинами великих мастеров он был рассудителен и спокоен, к своим творческим удачам относился и вовсе прохладно. Сейчас же он самозабвенно прыгал, орал, падал, кувыркался в траве вместе с детьми, перепачканный в саже, каких-то строительных смесях.
— А мой пасынок, ваш муженек, Анечка, — заметила мачеха Тамара, — совсем еще ребенок. Он даже младше Мити, Даши. С Гошей они как раз ровесники.
Четыре ребенка, один из которых был взрослым, на время затихли. Собирали перья, мазали лица в саже, делали луки и стрелы, сооружали шалаш из палок и порубленного крыжовника. Но потом опять раздался индейский боевой клич пополам с оглушительным визгом, и опять началась круговерть. Мачеха сначала покрикивала на них, потом перешла на колкие замечания в адрес «сыночка».
— Мальчик мой, Йорик, тебе нельзя столько бегать, — советовала она лисьим голоском, — у тебя остеохондрозик, гипертониечка и другие детские болезни. Половил бы лучше кузнечиков! И это мой наследник, — добавляла она, печально качая головой, — наше будущее. Йорик, сыночек мой, иди к маме переодеть штанишки…
Тут Вилен Сергеевич объявил, что первая партия шашлыков уже готова, и пригласил всех в беседку, где был накрыт стол. Гости и хозяева расселись за столом. Вилен Сергеевич поставил на стол блюдо с дымящимся мясом. «Индейцы» унесли добычу к себе в «вигвам». Оттуда доносилось голодное рычание, шум потасовок из-за куска мяса и застольные индейские песни.
— Жечь города, и в церковь гнать табун, и мясо белых братьев жарить! — услышала Аня известные стихотворные строки, исполненные хоть и знакомым, но уж очень кровожадным для блоковской поэзии, голосом.
— Рыжий Лис очень любит мясо белых братьев! — послышался вслед за этим Гошин голосок и никем не сдерживаемое нарочитое чавканье.
— И нам доступно вероломство! — крикнул опять знакомый голос.
— И мне! И мне! И мне доступно! — послышались более высокие голоса.
— И мне доступно велоломство! — выкрикнул самый тоненький голосок, видимо, Рыжего Лиса.
— Как бы они нас не съели, — сказал Вилен Сергеевич, с опаской поглядывая на индейский вигвам. — Дети…
Аня говорила с Иеронимом о детях, когда они еще только подали заявления. Вернее, говорил он. Они лежали на чужой кровати, в чужой квартире, у каких-то друзей. Ане очень тогда понравилось, что после секса Иероним заговорил о детях.
— Я очень люблю детей, — сказал он. — Ты даже не представляешь, как я их люблю. Что ты улыбаешься? Не веришь? Я иногда мечтаю уехать в провинциальный российский городок, где пьянь, рвань и несчастные дети. Я представляю, как учу их рисовать, понимать искусство, смотреть на мир, различать оттенки разных цветов, где обычный глаз видит только белое и черное. Может быть, так оно и будет потом, когда для меня закончится вся эта суета вокруг искусства, когда душа, наконец, поумнеет и потянется к настоящему, тихому и доброму. Своих же детей я бы любил… Как бы тебе объяснить? Ведь я же не мальчик, я уже знаю себя, не питаю относительно себя никаких иллюзий, не тешу себя несбыточным. Я буду любить своих детей болезненно, так сильно, что становится страшно, когда я об этом думаю. Мне кажется, что я даже не смогу нормально работать. Хуже самой глупой бабы я буду дрожать над ними, ходить за ними с занудными советами и сюсюканьем. Я превращусь в такую отупевшую няню Арину Родионовну. Весь мир для меня перестанет существовать, на все я буду смотреть сначала через пеленки, потом косую линеечку чистописания и так далее. Мое тщеславие будет выражаться в успехах моих детей, мои творческие искания будут воплощаться в рассказанных сказках, играх, шутках с моими детьми. Я умру в своих детях. Не будет уже художника Иеронима Лонгина… Может, я говорю сумбурно, непонятно, но я так чувствую, и это правда. Ты понимаешь меня?.. Вот поэтому я хочу иметь детей, когда у меня будут деньги, успех, слава, когда перемелется эта ужасная мельница, которая называется жизнь в искусстве. Когда все закончится, и я стану обыкновенным человеком, тогда я попрошу тебя… нет, я буду молить тебя — дать мне сына, дочь, еще сына и еще дочь…
Из вигвама опять послышались крики, племя разбирало оружие. Индейцы выходили на тропу войны. Самым первым выскочил их бородатый вождь. Он любил это племя маленьких людей, потому что он был одним из них. Они это чувствовали, верили ему и бежали за ним по траве, пугая и раздражая племя больших людей воем и криками. Аня видела, что он тогда говорил ей правду и сейчас не врал детям. Но закончится этот пикник, и опять начнутся их странные отношения, в которых или нет правды или Аня ее не понимает.
После шашлыков все разбрелись по усадьбе, благо территория была большая и позволяла прогуливаться и уединяться. Среди многих деревьев здесь росла всего одна яблоня. Она была совсем старенькой, но невысокой, с изящно изогнутым стволом. Плодоносила она регулярно, через год. Пока был жив Василий Иванович, он ухаживал за ней, как за женщиной, мазал ствол, опрыскивал, собирал в спичечный коробок божьих коровок, а потом высаживал их на яблоньку, то есть боролся силами природы с тлей. Чтобы яблоки не падали в пруд, он натягивал над ним рыбацкую сеть.
Небольшой пруд, который можно было бы перепрыгнуть с разбега, если бы не кусты черемухи и бузины, Василий Иванович тоже пытался очищать от ряски, чтобы потом при помощи приятеля скульптора Афанасия Морошко соорудить в нем какую-нибудь скульптурную группу. Может, «Союз Земли и Воды»? Или «Царевну-Лягушку»? «Аленушку»? Но пруд не сдавался. Он сердито булькал сероводородом и снова зарастал зеленой ряской.
Теперь он и вовсе заглох. Зарос плотно, беспросветно. Ане казалось, что по нему можно пройти, а зеленая корка будет только прогибаться. Сети на яблоки уже никто не ставил. Прошлогодние темные плоды, будто подгоревшие на пожаре, то ли плавали, то ли лежали на поверхности пруда. С яблоньки свисали обрывки сетей…
Здесь было грустно и прохладно. Аня сидела на маленькой, вкопанной садовой скамеечке, думала и созерцала, как поэт Басё. Прыгнувшая лягушка много веков назад вывела японского стихотворца из задумчивости, и он создал первое легендарное хокку. За спиной Ани захрустели ветки порубленного крыжовника. Это тоже вывело ее из созерцательного состояния, но ничего хорошего она, в отличие от Басё, придумать не могла. Потому что к ней подошел Вилен Сергеевич.
Сейчас спросит…
— Не помешаю? — спросил Пафнутьев, и Аня угадала. — Заросший пруд, как у художника Поленова. Хорошо побыть одной или неторопливо побеседовать с интересным собеседником. Я вас, конечно, имею в виду под этим собеседником.
Он присел на самый краешек скамейки, рискуя свалиться в траву, ноги согнул и соединил как-то по-женски, но не современно, так даже в юбках женщины нашего времени уже не сидят.
— Вас, должно быть, побеспокоил детский крик, и захотелось тишины? — Аня почти физически почувствовала, как невидимыми щупальцами он стал мягко обнимать ее. Но это было отнюдь не сексуальное чувство, его интерес был в какой-то другой области.
— Нет, нисколько. Разве дети могут мешать?
— Не скажите, — усмехнулся Пафнутьев, — вот крыжовник, кажется, тоже никому не мешал… С удовольствием наблюдал за вашей работой. Вы красиво работали, Анечка. Просто профессиональный садовник.
— Я же дремучая провинциалка, Вилен Сергеевич. Грядки, прополки… Разве что гусей не пасла и быкам хвосты не крутила.
— Рассказывайте, рассказывайте, — засмеялся Пафнутьев. — А я вот знаю, что родители у вас люди интеллигентные. Отец, можно сказать, подвижник, известный краевед…
— Известный в нашем поселке, — поправила его Аня. — Но у нас там и всякая старушка всем известна, и всякую курицу все знают в лицо. Так что известность у него небольшая.
— Ну, а матушка у вас — личность и вовсе масштабная, — не сдавался Вилен Сергеевич. — Когда-то комсомольский вожак, задорный активист, человек с активной жизненной позицией. К сожалению, в наше время уже забытый, не востребованный обществом тип.
Аня вспомнила «активную жизненную позицию» матери в отношении своего мужа и усмехнулась.
— Вы собираете на меня компромат или досье? — спросила Аня. — Судя по всему, оно у вас уже достаточно пухлое. Только зачем вам это?
— Ну, вы скажете тоже! — Вилен Сергеевич попытался сыграть голосом легкую обиду. — Машу Гвардейцеву я знал по работе, когда она была еще комсоргом завода ЖБИ имени Серго Орджоникидзе. Мы встречались с ней на комсомольской конференции… Ну, вашему поколению это уже ничего не говорит. Для вас это пустой звук: партия, комсомол, съезд, конференция… Но вот будете дома, произнесите эти слова, и вы увидите, каким блеском и задором загорятся глаза Маши… Марии…
— Петровны.
— Марии Петровны Гвардейцевой… Хотя это тоже ее девичья фамилия… Вы сразу поймете, насколько она еще молода.
— А она и так еще совсем не старая. Она даже очень молодая.
— Ну вот! — обрадовался чему-то Вилен Сергеевич. — Партийная школа, комсомольская выправка. Я в этом и не сомневался, — он задумался, глядя на зеленую ряску пруда, но, видимо, обдумав что-то окончательно, произнес: — Можно ли дочери говорить об этом? Но вы все-таки замужняя женщина, хотя и выглядите совсем юной девочкой…
— Вы так щедры на комплименты, Вилен Сергеевич! Лучше говорите без предисловий. Вы были влюблены в Машу Гвардейцеву, а вам предпочли какого-то студента с истфака?
— Не угадали, Анечка. В нее был влюблен один человек. Непростая личность, неординарная. Влюблен… Ладно, вы взрослая девочка… У них был роман, по тем временам даже очень неприличный, открытый. На конференции они сидели в зале рядом, взявшись за руки, и смотрели друг на друга. Первый секретарь обкома даже послал им из президиума записку: «Смотрите на докладчика, Ромеа и Жульета, мать вашу!». Так и написал «Жульета»… Только не стоит об этом, наверное, говорить маме. Зачем бередить прошлое? У нее совсем другая жизнь. Помните, не знаю чьи, стихи? «Тра-та-та-та, тра-та-та-та, истина проста: никогда не возвращайся в прежние места…»
— Шпаликов.
— Что вы говорите?
— Шпаликов, говорю. Поэт Геннадий Шпаликов. «Даже если пепелище выглядит вполне, не найти того, что ищем, — ни тебе, ни мне…» Наше пепелище тоже выглядит вполне, — неожиданно для себя сказала Аня.
Стихи как-то сами легли, как говорит современная молодежь, оказались в тему. Вилен Сергеевич вздрогнул, или ненадежная скамейка просто качнулась. Он сделал вид, что просто решил поменять позу.
— Только он не прав, этот Шпаликов, — сказал Пафнутьев. — Всегда все можно найти. Кто ищет, тот всегда найдет. Меня, например, так воспитывали. Надо только выбирать правильную цель…
— И средства, — подсказала Аня.
— Возможно, — засмеялся Вилен Сергеевич. — Вы красиво работали сегодня. Я вам уже об этом говорил… Но главное, что вы вообще психологически точно поступили, просто встали рядом с мужем и стали работать, не отговаривая его от глупого поступка, не рассуждая… Мне это очень сегодня понравилось.
— Вы считаете поступок Иеронима глупым?
— Все, что идет не от холодного расчета, по-своему глупо, — ответил Пафнутьев, но тут же поправился: — Но без этой глупости не обойтись. Тут уж ничего не поделаешь.
Теперь уже Аня насторожилась. Пафнутьев каким-то образом подбирался к ее собственным рассуждениям о глупости людей и женщины в частности. Опять она почувствовала его мягкие щупальца.
— А поступок вашего мужа глупым я бы не назвал. Кто-нибудь, но только не я. Я внимательно наблюдаю за ним… Скажите, Анечка, вы счастливы?
— В каком смысле? — спросила Аня и почувствовала, что ей становится слишком душно рядом с этим человеком. Действительно, эпитет «душный» подходил к нему как нельзя лучше.
— В смысле супружеской жизни.
— Неужели, Вилен Сергеевич, вы хотите предложить мне стать вашей любовницей? — Аня решила форсировать события и закончить не совсем приятное общение с этим человеком.
Пафнутьев хохотнул так громко, что кто-то из обитателей пруда шлепнулся в воду.
— Вы ставите меня в очень щекотливое положение, Анечка. Если я отвечу «нет», вы, пожалуй, обидитесь. И вправду, такая женщина, как вы, не может не нравиться и не, прошу прощения, желаться. Отвечу «да», и опять рискую обидеть вас как верную супругу… Поэтому давайте оставим этот вопрос открытым. Хотя вы сами его открыли, заметьте, Анечка… Я хотел поговорить с вами об Иерониме.
— Со мной о моем муже? — Аня хотела уже подняться и уйти, но Вилен Сергеевич мягкой ладонью удержал ее.
— Погодите еще минуточку. Поверьте, что у меня есть цель, и я уже выбрал средства. И если я веду сейчас себя бестактно, значит, так нужно для меня и для вас. Поэтому не сердитесь раньше времени. Меня очень беспокоит Иероним…
— У вас с ним какие-то совместные дела? — спросила Аня, вспомнив свой разговор с Никитой Фасоновым.
— Я буду откровенен, насколько это возможно. Я принимаю в Иерониме активное участие. Упреждая ваше ироничное замечание, скажу, что совсем не бескорыстно. Вы не могли не заметить, что дела Иеронима за последний год стали весьма успешны. Мало сейчас в России таких успешных художников, как Лонгин.
— Вы являетесь его продюсером?
— Неофициально.
— А Тамара Леонидовна?
— Ее можно назвать вдохновителем, идейным лидером нашего предприятия.
— Музой?
— Музой нашего художника являетесь вы, — Вилен Сергеевич легонько, подушечками пальцев, коснулся руки Ани.
— Значит, я тоже являюсь членом вашего совместного предприятия, пусть и в качестве музы?
— Как вы правильно все понимаете, Анечка! — Вилен Сергеевич даже придвинулся к ней несколько ближе. — С вами так легко разговаривать. Вы просто схватываете на лету. Именно поэтому я хочу предложить вам более конкретные обязанности, чем этой самой музы художника, с соответствующей оплатой. Ведь музе, насколько я помню греческую мифологию, ничего особенного не было позволено. Бродили они за своим Аполлоном по Парнасу, пили водичку из этого источника вдохновения…
— Иппокрены.
— Вот-вот. Аполлон, как полноправный бог, закусывал на Олимпе нектаром, а девушки его, то есть музы, перебивались, как придется. Что-то, безусловно, им перепадало, но это крохи. Поэтому они и ходили за Аполлоном таким табуном. Не было у них материальной независимости, отсюда их несамостоятельность, подчиненность…
— Вилен Сергеевич, вы замечательно интерпретируете греческую мифологию, — похвалила его Аня.
— Высшая партийная школа, Анечка. Уроки пропаганды и контрпропаганды. До сих пор помогает мне и выручает. Как журналисту — будущему пропагандисту и агитатору — могу вам дать почитать конспекты. До сих пор храню… Так вот. Я предлагаю музе этот самый нектар…
— …и амброзию, — добавила Аня.
— Что? — не понял Пафнутьев.
— Ну, на Олимпе давали в комплексном обеде нектар и амброзию.
— Первое и второе? Надо запомнить…
— Значит, вы предлагаете ввести меня на Олимп? И что за работу вы мне предлагаете? Нектар так просто не дают.
— И амброзию тоже, — добавил Вилен Сергеевич, повторяя новое для него слово. — Работа ваша будет очень простая. Прямо по вашей специальности. Да вы сейчас уже ее выполняете.
— Каким же образом?
— Говорите со мной. Просто говорите, а за это будете получать хорошие деньги…
Если бы Аня закусывала в данный момент, она бы поперхнулась, даже нектаром или амброзией. Ей пришла в голову неожиданная мысль: а не извращенец ли господин Пафнутьев? Не попросит ли он сексуальных сеансов по телефону? Рассказывайте, Анечка, рассказывайте… Но она ошиблась.
— Я буду платить вам за регулярную информацию, — сказал Вилен Сергеевич и добавил, только выдержав паузу, — о вашем муже…
— Рассказывайте, Вилен Сергеевич, рассказывайте.
Пафнутьев взглянул на нее с подозрением, но продолжил:
— Мы зарабатываем сейчас неплохие деньги, а перспективы сулят нам гораздо большее, несоизмеримо большее…
— Но, простите, Вилен Сергеевич. Ведь вы продаете картины Иеронима? То есть зарабатывает фактически он. Покупают же именно его?
Пафнутьев ответил не сразу. Какое-то время он смотрел перед собой, потом наклонился, поднял с земли камешек и бросил его в пруд.
— Вы видите, Анечка, эту зеленую ряску? Это и есть картина вашего мужа. Если ее собрать в одно ведро, получится немного зеленой тины, грязи. А продается пруд. И этот пруд создал я. Никто не купит ведро вонючей, болотной травы. Всем нужен прохладный пруд, со скамеечкой и красивой женщиной на берегу…
В том месте, куда упал камень, еще покачивалось блюдечко темной, кофейной воды, становясь все меньше и меньше, затягиваясь опять зеленью.
— Все так и должно быть. В этом деле нужна тишина, расчет, спокойствие. А Иероним импульсивен, непредсказуем. Я не знаю, что он выкинет в следующее мгновенье, что взбредет ему в голову. Так работать невозможно, так нельзя просчитать ни одного хода. А я привык играть, заглядывая на несколько ходов вперед. Поэтому вы будете наблюдать за своим мужем и информировать меня о его работе, мыслях, поступках. Я должен знать все: с кем он общается, что читает, что записывает, какие сайты посещает по Интернету, что ел за ужином и, извините, как исполнил свои супружеские обязанности… Любая информация, которая для вас обыденна, мне может сказать очень многое. Вы меня понимаете?
Аня не заметила, в какой момент голос его стал жестким, уверенным, не терпящим возражений, но теперь он говорил с ней именно так. В ней уже закипала буря, ей больше всего хотелось сейчас столкнуть этого мерзавца в пруд и, видя, как он барахтается в тине, забрасывать его с берега камнями. Это желание было настолько сильным, что Аня, понимая, что сил у нее вряд ли хватит, что приемами дзюдо или самбо она не владеет, стала всерьез обдумывать возможность неожиданного толчка. Надо заставить его встать, приблизиться к нему вплотную… Значит, придется разыгрывать сцену соблазнения стоя? Но зато потом толкнуть его что есть силы в грудь и скорее собирать камни…
— Вы предлагаете мне шпионить за своим мужем? — спросила она дрожащим от нетерпения и жажды действия голосом.
— Всякое дело можно назвать по-разному, — ответил Вилен Сергеевич. — Вам ли это не знать? Одно и то же событие две газеты могут подать с диаметрально противоположных позиций. Но это только слова, слова, то есть шелуха. А событие, между тем, состоялось… Что касается шпионства, хотя я бы так не стал называть работу с информацией, то Наталья Гончарова ведь шпионила за Пушкиным?
— Вы дурно знаете Пушкина, Вилен Сергеевич. За Пушкиным одно время шпионил его отец. Жена же его до конца выполнила долг перед своим мужем…
— Я ошибся. Отец поэта докладывал о сыне в Третье отделение? Хорошо. Он так понимал свой долг. Но ведь и я вам предлагаю по-своему выполнить долг перед мужем. Я же заинтересован в его нормальной, планомерной работе, иными словами, я забочусь не только о собственном благе, но и о благе Иеронима, вашем, в конце концов. Теперь вот и о Николае Палкине пишут, что он был радетелем, отцом народа, благодетелем Пушкина. Значит, отец действовал во благо Александру Сергеевичу? Так получается? Что вы молчите? Мне кажется, вы сейчас обдумываете не ответ мне, а какую штуку выкинуть в духе вашего супруга. Столкнуть меня в пруд хотите? Я угадал?
— Бросать черта в омут бесполезно, — сказала Аня.
— Я уже говорил вам о неоднозначности всего сущего, — ответил с усмешкой Пафнутьев. — Черта можно назвать демоном, посвятить ему гениальную поэму, придать его образу прекрасные черты. А после Лермонтова им вдохновился и Врубель, и этот, которого в свое время справедливо выгнали из Союза писателей, а надо было и посадить за его «Доктора Живаго» на старости лет.
— Послушайте, демон, не надоело вам мутить воду? Летели бы вы, демон, к своей Тамаре!
Пафнутьев засмеялся, чтобы сбросить напряжение.
— Мне кажется, Анечка, что вы гораздо талантливее своего мужа. Вы этого пока не знаете, но обязательно узнаете позже, — он перешел опять на свою мягкую, вкрадчивую манеру общения. — Черт не соблазнил вас деньгами, но я могу предложить вам другое, что для вас, конечно, важнее. Я могу вернуть вам… отца.
— Вы хотите меня удочерить при живом родителе? — спросила Аня.
— Нет, у меня есть сведения, которые я на всякий случай уже проверил. Можно, конечно, сделать еще генетическую экспертизу. Но это на ваше усмотрение в будущем… Словом, я знаю вашего настоящего отца.
— Вы все это придумали, — сказала Аня спокойно и твердо. — Вы лжете.
— Лгать я могу, а придумывать — увольте. Вы легко проверите это, поговорив со своей матерью. Но вот найти своего настоящего отца без меня вы не сможете. А вам этого очень сильно захочется, предсказываю вам. Сейчас, когда вам больше всего хочется увидеть меня плавающим в пруду, вам не до этого. Но с каждым днем вам будет этого хотеться все больше и больше. К тому же я сам бы посоветовал вам его найти. Поверьте мне, он стоит хлопот. Но, повторяю, без меня это почти невозможно. Ваша мать помнит того молодого человека, но он давно живет другой жизнью, и его мама родная не узнает. А я его знаю… Но я беру его, если так можно выразиться, пока в заложники. Итак, вы согласны быть моим информатором, работать на меня? Вы согласны…
В этот момент и Аня, и Вилен Сергеевич услышали сзади хруст злосчастного крыжовника. За ними стоял неслышно приблизившийся человек и, видимо, слышал последние слова Пафнутьева. Аня почувствовала, какую напряженную работу совершает сейчас мысль Вилена Сергеевича, как его шахматный компьютер просчитывает все возможные ходы. И в тот момент, когда она поняла, что Пафнутьев, наконец, нашел решение, она почувствовала на своей талии его руку.
— Вы согласны… Вы согласны стать моей любовницей, Анечка? — спросил он с придыханием, как в плохом водевиле.
— Ах, уйдите противный, несносный Вилен Сергеевич! — спародировала его Аня и оттолкнула его, легонько, как барышня из того же спектакля.
— Вы разбиваете мне сердце! — Вилен Сергеевич вскочил со скамейки.
Теперь и он, и Аня позволили себе обернуться. За скамейкой в двух шагах стоял Иероним и внимательно наблюдал за происходящим, можно сказать, из первого ряда партера. Из волос Иеронима торчали два вороньих пера, видимо, атрибуты вождя или старейшины племени. Лицо его было разукрашено боевыми узорами, то есть сажей с пожарища.
— А я разобью тебе морду, — спокойно, как и положено настоящему индейцу, сказал Иероним.
Драться он не умел, поэтому сделал самое простое и эффектное. Он сильно толкнул Пафнутьева в грудь. Вилен Сергеевич откинулся назад, завис на какое-то короткое мгновение в промежуточной фазе, а потом рухнул во весь рост в тихий, заросший пруд. В лицо Ане ударил сильный запах сероводорода. В пруду, даже с зеленым шиньоном из ряски на седых волосах, Вилен Сергеевич остался таким же спокойным и обходительным.
— А водичка холодная, — заметил он, разгребая ряску, на всякий случай, к противоположному берегу.
Но на этом его приключения не закончились. Из-под старенькой яблони вдруг раздался оглушительный боевой клич индейцев. Головы краснокожих воинов появились над травой, и в несчастного Вилена Сергеевича полетели прошлогодние яблоки, правда, довольно мягкие, почти черные.
— Бросать черта в омут бесполезно, — повторила Аня. — Там его дом.
Глава 13
Дарили, принц, вы знаете прекрасно. С придачею певучих нежных слов, Их ценность умножавших. Так как запах Их выдохся, возьмите их назад…
Жизнь Ани, ограниченная мастерской мужа на Австрийской площади и университетом, изменялась так быстро, словно она не сидела над книжками, не говорила с руководителем диплома, не стояла у кухонной плиты, а неслась на реактивном истребителе.
Пафнутьев, конечно, мерзавец, каких мало. Как далеко он раскинул свои невидимые щупальца? Куда только не залезли хоботки этого насекомого? Никита Фасонов считает его своим главным врагом. Каким-то образом он устроил успех Иеронима на Западе, раскрутил как поп-звезду. Но ведь это невозможно! Существуют же вечные законы эстетики, критерии прекрасного. Она сама сейчас их изучает, чтобы перенести на современные газетные полосы. Фасонов уверен, что работы Иеронима — мазня и халтура, а Пафнутьев делает на них деньги, обеспечивая и себя, и Тамару… Но ведь живопись — это не музыкальная попса. Здесь не может быть «фанеры». Почему же тогда Иероним не может быть свободным от этого негодяя? У него все есть, все под рукой: краски, кисти, холст, мольберт, мастерская…. Все понимающая и готовая прийти на помощь жена, наконец. Почему же он зависим, несвободен?
Судя по всему, Вилен Сергеевич так же держит мачеху Тамару. Тоже на мягком, очень удобном и уютном поводке. Но попробуй с него сорваться! Он держит крепче стальной цепи и ошейника с шипами.
Теперь вот Пафнутьев добрался до Ани. Неужели он был знаком с мамой? Или это ложь? Вряд ли он лгал. Это было бы слишком просто и глупо. Пафнутьев знает всех на свете, можно этому верить. Он только не знает, как ему пригодится следующий человек, но уже опутывает его своими щупальцами, заносит его в свой реестр, со всеми его слабостями, дурными привычками, ошибками. Все это пойдет при случае в дело. Кажется, у Толстого в какой-то повести сравниваются смерти человека и лошади. У лошади все идет в дело — мясо, шкура, копыта. Мертвый человек всем в тягость, отвратителен, никому не нужен. Ну, конечно, конюшня! «Холстомер» Толстого. Смерть старого Холстомера и его хозяина. Пафнутьев бы доказал Льву Николаевичу, как правильно использовать человека, чтобы, убив его, уничтожив, все использовать в деле: мясо характера, шкуру его слабостей, копыта дурных привычек…
Но нельзя же поверить, что папа — не папа, отец — не отец. Ни разу он не только не поднял на Аню руки, он голоса на нее не повысил. Правда, он никогда никого не обидел. Он вообще сторонился людей, кивал им издалека и спешил к себе в музей, где не было посетителей. Так ему только этого и надо было. Он тихий, безобидный человек и подходит на роль…
Стоп! Так думать — значит поверить Пафнутьеву. А верить ему нельзя, даже если он говорит правду. Такой парадокс. Древняя китайская мудрость на этот счет говорит: если ложное учение исповедует хороший человек, оно становится истинным. Здесь же — наоборот. Если мерзавец говорит правду, значит, это ложь.
Генетическая экспертиза! Какой бред! Даже если ее настоящий отец… нет, не так… биологический отец — американский миллиардер или султан Брунея, это не имеет никакого значения. Алексей Иванович — ее отец! Почему Алексей Иванович? Что это с ней такое? Не даваться демону, ни на ноготь не уступать ему тела, ни флюида не отдавать ему души. Папа, мой папа. Добрый чудак…
Аня оглянулась в поисках телефонной трубки. Опять куда-нибудь ее засунул Иероним. Можно было нажать специальную поисковую кнопку на базе, но ей надо было позвонить в это мгновение. Она позвонила по мобильнику.
— Алло, мама? Привет. Как ты там?… Ничего у меня не случилось, просто решила позвонить. Как папа? Чем занимается? Не ругайся ты на него. Что он тебе сделал? Ну, конечно! Ничего не сделал — это тоже по нашим временам немало. Я бы памятник поставила человеку, который ничего никому не сделал, не навредил. А потом он же, в конце концов, сделал меня. Или тебе этого мало, мама? Что ты замолчала? Неужели я такая уж плохая дочь? Ой, мам, извини, у меня телефон зазвонил. Отыскался, мерзавец, вот тут, под подушкой. Я потом тебе перезвоню…
Телефон верещал, будто Аня его придушила, облокотившись на диванную подушку.
— Алло! Здравствуйте, Анечка, — в трубке был сладкий и вкрадчивый голос Вилена Сергеевича. — Мое предложение остается в силе. У вас есть время на размышление…
— Звоните в ад! Там вас уже ждут! — крикнула Аня и хотела бросить трубку, но, к сожалению, надо было нажимать на красную кнопку, поэтому до нее успели донестись слова Пафнутьева:
— Хотя бы помяните меня в своих молитвах, нимфа….
Нельзя молиться за Ирода — Богородица не велит. Жаль, что не успела ему это сказать. За Пафнутьевым все-таки осталось последнее слово.
Аня залезла с ногами на диван, обложилась подушками и мягкими игрушечными зверями с глупыми мордами. Из всех ее неживых друзей только старая кукла была с осмысленным взглядом. Брюнетка с короткой стрижкой и темными внимательными глазами. Ее подарил ей когда-то дядя Гена. Мама почему-то назвала ее Гаврош. Может, за стрижку? Но с тех пор так и повелось: «Где мой Гаврош? Мама, сшей платье для Гавроша! Я буду спать с Гаврошем». До сих пор старенький Гаврош женского пола был рядом с ней.
Она взяла с полки умную книгу совсем не по теме диплома. Так было у нее всегда, стоило нагрузиться какой-нибудь важной и необходимой работой, которая требовала всю ее без остатка, и у нее сразу же просыпалась неуемная жажда прямо противоположных знаний. Теперь вот, когда надо было читать общие труды по композиции, специальные работы по оформлению газетных страниц и вырезать для примера эти самые страницы из неподъемной макулатурной пачки, ей мучительно хотелось мудрых мыслей, отвлеченных рассуждений. Дрожащими пальцами алкоголика она листала трактат известного философа-эмигранта и читала наугад, не особенно вникая в смысл написанного, просто слушала музыку чужих мыслей.
«Грехопадение тревожило человеческую мысль с самых отдаленных времен, — читала она, заранее соглашаясь с автором. — Все люди чувствовали, что в мире не все благополучно и даже очень неблагополучно: „Нечисто что-то в Датском королевстве“, — говоря словами Шекспира, — и делали огромные и напряженнейшие усилия, чтобы выяснить, откуда пошло это неблагополучие…»
Книга была достаточно толстая, и Аня заглянула в самый конец, чтобы сразу же узнать, откуда же это неблагополучие взялось.
«…Если разум есть высшее, если мораль есть высшее — Авраам погиб, Иов погиб, все люди погибли: „неизменность“, пропитавшая собой несотворенные истины, как гигантский удав задушит в своих страшных объятиях все живое, даже самого Бога».
Какие-то страшные слова, которые знать человеку не положено. А некоторым людям, вроде Вилена Сергеевича, читать это вообще противопоказано. Они тогда объявят себя не просто демонами, богоборцами, а господними людьми, инквизиторами, будут раскаленными клещами бороться с «неизменностью». А ведь неизменность, застоявшаяся, как темная вода в пруду, истина — это страшно.
Даже в обычной человеческой жизни неизменность мучительна. Вот живет самый мелкий из всех людей в своей темной каморке и боится перемен, изменений, вздрагивает от стука, пугается криков. Но в глубине-то души он верит в чудесную, волшебную перемену, преображение. Даже эти глупые плюшевые морды надеются на изменения. Верят, что в каком-то измерении они свободны, независимы, топают мягкими своими лапами по искусственной траве, совершают хорошие и глупые поступки.
Аню, окруженную сейчас ленью, мягкостью, полудремой, вдруг подхватила какая-то волна. Эта волна забежала далеко вперед от какого-то корабля событий, добралась до Ани и закружила, зашептала. Она не сулила какого-то особенного счастья, а просто обещала перемены, и у Ани от этого чаще забилось сердце, и немного закружилась голова. Она не верила в этот момент в поговорку, что все, что ни случается — все случается к лучшему. Но ее радовало скорее само слово «случается» или «происходит». Одно это казалось ей сейчас чудом.
Щелкнул замок, пришел муж, и в свете ее новых мироощущений это уже показалось ей событием. Чувствует ли он это? Может, предчувствие перемен разлито в воздухе, как молоко, и все люди давно уже пьют его большими глотками.
— Здравствуй. Давай поговорим, как в телевизионном шоу. Глупо и занудно. Я, например, созрела, а ты?
— Здравствуй, — поздоровался он, дав ей закончить, совсем как телевизионный корреспондент на связи со студией. — Ты хочешь поговорить о вчерашнем происшествии в Комарово?
Ну и дела! Аня сейчас только вспомнила, что они до сих пор не сказали друг другу ни слова по поводу эпизода с Пафнутьевым у пруда. Домой ехали молча, слушали музыку. Потом Иероним выполнял какую-то срочную работу для иностранного заказчика. Аня занималась дипломом, то есть пыталась найти в оформлении какой-то бульварной газетенки принцип «золотого сечения». На следующий день они с утра разбежались в разные стороны. Иероним не завтракал, просто собрался и куда-то уехал и только сейчас вернулся. Это было не удивительно. Странно другое: Аня как-то упустила из виду, что такие происшествия надо как-то обсуждать с мужем, расставлять точки, снимать вопросы, заверять, обещать… До чего же докатился клубок их супружеских отношений. На вопрос — ты любишь его? — она, не задумываясь, сказала бы «да». Но вот спроси ее сейчас — а ты чувствуешь себя его женой, а его — своим мужем? — Аня не ответила бы, задумалась. А может быть, ляпнула бы в сердцах: «Да какие мы муж и жена?! Одна видимость!»
— Ты знаешь, что Вилен Сергеевич ко мне не приставал? — Аня решилась довести этот разговор до какого-нибудь результата. — Его последние слова были специально предназначены для тебя. Ты слишком плохо для индейца подкрадывался. На самом деле он спрашивал моего согласия по другому вопросу.
— Это такие теперь хитрые отговорки? — голос Иеронима был довольно равнодушным, но от разговора он не ушел, даже присел в кресло, закурил.
— Неужели ты решил, что я дала ему повод? Постой. Я, кажется, догадываюсь, куда ты клонишь. Тебя версия с приставанием тоже устраивает. Все нормально, жена ответила отказом, а ты проявил себя, как рыцарь, — так ловко отстоял честь семьи, без драки и крови. Все приняли это как забавное происшествие и детскую шалость. Все так здорово!
— Допустим, — Иероним кивнул головой. — Какая же у тебя версия?
— У меня не версия. Вилен Сергеевич говорил откровенно, — Аня увидела, как дрогнула рука мужа, и пепел от сигареты упал ему на джинсы. — Он открыл мне все карты.
— Забавно, — Иероним состроил кислую гримасу. — Что же тебе поведал любезнейший дядя Виляй?
Все-таки он был средненьким артистом. Аня заметила, что этот разговор сильно его интересует, особенно информированность жены об их общих делах с Пафнутьевым и мачехой Тамарой.
— Почему я должна все выбалтывать тебе, если ты ничего мне про ваши совместные делишки не рассказываешь?
Она употребила слово «делишки» просто так, для эмоциональной окраски, но, видимо, попала в точку. Иероним щелкнул зажигалкой, прикуривая уже прикуренную сигарету. Ему нужно было подумать, прикрывшись дымовой завесой.
— Стоп! — сказал он, хлопнув себя по коленке. — Ты совсем меня запутала. Не мог дядя Виляй тебе ничего сказать. Если он тебе сказал, то совсем не то, что есть на самом деле. Это в компьютерной программе может произойти сбой, у Пафнутьева такого не случается. В дяде Виляе можно быть уверенным. Разжевать и выплюнуть человека — это пожалуйста, а вот быть с кем-нибудь откровенным — такого за ним не водится. Давай сначала, — он вздохнул и расслабленно откинулся на спинку кресла, словно только что был на волосок от провала, а теперь счастливо его избежал. — Так ты говоришь, что он не приставал?
— Он меня вербовал в шпионы, — ответила Аня, в душе согласившись с Иеронимом, что касательно подлости Вилену Сергеевичу можно вполне доверять.
— За кем же шпионить?
— За тобой. Он спрашивал: согласна ли я информировать о собственном муже? Причем Пафнутьева интересовала любая информация о тебе. Разговоры, записи, работа, любые мелочи… Вот! Надо будет ему обязательно настучать, что ты пепел стряхиваешь на ковер. Интересно, сколько он за это заплатит? Ты не знаешь его расценки?
— Всего-то! — Иероним разочарованно присвистнул. — Он просто тебя вербовал! Выходит, я зря искупал дядю Виляя и закидал его гнилыми яблоками.
— Конечно! Можно сказать, смешал с грязью такого человека, даже матерого человечищу! Вилена Сергеевича интересовало исполнение тобою супружеских обязанностей, твое пищеварение, моешь ли ты руки перед едой, ковыряешься ли в зубах… Ты не вел в детстве «Дневник наблюдений природы»? Очень жаль. А я аккуратно вела, заносила в графы облачность и направление ветра. Верила, дура, что помогаю этим науке, и мой «Дневник» потом отправят метеорологам. Так что у меня есть определенный опыт. Теперь заведу «Дневник наблюдений мужа». Температура, давление, скандальность, сексуальная озабоченность… Все по графам, по дням, по науке. Ты не против, если уровень твоей сексуальности я буду обозначать стрелочкой?…
— Прекрати паясничать! — не выдержал Иероним.
— Разве это я паясничаю? — удивилась Аня. — Паясничаешь ты! Версия с приставанием тебя устраивала, но и от вербовки меня в стукачки ты тоже не отказался. Нормально, приемлемо… Можно жить дальше. Ведь Вилен Сергеевич уже законченный негодяй, его не исправишь. А совместные дела… делишки у вас очень выгодные. Поэтому ты хоть и ведешь себя экспрессивно, размахиваешь руками, кричишь, обвиняешь, а на самом деле со всем этим смирился, согласился.
— Видишь, как ты все хорошо понимаешь. Прямо, как в фильме с Гибсоном, где он научился читать женские мысли. Ты читаешь мужские. Поздравляю!
— Если бы так! Представляю, какая пытка услышать вдруг все твои сокровенные мысли.
— Неправда! — Иероним вдруг вскочил, и Аня испугалась, что сейчас он выкинет очередной трюк, чтобы избежать откровенного разговора. — Мысли любого человека — это его ад. Но среди всего этого хаоса, путаницы мысли о тебе всегда были святыми для меня! Никогда я не допускал даже оттенка, тени дурного в отношении тебя. Да я на Бога позволяю себе роптать, но только не на тебя…
— Так почему же, Иероним, ты все делаешь для того, чтобы мы расстались?
Иероним заходил по комнате, подбирая какие-то мелкие вещи, зажигалку, сигареты, мобильный телефон. Аня понимала, что от такого разговора он уже не сможет отгородиться своей работой. Ему надо уйти в этот вечер из дома, чтобы отмолчаться, не сказать лишнего, а точнее, главного.
Уже в дверях он остановился и сказал, глядя в сторону, будто говорил не Ане, а кому-то стоявшему в противоположном углу.
— Ты пропадешь со мной, — он замотал головой, как бы отгоняя какие-то мысли. — Но я не могу… Не могу сам… Я слишком слаб для этого…
Глава 14
…Я слыхал, Петух, трубач зари, своею глоткой Пронзительною будит ото сна Дневного бога. При его сигнале, Где б не блуждал скиталец-дух: в огне, На воздухе, на суше или в море, Он вмиг спешит домой…
Для написания диплома Ане приходилось пачками закупать газеты, а потом внимательно их рассматривать на предмет эстетики газетной полосы. Хорошо еще, что не надо было их читать. Но в последнее время в глаза ей бросилось резкое падение оформительской мысли в нашей прессе, хотя она и раньше не высоко летала. Тогда Аня удосужилась, наконец, познакомиться с содержанием. Ей сразу все стало ясно — началась очередная избирательная кампания. Газеты на глазах глупели или прикидывались, и это отражалось даже на их оформлении.
Как будто ничего не случилось несколько дней назад на даче в Комарово, к ним на Австрийскую площадь заехали мачеха Тамара и Пафнутьев. Тамара была на редкость немногословна, а Вилен Сергеевич был так же обходителен и галантен, как обычно. «Как с гуся вода», — подумала про него Аня, хотя ей показалось, что от Пафнутьева слегка попахивает болотной водицей. Но, может, у Вилена Сергеевича просто была такая парфюмерия.
Хотя гости приехали к обеду, но обедать не стали. Тамара сказала, что сегодня они приглашены на светский вечер, а в приглашении, кроме требований относительно одежды, рекомендовано «быть голодными». От кофе не отказались. Вилен Сергеевич тут же стал сооружать комплимент в адрес Аниных кулинарных талантов, но Тамара перебила его. Пусть лучше Вилен сообщит вам одно преприятнейшее для членов семьи Лонгиных известие.
— Эта блестящая идея принадлежит Тамарочке, — первым делом подчеркнул Пафнутьев. — Я всего лишь слепое орудие в этом деле. Как вы, наверное, заметили, началась избирательная кампания в Госдуму.
— В самом деле? — совершенно искренне удивился Иероним. — Как летит время! Совсем недавно я опускал бумажку в урну. И вот опять!
— Наверное, это были не та бумажка и не та урна, — успокоила его Аня.
— Так вот, я, с подачи Тамарочки, разумеется, предложил Российской коммунистической партии в качестве предвыборного мероприятия организовать выставку работ Василия Лонгина «Наше светлое прошлое». Надо сказать, что они не сразу восприняли эту идею. Современные коммунисты уже успели обюрократиться, отвыкли от живой работы с избирателем. Тогда я зашел с другой стороны… Не буду вас утомлять долгим рассказом. Пришлось помахать перед ними палкой, как перед ленивой собакой. Сначала только мордой водит, потом зубами клацает, вот уже побежала за ней, а теперь попробуй — отбери. Вот и мои бывшие соратники теперь вцепились в эту идею, считают своей и только меня поторапливают. Одним словом, работы будут выставлены в корпусе Бенуа Русского музея! Мог ли Василий Иванович мечтать об этом! А ведь он достоин этого! Жаль только, руководство музея отказалось разместить в этом корпусе знаменитое полотно «От Октября до XXVI съезда». Я самолично нашел место, где могла бы висеть работа, но они сказали, что в Русском музее всегда самой большой картиной был «Медный змей» Бруни, весь мир об этом знает, и они не хотят отдавать приоритет другой картине даже на время недельной выставки…
— Есть гораздо меньший вариант этой работы, — сказала мачеха Тамара, — только не помню, в каком ДК. Выборгском или Всеволожском? Где-то в области.
— Поищем, поищем, — Вилен Сергеевич тут же сделал запись в электронной записной книжке. — Имеющихся работ Василия Ивановича явно недостаточно. Работы последнего периода художника сгорели при том ужасном пожаре.
— Самая последняя работа отца сейчас у меня в мастерской… — предупредил Иероним и осекся.
Видимо, он вспомнил свое скромное участие в автопортрете Лонгина-старшего, которое дало сюжету картины явный адюльтерный поворот. Но Тамара и Вилен Сергеевич не бросились тут же к картине, а согласно кивнули. Пафнутьев опять сделал пометку в записной книжке.
— Я уже подключил к поиску Союз художников, моих бывших соратников по партии. Никита Фасонов обещал несколько работ своего учителя. Скульптор Морошко сказал, что знает еще два места. У адвоката Ростомянца есть картина с дарственной надписью… Наберем, наберем. Для корпуса Бенуа наберем, — можно было подумать, что Пафнутьев сейчас говорил про грибы. — Я думаю, что нам необходим оргкомитет выставки, где у каждого члена будут свои определенные обязанности. Председателем предлагаю Тамару Леонидовну как вдову художника…
— Предлагаю Иеронима назначить сопредседателем, — заметила Тамара, с тревогой посмотрев на пасынка.
— Нет, нет, увольте меня от всяких организаций, — замахал руками Лонгин. — Пусть Тамара председательствует. Никакой ревности к памяти отца у меня нет и быть не может. Я и так готов выполнять все от меня зависящее, чтобы выставка состоялась.
— Тогда, с вашего позволения, я займу должность ответственного секретаря, — предложил Пафнутьев, и все согласно закивали. — Анечка, вы не согласились бы взять на себя информацию, рекламу и связь с прессой?..
Подумать только! Раньше картины Василия Лонгина были везде: в альбомах, открытках, календарях, школьных учебниках… И вот… почти ничего. Как быстро исчезает из нашей жизни вчерашняя история. И нет ничего удивительного, что в классический период греки знали про своего Гомера не больше нашего. История недавних времен, наверное, никогда не представлялась людям большой ценностью. Поэтому человечество обречено не только добывать в поту свой хлеб насущный и рожать в муках, но и копаться в земле в поисках черепков и так доподлинно и не узнать никогда, где в действительности находилась древняя Троя…
— Скорее всего, это обычный человеческий страх, — сказал Иероним.
Они ехали с Аней в военный поселок Свербилово, где в Доме культуры когда-то висела картина Василия Лонгина. Ехали на всякий случай, почти наугад. Один знакомый вспомнил, что был в этом поселке на военных сборах лет двадцать назад и видел в местном ДК полотно «Политбюро ЦК КПСС на балете „Лебединое озеро“».
— В России двадцатого века прошлое было слишком опасно, — продолжал Иероним. — Люди старались избавиться от него, как от улик преступления. Забывали предков, уничтожали семейные архивы, зарывали свои корни поглубже.
— А по-моему, в России были просто слишком маленькие жилые площади, чтобы историю превращать в антиквариат, — ответила Аня.
По обеим сторонам шоссе тянулись поля, которые в любое время года, при любом политическом режиме, выглядели запущенно, затрапезно. Не было никакого желания остановить машину, вырвать из земли молодую морковку или оторвать мягкий, незадубелый еще капустный лист.
Направо между полями шла оранжевая, как у Ван Гога, грунтовка. Уходя дальше от шоссе, она постепенно темнела и, подходя к дальней деревеньке, становилась такой же черной, как ее дома. По дороге бежал человек в ватнике и сапогах. Вернее, он пытался бежать, но мешок на плече позволял ему двигаться едва ли не средним шагом. За ним точно с таким же мешком гнался другой человек, в таком же ватнике и сапогах, но в кепке. Второй догонял первого и бил свободной рукой, стараясь попасть по голове. Нанеся один удар, он отставал, но опять нагонял убегавшего и бил опять. Мешки они не выпускали из рук ни на мгновение.
— Мужчина и женщина, — сказал Иероним, когда эта сценка осталась позади.
— Как ты их различил? — спросила Аня. — Тот, кто бил, тот мужчина?
— Почему ты не носишь очки? Стесняешься? Давай закажем хорошие контактные линзы.
— А зачем?
Они разговаривали странно, одними вопросами.
— Что значит «зачем»? Чтобы видеть окружающий мир, чтобы мужчину отличить от женщины, волка от собаки…
— Ты считаешь, очень важно было сейчас рассмотреть, что мужчина бьет женщину?
— Не совсем понимаю твой вопрос, — ответил Иероним, — но, допустим, важно.
— Это может быть важно только в одном случае, — Аня рассеянно глядела вперед на дорогу, но сузила сейчас глаза так, как будто смотрела на доску в университетской аудитории. — Увидев, что бьют женщину, следует остановиться и защитить ее. Вообще же на драку, грязь, убожество и нищету лучше смотреть плохим зрением. Впрочем, для роскоши, излишества, жлобства тоже вполне сойдет близорукость. Близорукий видит слегка размытую картину бытия, границы вещей зыбки и нечетки. Так рисуют мир твои любимые импрессионисты?
— Так, но только они не все и не всегда мои любимые.
Некоторое время они ехали молча. Судя по спидометру, они делали около ста километров в час, но раскинувшиеся по сторонам поля скрадывали скорость. Казалось, они еле тащатся, а спидометр неисправен.
— Ты это на меня намекала? — спросил Иероним, и Аня не сразу поняла, о чем он. — Ну, про мужчину и женщину. Ты считаешь, что я должен был остановиться, бежать за ними, вмешаться в драку? А если это был сторож, который гнался за вором?
— С мешком на спине? — усмехнулась Аня.
— Хорошо. Тогда, предположим, что это какая-нибудь мерзавка, и ее вообще убить мало.