Энн Син

Беглецы

Суровая северокорейская действительность конца XX века: произвол и жестокость властей, голод и чудовищные лишения народа. На этом фоне разворачивается трагическая история любви и самопожертвования Суджи и Чина, студентов Пхеньянского университета. Несправедливо осужденный на пожизненную каторгу, Чин бежит из тюрьмы, и его след теряется где-то в Китае. Суджа, тоскуя по любимому, тоже переходит границу и оказывается в лапах у торговцев живым товаром. Сколько же мужества, терпения и решимости потребуется молодым влюбленным!

Правдивый и захватывающий роман Энн Син позволит читателям испытать острые эмоции и многое узнать о людях одной из самых закрытых стран мира.

ПРОЛОГ

Фотографии выскользнули из папки и разлетелись по ступеням лестницы, ведущей в редакцию газеты «Нодон». Суджа, стуча каблучками, закрутилась волчком в попытке подхватить рассыпавшиеся черно-белые глянцевые снимки. Наконец она сгребла их и сунула обратно в папку. Пальцы дрожали, в теле кипел адреналин — время поджимало, и она могла опоздать на вечернюю планерку перед сдачей номера в печать.

Суджа развернулась и устремилась к входной двери, поймав прощальный отблеск тусклого зимнего солнца, скользнувшего за здание. В вестибюле девушка немного задержалась, чтобы показать именной бейдж охраннику — рябому парню в низко надвинутой на глаза шапке, который сидел, скрестив руки, возле кабинки рентгеновского сканера. Он что-то проворчал и впустил ее внутрь — им обоим было хорошо известно, что сканер не работает.

Поправив папку под мышкой, Суджа прошмыгнула в отдел новостей и остановилась как вкопанная, с трудом переводя дыхание. Главный редактор господин Мун с налитым яростью лицом стоял возле монтажных столов с макетами полос и, брызгая слюной, кричал на выпускающих редакторов, которые с выражением раскаяния толпились вокруг. Над их головами, словно облако недовольства, клубился сигаретный дым. Младшие редакторы и репортеры — безвестные мелкие сошки, склонившись над столами, таращились в мониторы, усердно изображая занятость. Отец Суджи, к ладони которого прилип навощенный обрезок бумаги с распечатанной колонкой текста, нервно поглядывал на часы, висевшие между портретами Дорогого Руководителя и Великого Вождя.

С макета первой полосы в одном месте удалили текст, и там зияла пустота. Должно быть, кто-то допустил серьезную ошибку, раз статью сняли в последний момент. Новостной редактор Лим и фоторедактор Роу спорили с Муном, а тот орал на них, настаивая на том, чтобы материал, несмотря ни на что, появился на первой полосе.

Суджа бочком подобралась к столу фоторедактора Роу и положила на столешницу папку с фотографиями. Когда она перевела взгляд на отца, тот вскинул брови.

— Что ты здесь делаешь? — тихо спросил он.

Девушка указала на папку, скрестила руки на груди и многозначительно посмотрела на незаконченный макет. На лице отца отразилась целая гамма чувств: это же надо, дочь настояла на том, чтобы в самый разгар учебного года он устроил ее в газету на место единственного стажера! Вот уж придумала!

Предоставив редакторам разбираться между собой, Ким подошел к столу фоторедактора Роу и прилепил колонку к поверхности столешницы, а потом опустился в кресло, когда-то принадлежавшее дяде Ху.

— Что произошло? — спросила у него Суджа.

— Материал поступил слишком поздно.

— Что за материал? — полюбопытствовала девушка, и на глаза ей упала прядь волос. Она рассеянно убрала ее за ухо.

Отец любил продумывать все заранее и терпеть не мог, когда что-то менялось в последний момент. Суджа бывала у него в редакции с четырех лет и много дней провела возле макетов готовящихся номеров, пока он покрывал воском оборотную сторону фотографий и прижимал их к большому листу. Отцу хотелось заранее знать количество слов в каждой статье, чтобы представлять себе блоки текста, прежде чем дело дойдет до выбора шрифта. Он учил Суджу воспринимать фотографии на странице как вспышки. Снимок был лишь частью большого целого, которым и являлась газета, подобно тому как каждый журналист был безликим винтиком в сложном механизме Центрального телеграфного агентства Кореи. Поэтому с самого начала представление Суджи о фотографиях оказалось неразрывно связано с пустыми местами, оставленными в макете. Снимки, которые для них предназначались, должны были стать частью общего замысла и заполнить собой бреши.

— Хм… — вздохнул отец. — Кукурузный вор сбежал из тюрьмы. Этот малый, Чин Ли Пак.

Суджа почувствовала, как кровь отлила от головы, и оперлась о стол, чтобы не упасть.

— Что?.. — прошептала она.

— Сукин сын сбежал из исправительно-трудового лагеря Ёдок. Как это ему только удалось? — Отец покачал головой. — После того позора, что он навлек на свою семью, этот сэки, ублюдок, бежит из тюрьмы, спасая собственную шкуру, и обрекает родных на вечный позор.

Ёдок был одним из наиболее надежно охраняемых объектов в северной части Хамгёндо — засушливой провинции, известной угольными шахтами, в которые отправляли работать самых закоренелых преступников и политических заключенных. Из Едока еще никто и никогда не возвращался.

— Он сбежал… — тихо повторила Суджа.

Лицо ее было бледно, а взгляд блуждал где-то далеко.

— Ты его знала? — спросил отец.

Девушка очнулась от задумчивости:

— Нет.

Дмитрий Вересов

Взгляд отца посуровел, и он пристально посмотрел на дочь:

— Этот парень учился в твоем университете.

Рыцарь печального образа

— Не могу же я знать всех, кто учится в моем университете, аппа, папа, — возразила Суджа, подавив волнение.

Ким надавил пальцами на обрезок колонки, предназначенной для макета, оставив отпечаток на его вощеной поверхности.

Не понимаю, что за удовольствие ожидать зверя, который коли пырнет клыком, так из вас душа вон.
— Как вообще такой ублюдок, как он, попал в ваш университет? Настоящий гангпэ, бандит, получает стипендию в Университете имени Ким Ир Сена! Чушь! Ты же знаешь, что они чистят списки студентов.

Часть первая

— Хорошо, — только и смогла выдавить из себя Суджа тонким голосом.

Испанская свадьба, Японские каникулы, российские будни

Кровь стучала в висках, а в мозгу вертелось только одно: «Чин Ли Пак сбежал! Он свободен!» Глаза защипало от навернувшихся слез, и она быстро заморгала, чтобы не дать им скатиться по щекам.

Девушка постаралась успокоиться. Глубоко вздохнув, она принялась беззвучно считать: один Великий Вождь, два Великий Вождь, три Великий Вождь, четыре…

Глава 1

ГЛАВА ПЕРВАЯ

На мне подвенечное платье, в зале ждут меня коварный Фернандо, корыстолюбивый отец мой и свидетели, которые, однако, скорее окажутся свидетелями смерти моей, нежели обручения.
Чин Ли Пак стоял в вестибюле Университета имени Ким Ир Сена. Рабочая куртка на молнии и ботинки государственного образца, которые были настолько старыми, что местами протерлись насквозь, выдавали в нем чужака. Другие студенты расхаживали в новехоньких пиджаках, свежевыглаженных брюках и щеголяли модными стрижками — зачесанными на косой пробор короткими волосами. Рядом с ними Чин выглядел чонном — деревенщиной, а его ясный взгляд и чисто выбритое крестьянское лицо лишь способствовали тому, что он стал у городских парней новым мальчиком для битья. Они называли его «деревенским крысоедом».

Дождь ходил вокруг свадьбы, точно неприглашенный родственник. Он то мстительно принимался окружать лужами крыльцо в расчете на модельную обувь гостей и длинный шлейф невесты, то громко барабанил в высокие ресторанные окна. Вообще, он вел себя не по-мужски, напоминал, скорее, богиню Эриду, которую забыли пригласить на самую громкую свадьбу в греческой мифологии. А кто, собственно, дал дождю мужской пол? Может, эта самая Эрида и бродила вокруг пиршества богов и героев в образе дождя? Хлестала струями по листьям и ветвям, пока не уронила на свадебный стол яблоко с надписью «Прекраснейшей», открыв тем самым длинную предысторию Троянской войны? Да и предки-славяне считали когда-то, что в дождь не заоблачные хлопцы, а поднебесные девы льют на землю небесное молоко. И действительно, разве может мужчина выполнять такую однообразную, монотонную работу?

— Говноед! Гэсаки! — гоготали городские, если им случалось столкнуться с Чином в коридоре, и непременно толкали его в плечо или пихали локтем под ребра.

Некрасивая, остроносая девушка с огромной, неуправляемой копной курчавых волос сидела за свадебным столом спиной к окну, через одного человека от жениха и невесты.

В первые минуты застолья она все время поворачивалась боком, будто бы любуясь молодоженами, на самом же деле отворачиваясь от посторонних взглядов, отгораживалась от них «химией». Потом в стекло застучали дождевые капли, и она стала оглядываться назад, словно ожидала появления кого-то со спины. А после ей пришлось отодвигаться от быстро пьяневшего соседа слева, который становился с каждой рюмкой все разговорчивее и разговорчивее.

Но даже старые ботинки не могли испортить его пружинистую, уверенную походку, красноречиво свидетельствовавшую о хорошей спортивной форме и силе ее обладателя. Чин мог бы запросто задать им взбучку. Он ругался им вслед, называя «бестолковыми рисоварками» и «сынками мамкиного козла».

— Ты… эта самая… свидетельница? — в который уже раз спрашивал мужчина. — У меня вот тоже первая жена — свидетельница Иеговы. А когда со мной жила, была музыкальным педагогом… Принесла мне тут брошюру и джемпер сэконд-хэнд от Иеговы. А Танька, это моя нынешняя половина… Видишь ее? Вон зеленое платье… ламбаду пляшет… все ее подарки — в мусоропровод. А та ей: «Сестра, сестра…»

Это были чудные деревенские ругательства, каких Судже не доводилось слышать прежде. И от этого обмена «любезностями» все, кто оказывался в коридоре, включая самого Чина, начинали смеяться.

А Танька: «Волк тамбовский тебе сестра!» Танька у меня у-у-у… Вон она… зеленая… ламбада…

Ему прекрасно удавалось располагать людей к себе, особенно когда до них доходило, что он один из самых толковых в группе. Если никто из студентов не мог ответить, профессора всегда обращали свой взор к нему. Чин не просто запоминал написанное в учебниках, а имел свежий взгляд на вещи и обладал поразительной ясностью ума. Этот парень был, как они выражались, «высшей пробы».

А ты — свидетельница?.. Но я с ней не потому развелся, не из-за Ие… Ие… Иеговы. Это просто такая судьба. Понимаешь… Судьба…

Он пытался заглянуть в глаза собеседницы, но курчавая обесцвеченная шевелюра закрывала от него даже кончик ее носа. Мужчина протянул было руку, чтобы сдвинуть кудряшки в сторону, но вовремя спохватился. Отдал себе бесшумную команду, с усилием возвратил руку и долго с удивлением смотрел на свою появившуюся непонятно откуда ладонь, будто изучая на ней линии судьбы. Потом он пробормотал извинения неизвестно кому и опять попытался заглянуть в глаза собеседницы, на этот раз без рук, то есть наклоняя голову над столом и бодая при этом на три четверти опустевшую бутылку «Дипломата».

Суджа с интересом наблюдала за Чином, гадая, кто же такой этот новенький из деревни. Будучи дочерью редактора газеты «Нодон», она привыкла чувствовать себя лидером среди одногруппников. Детство ее прошло в новостном отделе под бесчисленные споры между отцом и дядей Ху, любившим отпускать шуточки по поводу всего на свете, начиная от ухода за коровами и заканчивая любовницами Мао Цзэдуна. И девочка рано научилась не лезть за словом в карман. Но с Чином она почему-то осторожничала.

— Свидетельница? Ты со стороны невесты или… как его?.. с противоположной?..

Порой Суджа замечала, что парень смотрит на нее, но всякий раз, когда она встречалась с ним взглядом, Чин отворачивался. Поначалу Суджа не сильно об этом задумывалась, поскольку ходила по коридорам под ручку с подружкой Кёнбок, ловя на себе восторженные взгляды парней и девушек в равной степени. Но когда бы она ни искала глазами Чина в надежде перехватить его взгляд, он всегда смотрел в другую сторону. Суджа даже начала думать, что парень ее боится. Может быть, она казалась ему слишком современной со своей короткой стрижкой боб, благодаря которой выглядела необычно, особенно по сравнению с остальными, длинноволосыми, девушками. Она решила постричься, когда поступила в университет, и отхватила волосы сразу на семь дюймов[1], так что сзади они открывали шею. С такой стрижкой Суджа сразу почувствовала себя легче и свободнее, но, возможно, для деревенских парней такая прическа казалось слишком уж экстравагантной.

— Капитан Харитонов, ты даже на свадьбе продолжаешь работу со свидетелем? — послышался притворно строгий голос жениха. — Костя, расслабься, ты же на свадьбе! Поухаживай за ней, жена простит. А девушку зовут Людочка… Людочка Синявина…

Чин не осмеливался смотреть на Суджу, потому что действительно побаивался ее, как и других столичных студентов. И хотя он шутил с ними во время занятий, после учебы никогда не оставался в их компании, чувствуя себя неуклюжим самозванцем в стенах столь уважаемого университета. Обычно Чин вышагивал по улицам города в полном одиночестве, глядя вокруг широко раскрытыми глазами и дивясь окружавшему его великолепию.

«Когда этот „мусор“ уронит, наконец, свою ментовскую пьяную рожу в салат и заткнется?» — подумала Люда Синявина, сама удивляясь, откуда в ее богатом внутреннем мире, щедро начиненном образами, символами и метафорами, как салат «Оливье» консервированным горошком, вдруг взялась такая конкретно-вульгарная фраза.

О этот Пхеньян, с широкими серыми проспектами и регулировщиками дорожного движения в белых перчатках! Они подавали знаки редким машинам, которые неспешно двигались по безлюдным улицам, словно частные самолеты по пустынной взлетной полосе. Пхеньян, где женщины носили деловые костюмы и пользовались одним и тем же темно-красным оттенком губной помады; где по тротуарам маршировали энергичные горожане, граждане настоящего мира, с одинаковыми суровыми лицами и квадратными стрижками.

Как бы извиняясь за свою мысль, она гуманно отодвинула подальше от капитана Харитонова какую-то испанскую закуску с торчащими во все стороны острыми палочками, подставив под его нетвердую голову родной безопасный салат с французским названием. При этом Людочка нечаянно коснулась соседа рукавом-воланом. Тот мгновенно отреагировал, качнулся в направлении девушки и, стараясь «визуально стабилизировать ускользающий объект наблюдения», опять заговорил бессвязно:

Особыми казались даже студенты в коридорах Университета имени Ким Ир Сена с их разговорчивостью, импортной одеждой и вещицами, о которых Чин не мог и мечтать (вроде рюкзаков с изображениями Великого Вождя, польских наручных часов или российских пиджаков). Смущение Чина было настолько сильным, что затрагивало не только его эмоции, но и все существование.

— Людок… Это просто такая судьба. Понимаешь? Судьба…

В его родном городке Янгдоке люди только и делали, что сидели на корточках без работы, поскольку никакой промышленности в их краях больше не было, да отпускали в адрес друг друга колкости. Промышленность пострадала после того, как в 1994 году Великий Руководитель объявил начало Трудного марша, после чего не стало ни продовольствия, ни электричества.

Девушка на этот раз с ним согласилась. Она даже не стала возражать, когда Харитонов наполнил ее рюмку. В этот момент в голове Людочки Синявиной родилась интересная, на ее взгляд, мысль о русской интеллигенции. Глядя в наполненную чем-то красновато-бурым рюмку, девушка думала, что соглашательство интеллигенции с окружающей действительно-стью основано на понимании ею всеобщей связи, всеединства мирозданья. Оно присутствует, например, в способности культурно развитого человека связывать далеко отстоящие друг от друга понятия. Где обыденное сознание не видит смысла и отзывается на это помрачением рассудка, приступами жестокости и тому подобным, она, Людмила Синявина, ясно видит эту связь, если хотите, всеобщую гармонию.

Отец Чина следовал указанию страдать ради общего блага, питаясь один раз в день вместо трех, и надзирал за своей семьей, точно интендант. Когда другие мужчины начали зарабатывать на стороне, доставая продукты, подторговывая и провозя товары контрабандой из Китая, его отец наотрез отказался опускаться до «сомнительной работенки». Вместо этого он продолжал трудиться начальником отдела на инструментальном заводе, даже после того, как пропало электричество и ему перестали платить зарплату.

Дождь и судьба… Что общего? А на самом деле все очевидно, все связало давным-давно мифологическое сознание, открывая это чудо всем желающим. Среди присутствующих об этом знает только Люда Синявина. Может, еще помнит невеста — однокурсница Аня Лонгина, с нынешнего дня уже Корнилова. Если, конечно, не забыла университетские лекции по фольклору. Люде захотелось рассказать кому-нибудь о своем маленьком открытии, поговорить об этом. Но с кем?.. А почему нет? Он же достает ее своей семейной хроникой, «зеленой ламбадой»…

И пока отец мучил себя, едва сводя концы с концами, Чин не желал мириться с такой экономией и с бешеной энергией принимался за любое дело. Большинство северокорейцев верили, что будущее и судьба человека предопределяются его родословной, но Чин был решительно настроен улучшить участь семьи. В его представлении Великий Руководитель воплощал в себе желанный образ истинного отца, и парень работал, стараясь доказать, что достоин его. Каждое утро он посвящал учебе и чиркал огрызком карандаша в газетных заметках.

— Капитан Харитонов, послушайте, — обратилась девушка к соседу, испытывая незнакомое удовольствие от произнесения вслух офицерского звания, — в народных представлениях облачные девы не только хранили небесную воду и щедро поливали ею землю. Считалось, что они приносят в жизнь младенческие, новорожденные души, а уносят с земли души усопших. Вообще, они устраивают человеческие судьбы. Понимаете? Все связано. Дождь, судьба, небесные девы…

Когда Чину удалось получить стипендию в Университете имени Ким Ир Сена, он понял, что дождался долгожданной свободы. Его судьба больше не зависела от отца и образа жизни скупого суперинтенданта. Будущее не нужно было отмерять плошками, потому что Чин поднялся выше отцовского социального уровня и теперь мог поделиться преимуществами новой жизни со всей семьей. Прорвавшись за запечатанные семью печатями врата Пхеньяна, он обеспечил родным места за «большим столом» и твердо решил выжать из своего положения все, что только можно.

— Я так тебя понял, — сосед боднул бы Люду интимно головой, если бы ее «химия» не спружинила удар, — что ты еще дева?

Чин никогда в жизни не встречал таких красивых девушек, как Суджа. К тому же она была самого благородного происхождения и, как и положено таким людям, находчивой в разговоре, беззаботной и даже беспечной. Чин не знал, чем восхищаться больше, — ее репутацией одной из самых блестящих студенток или ее работой фотографом. Он никогда раньше не слышал, что женщина может быть фотожурналистом — все его знакомые фотографы и сотрудники редакций были мужчинами. Несоответствие общепринятым канонам и оригинальность Суджи одновременно и пугали, и приводили Чина в восторг. Он понимал, что познакомиться с этой девушкой поближе будет не так-то просто.

— Капитан Харитонов! — вскрикнула Синявина, на этот раз не испытывая никакого удовольствия, чувствуя себя какой-то Наташей Ростовой, но не из «Войны и мира», а из анекдота про поручика Ржевского. — Что вы себе позволяете?

К тому же она тоже начала подтрунивать над Чином в аудитории, присоединяясь к общим шуткам и обзывая его как только можно: от «неотесанной деревенщины» до «говнокопателя».

— Брось, проехали, — махнул рукой сосед, замечая, что и свадебный стол и гости действительно куда-то поехали. — Давай лучше выпьем. За тебя! Чтобы ты нашла себе хорошего…

— Нет! Давайте лучше выпьем за философа Владимира Соловьева, — перебила его Синявина.

Чин, скрестив руки и расправив плечи, принимал удар и отшучивался в ответ, называя ее «мисс сплетница двадцать первого века» или «мисс важные штаны» (с акцентом на слове «важные»). Каждый день он повышал ставки, придумывая для нее всё новые прозвища: например, «мисс председатель управления всезнаек в подкомитете южного кампуса». А однажды, когда она пришла на занятия с фотоаппаратом, Чин назвал ее «мистером уважаемым фотографом». Все засмеялись, а Суджа вспыхнула и, усевшись за стол, бросила Чину через плечо:

— Это что, твой мужик?

— Мой, — согласилась Люда.

— Убирайся обратно к своим овцам, деревенский ты простофиля! Городские девушки явно не для тебя.

Философ Соловьев действительно был ее мужиком, точнее, ее любимым мужчиной. Сначала Людочка выбрала его для своего дипломного сочинения в пику всем остальным заочникам, чтобы отличаться от всех этих трусоватых «желтых» репортерчиков, болтливых радио-диджейчиков, материально обеспеченных домохозяек… Зачем только им понадобился университетский диплом? С каким-то раздражением, какое бывает у пассажира общественного транспорта в «час пик», Людочка добралась до полки его сочинений. Читала быстро, наугад, мало что понимая, пока вдруг с ней не произошло это. Она вдруг ощутила этого человека почти физически, поняв его не разумом, а совсем другим чувством. Позднее Синявина сформулировала это так: «Соловьев разбудил во мне женщину». Поэтому тема ее диплома прозвучала на факультете журналистики неожиданно: «Эротический пафос в философии Соловьева».

Чин пожал плечами:

— Я мог бы просветить тебя насчет некоторых естественных вещей.

Традиционно настроенные преподаватели пытались на нее жестко давить — «Какое отношение имеет эротический пафос к факультету журналистики?», мягко убеждать — «Давайте изменим всего одно слово: „философию“ на „публицистику“». Синявина не поддалась. В награду Людочке в одну из ночей между экзаменами приснился философ Соловьев, худощавый, с бородой и безумным взглядом. Сначала они туманно беседовали где-то в египетской пустыне, а потом занимались каким-то инопланетным сексом, как «Чужой» с «Хищником». К концу последнего курса Людочка родила от Соловьева самое объемное дипломное сочинение в истории факультета журналистики. Оппонент на защите даже вякнуть не посмел, только пугливо таращился на кроваво-красный Людочкин маникюр.

Кое-кто из ребят прыснул со смеха.

Но вот на праздничном банкете по случаю окончания университета Люда Синявина опять почувствовала себя в пустыне, только на этот раз без философа Соловьева. Душа предательски захотела праздника, глупое сердце радостно застучало, как чертик копытцами, а ладони вспотели, словно на экзамене. Она надела свое лучшее платье с рукавами-воланами, взбила белесую пену волос, неумело мазнула губы и щеки розовым, а брови и ресницы черным. Люда готова была болтать о Филиппе Киркорове и Алсу с репортеришками и ди-джейчиками, пить, обнимаясь с домохозяйками. Но однокурсники демонстративно сторонились ее, как злые школьники. Вообще-то, они вели себя с Людой Синявиной так же, как все прошедшие шесть лет учебы. Только задело это ее за живое впервые. Всеединства Людочке захотелось, что ли?

— Не сомневаюсь, что за все время, что ты провел в компании домашнего скота, ты многому научился, — колкостью на колкость ответила девушка.

— И, как я уже сказал, мог бы научить тебя.

Она готова была расплакаться. В голову лезла какая-то пошлятина: «Не бывает некрасивых женщин, а бывает мало водки». Водки на банкете было достаточно, а дипломированные журналисты частили, ведь всем хотелось произнести заготовленные, прочувствованные заранее тосты. Внутрь вливалась водка, наружу лились пафосные речи. Но воздушный пузырь в системе человеческих отношений так и держался вокруг Людочки Синявиной. Наверное, Люда скоро бы ушла домой, нагрубив кому-нибудь, но вдруг к ней подсела самая красивая девушка их курса Аня Лонгина. Они выпили вдвоем, хорошо и неглупо перекинулись парой фраз. А потом Аню догнал ее мужской кружок, и теперь Людочка тоже оказалась в центре его. Синявина была в этот вечер в ударе, даже ни разу не заикнулась о философе Соловьеве, много смеялась, танцевала, например, пригласила Витю Голявкина, редактора Новгородской городской газеты, на «белый» танец. За то, что у него было усталое, аскетическое лицо и темная борода…

Вся аудитория покатилась со смеху. Суджа метнула на товарищей свирепый взгляд, а на Чина даже не взглянула, тем самым лишив его удовольствия. И с этого момента они стали подкалывать друг друга постоянно.

Людочка была дурнушкой, но совсем не дурой. Она понимала, что этот праздник ей подарила Аня Лонгина. Они созвонились через неделю, встретились на перекрестке, посидели в кафе, проговорили весь вечер об их общей нелюбви к журналистике. Когда же Людочка осторожно заговорила о философии всеединства, о богочеловеке, оказалось, что Аня читала Соловьева, не всего, правда, и не очень внимательно, но этого было достаточно, чтобы Людочка в порыве резкого духовного сближения протянула ей через столик моментально вспотевшую руку с предложением крепкой интеллектуальной дружбы. Аня ответила на рукопожатие и пригласила на свою свадьбу.

Когда Суджа вступила в дискуссионный клуб, Чин тоже стал его членом только ради того, чтобы высказывать там противоположное мнение. Они начали ходить на занятия вместе, с книгами в руках, никогда не касаясь друг друга, но всегда держась рядом. Они оба записались в кинематографический клуб и всегда садились рядом в кафетерии. Через некоторое время их имена стали употреблять вместе: «Суджа и Чин», причем Суджу всегда упоминали первой. Чин чувствовал, что Суджа ему симпатизировала, да и в учебе он преуспевал, но формально парень по-прежнему оставался никем. Он был неотесанным провинциалом низкого происхождения, а его семья не обладала ни положением, ни влиянием, поэтому казалось невероятным, чтобы такая девушка, как Суджа, стала бы проводить с ним время.

Синявина на Анину свадьбу идти не собиралась. Всего только пару месяцев назад на банкете по случаю окончания университета она опять испытала уже подзабытое со школьных времен одиночество своей неординарной личности «средь шумного бала». Наверное, самое пронзительное чувство, что понятная всем и доступная каждому радость на этой земле никогда не коснется ее. Можно утешаться чем угодно: философией Соловьева, прозой Джойса и Кафки, хоть дзен-платонизмом. Но никто никогда не будет ловить ее взгляд на том конце стола, никто не пойдет к ней через зал, не опрокинет, заглядевшись на нее, фужер с красным вином на белоснежную скатерть. Ничего этого у нее не будет… Так зачем же бередить старые раны в ее молодой душе? Надо просто придумать уважительную причину, заболеть, пропасть…

Суджа тоже это отчетливо понимала, и интуиция подсказывала ей, что ее превосходство может разрушить их хрупкие отношения. Она преуменьшала связи своей семьи и даже сводила к минимуму собственные достижения. Когда ей предложили второй год стажировки в газете «Нодон», Суджа две недели не решалась рассказать об этом Чину, боясь, что это лишний раз подчеркнет ее привилегированность и семейные связи в обществе Пхеньяна. Но в конце концов она все-таки сделала это, когда они вместе выходили из аудитории.

Они свернули в коридор, залитый мягким рассеянным светом: зимний день был на излете и уступал место вечерней меланхолии. У самых дверей библиотеки Суджа проговорила:

Девы судьбы ведают рождениями и смертями, а уж такая ерунда, как Синявина на свадьбе в голубом платье с рукавами-воланами и лентой через плечо — это им раз плюнуть. За день до свадьбы Людочке позвонила Лонгина. Оказалось, что какая-то ее Ритка сломала ключицу, как раз то самое место, на которое ей должны были повесить атласную ленту свидетельницы. Синявина хотела спросить, неужели у Ани нет другой, более подходящей подруги на эту роль, но почему-то промолчала. Откуда-то прилетела давно забытая мысль, записанная в подсознании еще детским почерком: «А вдруг это случится там?»

— Ты же знаешь про мою стажировку фотографом в газете?

Ночь накануне свадьбы Людочка провела без сна. Только под утро минут на пять она закрыла глаза, и тут же на нее обрушился грандиозный, мажорный сон. Мраморная лестница с ковром, потом зал с колоннами, огромные хрустальные люстры, изысканный паркет. Где-то наверху играет оркестр, медленно кружатся черно-белые пары. Людмила Синявина движется через зал совершенно спокойно, словно во время аутотренинга, впервые в жизни не чувствуя страха и стеснения перед людьми. К тому же, как много здесь знакомых лиц! Федор Михайлович с женой Анной Григорьевной, Лев Николаевич с супругой Софьей Андреевной, Михаил Афанасьевич с Еленой Сергеевной…

— Ага.

— Наверное, я продолжу ее и на следующий год.

Люда понимает, что она не сторонняя наблюдательница в этом торжественном и чинном действе. Перед нею смолкают разговоры, склоняются головы, вслед за ней — приглушенный говор. Конечно, она же — свидетельница на чьей-то свадьбе. По левую руку от нее — свидетель. А где же жених с невестой? Зачем старушка бросает в нее хмель? Где-то она слышала про этот обычай. Так встречают жениха и… Не может быть! Неужели?! Вот почему на ней такое огромное белое платье, как сугроб, но только легкое, невесомое. Невеста! Люда сначала плачет от радости, а потом спохватывается: кто же жених? Она скашивает глаза, чтобы краешком взгляда коснуться своего суженого. Мешают белая летучая фата и собственные волосы. Тогда Люда находит рукой его руку, сжимает теплую ладонь и чувствует ответное пожатие. Она хочет посмотреть в лицо жениху, но тот уверенно ведет ее вперед, направляет властной рукой.

— Я думал, что стажировка продолжается только год.

Люда уже хочет вырвать руку, но смиряется. Впереди она замечает огромное зеркало в старинной позолоченной раме. Сейчас она увидит его лицо, вот только они подойдут немного поближе, и расступятся гости. Что же они мешаются, загораживают собой его отражение? Кажется, мелькнула темная борода, блеснул тот самый возвышенно-потусторонний взгляд… От радостного предчувствия забилось сердце. Ну конечно, это он! Кто же еще? Сейчас они минуют эту старуху в белом плаще, и она увидит своего избранника. Люда делает торопливый шаг, бросает нетерпеливый взгляд на зеркальную поверхность… Поверх черного костюма, белоснежного воротничка сорочки и модно повязанного галстука торчала огромная волчья голова. Волк смотрел на Люду спокойно, почти равнодушно, и даже зевнул, обнажив громадные клыки. Но тут же прикрыл рот человеческой ладонью. Люда отшатнулась от кошмарного отражения, не сразу сообразив, что пытается спрятаться на груди жениха-волка… Проснулась она от собственного крика. Вот так у Людмилы Синявиной все случилось. Две свадьбы и крик ужаса между ними…

— Мне сказали, что я могла бы… — Суджа помедлила в нерешительности. — Что они могли бы продлить ее.

— Серьезно?! — воскликнул Чин.

Не одна невзрачная интеллектуалка со свидетельской лентой через плечо в этот вечер задумалась о судьбе и дожде. Когда смолкла музыка, чтобы дать возможность тамаде напомнить о себе гостям, дождь пробил громкую тревожную дробь по стеклу и металлическому карнизу. Мужчины прикрыли вертикальные створки форточек. На громкий концертный барабан дождя словно накинули мягкую фланельку. Тут еще тамада стал организовывать какие-то хлопки и топтания, по его кивку зашевелился за пультом ди-джей, застучала его музыка. Многие из гостей в этот момент подумали о том, что дождь в дорогу — хорошая примета, а на свадьбу? Если совместную семейную жизнь тоже считать дорогой, то конечно… Мысль эта так явственно повисла в воздухе, что даже тамада отступил от своей программы и прокричал, как муэдзин с минарета:

— Да, — тихо ответила Суджа, боясь, что он обидится или расстроится.

— В добрый путь, молодые! Хорошая народная примета указывает на ваше супружеское счастье. Чем на свадьбу больше луж, тем любимей будет муж. Будет дождь сильнее лить, будет муж жену любить. Народная мудрость гласит… Это уже из словаря Даля, уважаемые гости… Народная мудрость гласит: дождь на молодых — к счастью. Пусть кто-нибудь из гостей сходит за дождевой водицей и окропит молодых. Кому из гостей доверить эту почетную миссию? Кто еще в состоянии набрать в фужер пополам с шампанским дождевой воды?

Ее отец был в бешенстве, когда узнал об этом предложении, и грозился выбросить ее фотоаппарат. Аппа хотел, чтобы она сосредоточилась на учебе, а не шлялась круглые сутки по городу, снимая. Ей не терпелось узнать, что думает об этом Чин.

Эта импровизация неожиданно понравилась даже самому тамаде. Такого уж точно не было на свадьбах у конкурентов. Вот так из ничего рождаются новые идеи, новые обряды. Лет через пятьдесят этот обычай будут считать народным, традиционным, берущим свое начало из глубины веков, так сказать. И никто не вспомнит о скромном, в смысле гонорара, тамаде Вите Желудеве. А может он получить на обряд авторское свидетельство? А может, пусть молодые эту воду выпьют? А если дождь кислотный, техногенный? Уж лучше окропить…

Тамада с бокалом в руке побежал вдоль свадебного стола, внимательно вглядываясь в нетрезвые лица. Кого-то уже вело вправо, кого-то влево. Витя Желудев знал, что свадьба эта «ментовская», еще час и вся ее романтика будет сведена к песням — «Наша служба и опасна и трудна» и «Позови меня с собой». Витя спешил, ведь он работал не только ради денег. «Если бы не творчество, — говорил Витя друзьям и родственникам, — стал бы я распинаться перед этими пьяными харями!»

— Они продлевают тебе стажировку на год? Это же большая честь! — Чин остановился как вкопанный. — Никому никогда не разрешают стажироваться по два года.

Но пока он бежал с бокалом, кто-то подошел к ди-джею, засунул пальцы ему в нагрудный карман, что-то проговорил, и грянула современная техно-музыка, мгновенно делая всех сидящих и танцующих идиотами, особенно Витю Желудева, бегущего с пустым бокалом в руке вдоль стола. Тамада выругался, подошел к первой попавшейся девице со светлой «химией» и длинным носом, который выглядывал, как птичий клюв из травяного шалаша, и протянул ей бокал:

Суджа слегка пожала плечами и уставилась на свои ноги.

— Слушай, ненаглядная певунья, будь другом — сходи на улицу, собери, пожалуйста, в бокал немного дождика.

— Поздравляю! — воскликнул Чин. — Чего же ты такая кислая? Тебе надо прыгать от счастья!

— Зачем это надо? — спросила некрасавица-девица, и тут Витя Желудев узнал ее.

— А ты этому рад?

— А! Свидетельница! — радостно закричал он. — Тебя-то мне и надо! Обряд такой… старинный. Окропить молодых дождевой водой пополам с шампанским. Дождь на молодых — к счастью. Только что говорил. Разве не слышала?

— Конечно! Это же почетно. Я тобой горжусь!

— Я всякую пошлятину автоматически пропускаю мимо ушей, — остроклювая птица скрылась в шалаше.

— Но… — Она замялась, внезапно смутившись оттого, что собиралась сказать. — Некоторые люди говорят, что мне не следует работать журналистом, что это неподобающе для девушки.

— Неподобающе?! И кто же это говорит? «Нодон» лишится звезды, если не возьмет тебя.

— Никакая это не пошлятина, — обиделся тамада. — Этот обряд зафиксирован собирателями русского фольклора как старинная народная традиция.

— Это не в газете говорят, — покачала головой Суджа.

— Это с шампанским-то? — усомнилась птица.

Чин испытующе посмотрел на подругу.

— Шампанское здесь — не главное. Не водку же на фату брызгать, чтоб от невесты воняло алкашом? Ну, свидетельница! Ты же не рядовой гость, а лицо уполномоченное, можно сказать, подневольное. Приступай к обязанностям…

— Твои отец и мать, — догадался он, представив, как родители из высшего класса могут отреагировать на то, что их дочь решила работать фотографом.

— Ладно, не напрягай свое красноречие, а то у тебя уже краснорожие случилось. Давай сюда сосуд. Сколько собирать?

Она кивнула:

— Не меньше половины бокала, — отомстил ей Витя за унижение. — Чтобы на жениха еще хватило.

— Они не желают, чтобы я бегала по городу и щелкала фотоаппаратом. Им хочется, чтобы я была преподавателем. Ну знаешь, занималась бы чем-то достойным.

— Хм… — промычал Чин.

— Обойдешься четвертинкой, пустобрех.

— Не вздумай из водосточной трубы, — вдруг сообразил автор обряда, опасаясь искажений и новочтений.

Они шли по коридору плечом к плечу, но не осмеливаясь взяться за руки, чтобы никто не увидел.

— Не учи сказительницу Кривополенову фольклору, попсовик-затейник, — бросила через плечо девица.

— Подожди немного, — сказал он спокойным голосом, — и мы уговорим их.

— Чтоб тебя… — прошептал ей вслед Витя, но дальше не придумал.

Суджа почувствовала, что их тела движутся согласованно, как руки пловца, рассекающие бархатистую гладь озера. Она взглянула на Чина, и ее душа наполнилась спокойствием. Когда он был рядом, ей казалось, что все утрясется, все закончится хорошо.

Свадьба постепенно выходила из-под его контроля, летела уже сама по себе, не слушаясь вожжей. Уже можно было расслабиться, смешаться с толпой, превратиться в рядового гостя, подсесть к приглянувшейся девчонке. Вообще-то, больше всех Вите Желудеву нравилась на этой свадьбе невеста. Он даже запомнил ее имя, хотя привык профессионально отсеивать ненужную в работе информацию. А тут вот запомнил. Аня…

Суджа стала приводить Чина в темную комнату, где они, словно под плащом-невидимкой, прятались от всего мира и его козней: пристальные взгляды преподавателей, сокурсников, друзей и даже родных оставались за дверью. Они стояли в душном красном мраке, остро ощущая жар на коже и тепло дыхания друг друга; часами погружали снимки в кюветы с реактивами и вместе отсчитывали секунды. Это было монотонное, но в то же время успокаивающее своей простотой занятие.

Красота у нее какая-то умиляющая, располагающая к задушевному разговору, нежному отношению. Почему-то хочется, чтобы у этой женщины было все хорошо, счастья ей желаешь и благополучия. Какая-то в душе поздравительная открытка вырисовывается с полевыми цветочками! Только вот не в ментах счастье! Жених, конечно, видный мужчина, но такая женщина достойна гораздо лучшего…

Однажды Чин опустил палец в закрепитель и что-то нарисовал на одной из ее недопроявленных фотографий. Он быстро переложил снимок в ванночку с проявителем, а потом наблюдал за тем, как Суджа выудила мокрую фотографию и встряхнула ее, разбрызгав проявитель. Она резко замерла и внимательно всмотрелась в карточку расширившимися глазами.

А Витю Желудева уже приглашают в ночной клуб администратором или руководителем программ. Это совсем другой уровень, другая одежда, другая машина, другая женщина… Кто из присутствующих здесь мужиков знает, как правильно общаться со своей женщиной? Они даже не предполагают, насколько это творческое мероприятие! Надо уметь остроумно поддерживать пустой разговор, превращать готовку, стирку, глажку в забавный аттракцион, малейшее серое пятнышко совместной жизни раскрашивать мгновенно цветными фломастерами воображения и фантазии.

— Оппа[2], это ты написал?!

С любимой женщиной надо справлять свадьбу каждый день, выступая на ней и в роли жениха, и в качестве тамады одновременно. На это требуется особый дар, а он есть не у всех. Пожалуй, такой талант будет поболе какого-нибудь писательского или режиссерского. Всегда проще творить с чистого листа, с пустого места, чем оживлять, раскрашивать чужую топорную работу. Витя подумал о своей нынешней девушке и вздохнул. Родители не дали ей ни особой внешности, ни приличного воспитания. Поэтому Витя Желудев обычно говорил ей устало: «Заткнись… Не твое дело… Не ори…» А чаще просто лежал на сером плюшевом диване и смотрел мимо нее в экран телевизора. Но вот если бы у него была такая Аня, тогда бы все в его жизни резко изменилось. Ему пришла в голову мысль, что другая женщина для мужчины — это возможность прожить другую жизнь, что-то вроде реинкарнации, но без смерти. Он грустно посмотрел на танцующих неорганизованно людей и выпил за «другую жизнь по имени Анна» сам с собою.

Чин фыркнул от распиравшего его смеха.

— Слушай, тамада, организуй нам «Муси-пуси»!

— Ты что, не знаешь, что изменять фотографии — это преступление?! — воскликнула она. — Ты портишь собственность общенациональной газеты «Нодон», и это уголовно наказуемо!

— Я что вам ди-джей, что ли? Туда, туда, где громче музыка…

Кровь отлила от лица Чина. Черт, что он наделал!

Разве от ментов скроешься? Только тут Витя Желудев заметил, что он по-прежнему в бандане, черной жилетке и ярко-красном поясе. Надо сказать, свадьба проходила в банкетном зале ресторана «Идальго». А Витя Желудев полагал, что именно в платке, повязанном на голове на пиратский манер, он представляет собой тамаду в испанском стиле.

— Я не хотел… Я… Мне очень жаль, — забормотал он. — Черт возьми!

Кроме пиратского костюма национальный колорит поддерживала еще наполовину испанская кухня со знаменитой паэльей, закусками тапас, вином из Риохи и деревянной ветряной мельницей в углу зала. Правда, стоявшая на свадебном столе в нескольких больших блюдах паэлья по мере удаления от жениха и невесты все больше напоминала узбекский плов. Вино из Риохи подавалось только в течение первых двух часов застолья. Но все закуски были действительно тапас, поскольку в современной Испании тапой может быть все, что угодно: и гренка с сыром, и кусочек копченой рыбы, и ломтик ветчины, и парочка креветок, и тарелочка салата «Оливье».

Он протянул руку к снимку, но Суджа подняла его выше. Она попыталась сохранить суровое лицо, но ее рот расплылся в улыбке:

— Я не собираюсь заявлять на тебя, оппа. — Суджа игриво оттолкнула его.

Ветряная мельница, как уверял рекламный проспект ресторана «Идальго», была сделана по рисункам Гюстава Доре к «Дон Кихоту» Сервантеса. Главный ее недостаток обнаружил свидетель со стороны жениха. Крылья мельницы не вращались ни от сквозняка, ни от теплого воздуха с кухни, ни даже от рук сильно подвыпивших гостей. Как издавна повелось на Руси, вокруг мельницы собрались несколько мужиков. Они долго по очереди рассматривали механизм, о чем-то спорили. Можно было подумать, что перед мельницей сейчас решается, быть или не быть всей свадьбе. В конце концов крылья ветряка стали вращаться, правда, с пробуксовкой и неприятным скрипом, а вскоре одно из крыльев и вовсе отвалилось. Но ведь знаменитого Левшу и тульских мастеров не смутило, что подкованная ими аглицкая блоха перестала танцевать. Так и отвалившееся крыло отнесли к туалету, где его все ж таки под самый конец свадьбы кто-то разломал пополам.

— Дай мне, — попросил Чин. — Надо порвать его.

Но не только из кухни веяло на свадьбе испанским духом. Точнее сказать, испанский дух шел не только из кухни. Ни с того ни с сего плотная женщина в зеленом платье вдруг выскочила в центр зала с красным платком в руке. И, конечно, тут же перед ней вырос «бык», царапая паркет модельным копытцем, приставив к голове две не совсем чистые вилки. «Тореадор» игриво махнул мулетой, но «бык» был настроен серьезно, вернее, хорошо разогрет многочисленными бандерильос. Атака его была настолько стремительной и целенаправленной, что «тореро» завизжал пронзительно:

— Нет. — Суджа держала снимок на весу. — Он мой. Я его сохраню.

— Но это же преступление! Я же не знал! Не знал!

— Харитонов! Ты где?! Убивают!..

Она закатила глаза:

«Быка» обезоружили и оттащили. Тамада Витя Желудев узнал в красной мулете свою бандану, купленную, между прочим, в фирменном магазине. Он тоже смело участвовал в пленении «быка», но спасал он не женщину в зеленом платье, а свой реквизит. На этой свадьбе вообще Вите не везло. Вот и сейчас он обнаружил, что в его красной бандане зияют две рваные раны. Если повязать ее на голову, может показаться, что эти отверстия проделали рога с Витиной головы. Досадная случайность, но Витя вдруг некстати задумался о том, почему его девушка последнее время часто ночует у подруги. Впрочем, приступы ревности и страсти — это тоже в испанском стиле.

— Все в порядке. Правда! Никто никогда не узнает. — Но я должен буду сознаться, — настаивал Чин. — Ну, оппа, какой же ты дурачок! Все нормально, я просто пошутила. — Суджа приподняла бровь, озорно посмотрела на Чина, а потом добавила: — Наверное.

Обиженный за пробитую вилками бандану тамада организовал группу «конкистадоров», то есть школьных и университетских товарищей невесты для ее же похищения и получения от жениха богатого выкупа. Но жених и его друзья в очередной раз доказали, что наша милиция не напрасно ест свою паэлью. Просто сработали профессиональные навыки, которые, говорят, от водки только усиливаются. «Конкистадоры» были положены лицом в пол, и кое-кто из них успел получить, так сказать, уже на затухании условного рефлекса ногой под ребра.

Чин нервно присвистнул и положил руки ей на плечи. Он подумывал о том, чтобы встряхнуть ее, но вместо этого сжал в объятиях. Она очень непростая, эта Суджа, и он не был на сто процентов уверен в том, что девушка просто шутила, но это его уже не беспокоило.

Апофеозом свадьбы был, конечно, испанский танец невесты. В белом платье с красной розой в зубах она танцевала под известную песню Мадонны «La Isla Bonita». В ее танце было столько андалузской грации и кастильской страсти, что Мигель де Сервантес Сааведра, увидь он ее танец через века, вскричал бы подобно графу Толстому: «Откуда всосала она, эта герла, эта чувиха, все эти приемы?! Где подсмотрела она эти прогибы и выверты? Однако, это были те же прогибы и те же выверты, что когда-то на площадях Севильи исполняли испанские цыганки, не боясь святой инквизиции…»

Из-за очаровательной грубоватости ее шутки у него в груди будто открылся невидимый замочек. Теперь ему легче дышалось рядом с ней, и это было странно, потому что прежде он даже не осознавал своей скованности. Чин, испытав огромное облегчение, позволил себе наконец расслабиться и свободнее почувствовать себя в собственной шкуре — вернее, в разных шкурах: деревенщины, беглеца из маленького городишки, вершителя собственной судьбы, блестящего студента, нерешительного ухажера. Впервые в жизни он понял, что такое быть в ладу с самим собой и со всем миром, и, конечно же, до ужаса испугался все испортить.

Среди танца невеста вдруг остановилась, будто сломала каблук:

А Суджа поняла, что встретила человека, который подходит ей по всем параметрам: интеллекту, темпераменту и амбициозности. Ей словно удалось впервые вытянуться в полный рост, и она наслаждалась этим. Рядом с Чином Суджа полностью могла быть собой и, так же как и он, хотела быть больше и лучше во всем, включая их отношения. Девушка постоянно искала способы удивить его, а на одном из свиданий решила проверить, насколько он ей доверяет, и попросила встретить ее на вокзале.

— А где Люда Синявина? Что-то давно ее не видела. Где моя свидетельница?

— Ладно, а что потом? Мы куда-то пойдем? — поинтересовался Чин, прикидывая, нужно ли ему брать с собой удостоверение личности.

— Я ее украл! — раздался нетрезвый, но уверенный голос. — Давайте мне за нее выкуп. Три бутылки водки и шампанского… с собой…

— Увидишь, — загадочно ответила Суджа.

На голос бросилось зеленое платье.

— Харитонов, тебе и так уже хватит. Уже поллитра назад было «хватит». Говори, гад, где свидетельница?

Чин приехал на десять минут раньше и ждал ее у выхода к платформам, где то и дело в воздух взметались клубы пыли и ощущался запах машинного масла и сладкий аромат дука[3]. Он стоял в вестибюле и выискивал глазами Суджу среди плотного потока пассажиров. Народ проталкивался мимо стоящих посреди платформы лоточников с дымящейся выпечкой.

— Какая свидетельница? — не понял капитан Харитонов. — Свидетельница Ие… Иеговы?

— Не слушайте его, — вперед вышел тамада, которого без банданы не все узнали. — Свидетельница пошла за дождевой водой.

— Дук! Сладкий, горячий дук! — то и дело выкрикивали они.

— Зачем?

Чин прождал минут тридцать и уже собирался уходить, как внезапно почувствовал чье-то присутствие рядом, и в следующий миг ему на глаза набросили повязку. Руки Чина резко взметнулись и ухватились за нее, но она уже была крепко затянута. Парень весь напрягся, готовясь дать отпор, но тут раздался голос Суджи:

— Ну, обряд такой старинный, народная традиция. Дождь на молодых — к счастью. Она пошла дождь собирать… Все в порядке. Скоро будет… Всего-то полбокала…

— Расслабься, оппа, это я.

— На Людмилу это, вообще-то, похоже, — сказала невеста жениху. — На дипломном банкете она тоже чуть не ушла куда-то в ночь. Еле тогда ее уговорила. Теперь вот ушла куда-то в дождь…

— Суджа?! — воскликнул Чин.

— Никакой дисциплины у вас, женщин, — ответил ей жених. — То ли дело у нас. Где мой свидетель? Старший лейтенант Санчук!.. Во! Санчо всегда здесь…

— Да. И мы идем гулять. — Чтобы ободрить его, она положила ему руку на спину. — Следующие несколько часов или около того я буду твоими глазами. Доверься мне. — Суджа взяла Чина за руку и потянула, увлекая его за собой в толпу.

— Подожди секунду, — попросил он, но Суджа тащила его вперед, уворачиваясь от прохожих.

Глава 2

Они добрались до выхода, где она помогла ему пройти через турникеты, и оказались на улице. Чин держал Суджу за руку, наслаждаясь ее кипучей энергией и тем, что оказался в ее власти. Он начал заигрывать с нею, то притягивая ее к себе, то пытаясь сбить с пути.

— Прекрати! — засмеялась Суджа и повела его вперед по тротуару.

Так они шли еще минут двадцать, а потом она открыла тяжелую металлическую дверь и впустила Чина внутрь какого-то здания. Девушка подвела друга к лестнице и начала подниматься. Он последовал за ней, прислушиваясь к звуку шагов, отражавшемуся от стен подъезда. Чин догадался, что они находятся в жилом доме, и предположил, что она, возможно, вела его к себе домой. Его охватило волнение и ужас при мысли о том, что Суджа может представить его своим родным. «Нет! Этого не может быть!» Ему казалось немыслимым встретиться с ее семьей, поскольку он знал, что не сможет привезти Суджу в обнищавший городишко. Возможно, она вообще никогда не бывала в местах севернее Пхеньяна, и уж тем более в таком захолустье возле китайской границы.

Я видел одну комедию, так там первое действие происходило в Европе, второе в Азии, третье в Африке, а будь в ней четыре действия, то четвертое, уж верно, происходило бы в Америке, и таким образом ни одна из четырех частей света не была бы забыта…
Так куда же они идут? Его сердце бешено колотилось, пока она тащила его вверх по лестнице, но когда лестничные пролеты остались позади и они пошли по коридору, Чин немного расслабился, и между ними начало разрастаться чувство взаимного доверия.

— Проснитесь, генерал Корнилов! Керенский сместил вас с поста главнокомандующего, ва-ши части разагитированы большевиками, все под контролем солдатских комитетов! Вставайте, генерал! Ну же, вставайте…

— Сейчас, сейчас… Декабристы, не будите Герцена… Пусть солдаты немножко поспят… Я еще пять минуток… чуть-чуть здорового сна и…

Наконец Суджа открыла дверь, перевела его через порог, и они оказались на открытом воздухе. Чин чувствовал ветер и слышал приглушенный гул машин где-то внизу. Он оценил обстановку и предположил, что они находятся на крыше какого-то здания. И тут Суджа выпустила его руку.

Чин застыл, вытянув руки по швам.

— Опять впал в спячку… Мишка, дурень, мы же в Японии! У нас туристическая программа… Вставай, идиот, сбылась твоя мечта! Надо же так дрыхнуть во время свадебного путешествия. Вот медведь! Медвежонок, просыпайся. Медовый месяц…

— Что мне делать теперь?

Побежали постельные волны, начались какие-то геологические процессы под одеялом. Прямо на глазах стала расти пуховая Фудзияма. Скоро из кратера вулкана показалась лохматая голова с оттопыренной губой и закрытыми наглухо глазами.

— Иди вперед, пока я не велю остановиться.

— Мне показалось, что кто-то сказал слово «мед»? — спросила голова и, не дожидаясь ответа, попыталась опять скрыться в геологических слоях одеяла. Но не тут-то было — она была поймана, как мячик, двумя маленькими, но сильными женскими руками. — Болевой захват за голову? Хорошо. Я сдаюсь и падаю в партер. Еще пять минуток…

— Серьезно?

Вместо болевого захвата голова получила волейбольный шлепок по лбу, «саечку», «сливку» и нежный поцелуй в оттопыренную губу. Все издевательства она выдержала стоически, но последнее действие заставило ее открыть один глаз.

— Серьезно.

— Сразу видно, что ты не гейша, — вздохнул Михаил.

Парень колебался, остро ощущая дуновение ветра, слыша доносящийся снизу шум: едва различимые голоса прохожих, звуки их шагов, рев набирающего скорость грузовика, чириканье воробьев. Чин глубоко вдохнул, сделал еще пару неуверенных шагов, а затем остановился.

— Ну, знаешь! — всерьез обиделась Аня. — Меня сзади и в профиль все принимают за японскую школьницу. Дай мне кимоно, грим и десять минут времени, и ты увидишь такую гейшу!

— Иди дальше, — велела Суджа.

— Запомни, может пригодиться когда-нибудь, — из-под одеяла вынырнула рука и подняла вверх указательный палец. — Гейши не целуются.

Он шагнул еще несколько раз, с каждым разом ощущая все большую уверенность, а потом шел до тех пор, пока Суджа не крикнула:

— Не целуются в губы?

— Стой!

— Вообще не целуются. Точнее говоря, японцы не целуются. Это у них не принято.

Она подбежала к нему и встала рядом.

— Ты готов? — задыхаясь, спросила девушка.

Аня стояла у кровати, скрестив руки на груди, и с улыбкой слушала, как ее сонный супруг начинает очередную лекцию об обожаемой им Японии.

— Да.

— Японцы всегда смотрели на целующихся европейцев, как на дикарей. Один японский литератор переводил на родной язык известный европейский роман. Там была фраза типа: «Я сорвал поцелуй с ее коралловых губ». Переводчик долго думал, и в конце концов у него получилось: «Я один раз лизнул ее алые губы». Хитоманэ. «Разок лизнуть»… Потому что для японца лизнуть — еще куда ни шло. По крайней мере, не такое безобразие, как поцелуй…

Она сняла повязку.

— Значит, это из Японии пришло к нам выражение «лизаться»? Как ты сказал? Хитоманэ?.. А я слышала, что чукчи трутся носами…

Чин стоял на высоте ста ярдов[4] над улицей и смотрел на главный променад Пхеньяна. С правой стороны возвышались громады президентских зданий и величественная улица Кумсон, на которой проходили все государственные парады. Слева виднелся монумент Чхоллима, изображающий крылатого коня, устремленного в небеса. Чхоллима считался гонцом, который летал на сторожевые заставы во время Маньчжурской войны, помогая воинам Чосона[5] отбивать атаки и в конечном счете победить. Летающий конь был символом боевого духа и стремительного экономического развития страны. Чин стоял на одном уровне с ним, и у его ног лежали все достопримечательности Пхеньяна.

— А я слышал, что русские женщины вообще любят ушами, — донеслось уже из ванной комнаты. — Это высший пилотаж! А Марина Цветаева — «соприкоснувшись рукавами»…

— Омона! Боже мой! — выдохнул Чин с замиранием сердца.

Хотя эта токийская гостиница была построена в старинном стиле и напоминала снаружи синтоистский монастырь, внутри она была по-европейски современна, даже ультрасовременна. Ане их гостиничный номер напомнил любимую детскую книжку «Незнайка в Солнечном городе». Здесь было такое же огромное количество разнообразных кнопок, на которые ее так и подмывало нажать одновременно, а потом лечь на кровать в ожидании результата.

— Великолепно, не правда ли? — мягко произнесла Суджа.

— Незнайка, ты скоро? — крикнула она.

— Я себе и представить такого не мог!

Суджа просияла, и глаза ее заблестели, когда она обвела взглядом улицу Кумсон.

— Хорошо, что я знаю японскую слоговую азбуку и достаточно много иероглифов, — слышала Аня голос супруга. — Правда, тут какие-то дурацкие рисуночки над кнопками вместо иероглифов. Не могли нормально по-японски написать, что ли? За лохов нас тут держат?

— Вот оно, Чин Ли Пак! Это и есть наше будущее!

— Они же не знали, что из России такой турист прилетит подкованный, который даже не целуется, а лижется.

Чин глубоко вдохнул, обозревая окрестности, а потом посмотрел на подругу. Впервые в жизни ему показалось, что он понимает значение слова «великодушие». Он взял ее за руку, и вместе они залюбовались очертаниями города на фоне неба. Благодаря Судже ему наконец стало ясно, насколько спокойной, полной и щедрой может быть жизнь. Похоже, Чин начал пускать корни в Пхеньяне и вылупляться из своей оболочки, как стрекоза.

— Тут, вроде, рука нарисована… Что бы это значило? Рисунки, как у индейцев майя. Где-то я читал, что у мексиканских индейцев и японцев схожая…

— Суджа, благодаря тебе я сейчас чувствую что-то невероятное! — Он простер руки вперед, будто обнимая город. — Я имею в виду, что ты открыла передо мной горизонты. Не только приведя сюда. — Чин засмеялся. — Но и в других смыслах тоже. Ты открыла что-то у меня внутри…

Она ждала продолжения и даже готовилась отпустить шуточку, но что-то в его взгляде заставило ее прикусить язык.

В этот момент в ванной комнате раздался крик, затем прозвучали несколько крепких русских выражений. Испуганная Аня застала супруга в самом жалком, то есть голом виде. Михаил стоял на одной ноге, как японский журавль, стараясь подуть на себя сзади.

— Я не знаю…

— Я только вот эту кнопочку нажал, — сказал он Ане обиженным голосом, — а оттуда как даст горячая струя. А я был не готов. Хорошо еще, у них не выскакивают автоматические мечи для харакири.

В конце концов Чин покачал головой и обнял ее. Но все же он точно понимал, что чувствует, — просто еще не знал, как сказать об этом.

— Показываю последний раз для японоведов, — строгим голосом сказал Аня. — Это — вода сверху, это — снизу… Покажи, где тебя ошпарило… Ничего страшного… Давай подую… И здесь тоже?.. И здесь?.. Гейши не целуются… Перестань, нам уже пора на завтрак… Медвежонок, я же в одежде…

ГЛАВА ВТОРАЯ

Деревья на окружающих Пхеньян предгорьях пожелтели и начали сбрасывать листву. Ветер подхватывал ее, кружил вдоль улиц, устилая тротуары разноцветным ковром. Снова наступили каникулы, и для Суджи, семья которой жила в Пхеньяне, настало время, когда студентов отправляют работать в поля.

Через полчаса Корниловы спустились в фойе, где их уже ждала немногочисленная группа российских туристов: две подруги — бизнес-леди и пожилая супружеская пара. Седая дама проворчала, стоит ли молодоженам ехать так далеко от дома для того, чтобы кувыркаться в постели. Но гид-японец заулыбался, закивал головой:

Ее вместе с сотнями других юношей и девушек должны были отвезти на автобусе за город, где им предстояло вместе с фермерами перетаскивать бушели риса. Но из-за наводнений урожай на полях погибал, а на многих плантациях рис просто сгнил на корню. Люди из рабочих бригад, которых доставили на фермы в кузовах грузовиков, не знали, чем заняться, и стояли, засунув руки в карманы и пиная ногами землю.

Большинство студентов, включая Суджу, остались на этот раз в городе. Девушка с друзьями запланировала ревизию конспектов, а Чин собирался навестить родных в Янгдоке. Он не рассказывал любимой о том, как сильно его семья пострадала от неурожаев и теперь с трудом могла питаться один раз в день. Не говорил и об отложенных студенческих пайках, которые собирался отвезти родным. Уже больше года семья Чина сидела на государственном пайке, а его мать была вынуждена где-то добывать пищу. Как и большинство аджумма[6] в их краях, она соскабливала с сосен мягкий луб, измельчала его в кашицу и смешивала с тем, что только удавалось найти. Она поступала так каждый день, и в голове Чина прочно засел образ женщины, которая заставляла себя существовать одним лишь усилием воли и благодаря неискоренимому инстинкту выживания.

— Любовь — это хорошо. Любовь Кэсы-годзен сделала ее бессмертной.

Влюбленные прогулялись пешком до вокзала и остановились возле уличного торговца. Суджа купила на двоих сладкий рисовый дук. И когда они, стоя рядом, по очереди вонзали зубы в горячую сладкую мякоть пирога, от их губ поднимался густой пар.

Все три женщины одновременно глубоко вздохнули, как во время группового дыхательного упражнения. Со вчерашнего дня, когда во время экскурсии по Эдоскому замку гид рассказал им историю легендарной японской жены, они находились под впечатлением.

— Твои родственники когда-нибудь навещали тебя тут, в Пхеньяне? — спросила Суджа.

Кэса была женой императорского гвардейца. В нее влюбился ее дальний родственник Морито. Добиваясь любви, этот дальний, но коварный родственник пригрозил, что в случае отказа расправится с Кэсой и ее мужем. Кэса притворилась, что питает к Морито ответное чувство, но будет принадлежать ему только после смерти мужа. Вечером Кэса надела кимоно своего мужа, сделала себе мужскую прическу и легла на его постель. Ночью появился настырный родственник. Сверкнул самурайский меч, и верная жена, принятая за мужа, погибла…

— Могли бы, — соврал Чин, прекрасно зная, что они не в состоянии позволить себе поездку. — Но им больше нравится, когда я приезжаю домой. Тогда меня могут повидать все, — добавил он, подмигнув Судже.

Между гидом и Михаилом Корниловым установились странные отношения. С одной стороны, японец удивлялся любви русского к его родине, упражнениям «простого полицейского» в японском языке, знанию обычаев, истории и географии Страны Восходящего Солнца. Но, с другой стороны, русский частенько не мог сдержаться и отнимал его хлеб, вернее, его коку риса. Вчера, например, когда гид рассказывал о верной жене Кэсе-годзен, этот русский добавил, что убийца Морито исправился, встал на верный путь, ушел в монастырь, где прославился крайней аскезой, то есть искупил свою вину. Что же касается Кэсы, то у них в Петербурге, в Эрмитаже, есть оба участника этой драмы на старинных гравюрах. Японец-гид все также улыбался, но теперь каждый раз краем глаза наблюдал за Корниловым и внутренне напрягался, ожидая очередной реплики от этого «ненормального русского полицейского».

— Я не сомневаюсь, что они скучают по тебе. Я тоже буду скучать по тебе, хотя тебя не будет всего неделю.

— Было бы здорово представить тебя маме и сестре. Они тебя полюбят.

— Вот почему у русских процветает мафия и коррупция, — говорил он своему коллеге по работе. — Вместо того, чтобы учить криминальные науки и ловить преступников, они изучают японский язык и нашу культуру. Русских нам никогда не понять, но боюсь, что нас они уже почти поняли. Завтра будет экскурсия в Нару. Боюсь, опять этот русский полицейский будет торчать своими знаниями выше храмовой пагоды…

— А твой отец?

Отель находился в двух минутах ходьбы от вокзала. Но не успели они пройти и несколько десятков метров по современной японской столице, как Аня дернула мужа за рукав и сердито прошептала:

— И он, конечно же, тоже, — быстро ответил Чин. Взглянув на последний кусок дука в руке Суджи, он сказал: — Этот кусочек тебе.

— А это что такое?

— Нет, тебе.

Около красочного рекламного щита, мало обращая внимание на прохожих, целовалась влюбленная парочка.

Чин поднес дук к губам девушки:

— Что тебя так возмутило? — удивился Михаил. — Целуются парень с девушкой. Ничего особенного.

— Когда я вернусь, жди меня на этом же месте, и я куплю тебе еще.