— Я редко сталкивался с дискриминацией в армии. От имени других национальных меньшинств я имею право заявить, что принадлежность к той или иной расе не является препятствием в армии и продвижению по службе. Среди рядового состава иногда возникают проблемы на расовой почве, но систематической расовой дискриминации не существует.

На шутливый вопрос доктора, помог ли аналитический метод российского Шерлока Холмса в разгадке тайны князя Ордынского, Карл Альбертович досадливо поморщился и сказал, что тот больше не имеет прав на королевский трон.

– Помнится, вы утверждали, что господин Пановский будет непременно обманут, поскольку его противник чрезвычайно хитроумен и опытен, – напомнил доктор Фрейбергу.

Я пока не улавливал, к чему он клонит, и положил в чашку сахару.

– Догадка, догадка... Ее нельзя подтвердить, но нельзя и опровергнуть, – вздохнул развенчанный король.

Полковник обратился к Синтии:

Мура внимательно прислушивалась к разговору, ее брови нервно подрагивали, но и тут она не произнесла ни слова.

— Вам случалось испытывать дискриминацию по признаку пола?

Потом они смотрели издалека на процессию и с каким-то странным чувством отмечали улыбчивость Государя, его нежное обхождение с супругой и девочками, его теплые рукопожатия с приближенными... Вся картина дышала миром и спокойствием.

Поколебавшись, Синтия ответила:

— Пожалуй... несколько раз.

С той встречи минуло почти полгода, и ни Клим Кириллович, ни Муромцевы больше не возвращались к тем событиям.

— Вам приходилось подвергаться домогательствам?

— Да.

Мура, казалось, совсем потеряла к ним интерес. А доктору даже показалось, что она стала относиться к нему холоднее, чем прежде. Во всяком случае, она ни разу не выразила желания поехать в его обществе на концерт, куда он сопровождал Брунгильду. Поэтому он несказанно удивился, когда однажды вечером Елизавета Викентьевна обратилась к нему с просьбой – не согласится ли он сопровождать Муру в Благозерск?

— Вы были когда-нибудь объектом недостойных намеков, слухов, сплетен, клеветы?

— Кажется, была... один раз.

Доктор Коровкин испытывал странное чувство оттого, что он зачем-то второй день плывет на пароходике к монастырю и разговаривает с Мурой о каких-то пустяках. Майское солнышко припекало, но волны ощутимо трепали суденышко, а от встречавшихся льдин веяло пронизывающим холодом.

Полковник Фаулер кивнул:

— Ну вот видите. У меня, черного мужчины, меньше проблем, чем у вас, белой женщины.

Говорить на воздухе, на открытой палубе, практически не удавалось и потому, что богомольцы – весьма разношерстные, по преимуществу из мещан, – безостановочно распевали молитвы; и потому, что разговаривать о суетном и бренном в окружении самозабвенных паломников казалось неуместным. Изредка доктору даже хотелось присоединиться к согласному умиленно-светлому пению...

— Мне известно, что в армии косо глядят на женщин-военнослужащих. В мире вообще женщин ставят ниже мужчин. Но что вы хотите этим сказать, полковник?

Утром третьего дня перед глазами зачарованных паломников открылся высокий темно-зеленый остров. У его основания клубилась белогривая водяная кипень, волны разбивались о неколебимые граниты. Казалось, пароходик несет на неприступную грозную стену. Однако остров как бы распался, раздробился – и стало видно, что впереди целая града островов, проливы, камни.

— Я хочу сказать, мисс Санхилл, что капитану Энн Кемпбелл здесь, в Хадли, приходилось нелегко. Если бы она была сыном генерала и сражалась в Персидском заливе, Панаме или Гренаде, ее обожали бы в войсках, как это бывало с сыновьями великих военачальников во все времена. Вместо этого кое-кто распускает слухи, что она трахалась направо и налево, извините за выражение.

Пароходик двинулся вдоль берега к замшелому высокому мысу, поросшему гнетущей хвойной темнотой, а за ним явился спокойный пролив, отделяющий Благозерск от островка, на вершине которого расцвела белая церковка. Пароход дал резкий гудок, – отраженный от скал, он прозвучал почти оглушающе. Пролив перетек в тихую спокойную бухту – и глазам паломников открылась суровая красота православной цитадели.

— Если бы капитан Энн Кемпбелл была сыном боевого генерала, — вступил в беседу я, — вернулась с полей сражений, увенчанная славой и наградами, и перетрахала бы здесь весь женский личный состав, ей никогда не пришлось бы самой платить в офицерском клубе за выпивку.

— Совершенно верно, — согласился Фаулер. — К сожалению, в отношении мужчин и женщин действительно существует двойной стандарт, которого мы никогда не потерпим в межрасовых отношениях. Итак, если вы располагаете неприятной информацией о любовных похождениях капитана Кемпбелл, я готов выслушать вас, хотя мне глубоко безразлично, правдива эта информация или нет.

Слева на высокой отвесной скале был виден главный благозерский собор – голубые купола с ослепительными золотыми крестами. ,В какой-то момент, когда богомольцы вдруг запели ликующе «Свете тихий, святые славы бессмертного Отца Небесного...», доктор друг осознал, что и его губы шевелятся, безвучно повторяя знакомые с детства слова, каралось, напрочь забытые. Он взглянул искоса нa Муру, она вцепилась обеими руками в поручень и смотрела вперед светло и ясно, будто видела что-то, не видимое обычным взглядом. Доктор содрогнулся, ему показалось, что Мура надеется разглядеть кого-то знакомо – либо на вершине скалы, где черными печками маячили монахи, либо ниже на дне, поросшем свежей весенней зеленью, либо еще ниже, где цветут яблоневые и вишневые сады. Потом она перевела ищущий взгляд на пристань – к ней, следуя обычному ритуалу встречи паломников, спускались певчие. Они запели молитву – и пароход откликнулся им слаженным хором.

— В настоящий момент я не имею права разглашать источники имеющейся у меня информации, — сказал я. — Но смею вас заверить, полковник, мой единственный интерес к «любовным похождениям» капитана Кемпбелл заключается в том, связаны ли они с ее убийством, и если да, то каким образом. У меня нет намерения рассматривать ее половую жизнь как пикантный комментарий к изнасилованию и удушению, которые произошли на стрельбище. — На самом деле капитана никто не насиловал, но никто посторонний не видел заключения патологоанатома.

Клим Кириллович и Мура сошли на пристань и вместе со всеми приняли участие в благодарственном молебне, отслуженном тут же у гранитной часовни с иконой Божьей Матери. Потом они сели в двуколку, управляемую молчаливым молодым монахом, и та повезла их в монастырскую гостиницу. Кнута в руках возницы не было и он, как с разумным существом, разговаривал с низкорослой, ладной лошадкой.

— Я верю в вашу искренность, мистер Бреннер, и не хочу ставить под сомнение вашу профессиональную этику. Но вам следует держать ту связь, о которой вы говорите, при себе и не превращать расследование в охоту на ведьм.

Здание величественной белокаменной гостиницы поразило их. На ее вышке светилась икона основателей монастыря – святые стояли в золотых венчиках, и в руках они держали свитки с Писанием.

— Полковник, я понимаю вашу озабоченность и горе родителей погибшей, но речь идет не о слухах и сплетнях, как вы считаете, а о неприятных фактах, которыми я располагаю. Энн Кемпбелл вела не просто активную половую жизнь, что при ее положении в армии, состоящей преимущественно из мужчин, отнюдь не является сугубо личным делом, она вела потенциально опасную половую жизнь. Мы можем целое утро дискутировать насчет двойных стандартов, но если я узнаю, что дочь генерала спала с половиной высшего комсостава в части, то начинаю думать о подозреваемых, а не о крикливых заголовках в «желтой прессе». В моей сыщицкой голове не вертятся слова «шлюха» или «потаскуха», а совсем другие, вроде «шантаж» или «мотив». Я достаточно ясно выражаюсь, полковник?

На гостиничном крыльце их встретили служки в белобумажных подрясниках и хозяин гостиницы отец Антипа, низенький старичок в потертой камилавке. Он поинтересовался, откуда прибыли Мура и доктор, попросил их сделать запись в гостиничной книге – таков порядок, прибывшие по доброй воле сообщают свои данные, без предъявления паспортов. Потом отец Антипа передал их заботам послушника Алексея, и тот повел их в отведенные для них кельи, расположенные рядом, в первом этаже гостиницы.

Фаулер, видимо, соглашался, поскольку кивал, пока я держал речь, или же взвешивал что-то в уме.

В белой келейке доктору понравилось – пахло елеем от лампадки, свежевымытым полом и еще чем-то душистым и знакомым. Послушник сообщил Климу Кирилловичу, что когда он услышит за дверью «Молитвами Святых отец Господи Иисусе Христе. Боже наш...», то ему надо «проаминить», тогда он, Алексей, поймет, что в келью можно войти. Доктор неохотно согласился и сказал, что пока он хочет отдохнуть с дороги, да и Марии Николаевне тоже надо собраться с силами – путь был нелегкий. Послушник согласился и только добавил, что он испросит благословения у отца Антипы подать сегодня обед в кельи обоим, а завтра уж они потрапезничают со всеми богомольцами.

— Если вы подвергнете кого-нибудь аресту, могу ли я заручиться вашим обещанием, что в отчете будет фигурировать только необходимый минимум такой информации?

Благословение хозяина гостиницы было получено, и вскоре в келье появились мисочки – в них дымились щи с грибами, лаврушкой и перцем, каша с конопляным маслом, переливался свекольными гранями винегрет, посыпанный семенами тмина, отдельно подали душистый черный хлеб ломтями и пузатый графин темно-малинового квасу.

Меня подмывало рассказать ему о тайном убежище, где Энн Кемпбелл предавалась сексуальным утехам, но я ограничился лишь следующим:

Доктор Коровкин отведал монастырской пищи, она показалась ему вполне съедобной и даже вкусной, спросил Алексея о том, сколько он должен заплатить, и услышал в ответ, что по монастырскому уставу ночлег ничего не стоит, трапеза общая и бесплатная – деньги принимать за нее грешно, и если есть желание сделать пожертвование, то у входа стоит ящик.

— Вещественные доказательства, обнаруженные в доме капитана Кемпбелл, могли и должны были бы стать, строго говоря, достоянием шефа Ярдли, но мы с мисс Санхилл решили сделать упреждающий ход. Теперь ни одна вещь в доме незамужней и привлекательной женщины-офицера не будет выставлена на потребу невзыскательной публики и не причинит вреда ее родителям и армии. Поступки говорят громче всяких слов. Это единственное обещание, какое я могу вам дать.

Доктор поблагодарил послушника расспросил его, пообедала ли Мария Николаевна, и просил сообщить ей, что через час-другой отдыха они смогут выйти на прогулку.

Полковник снова кивнул и вдруг неожиданно сказал:

Он прилег на жесткое ложе и мгновенно погрузился в сон, с наслаждением вдохнув льющийся в раскрытое окно воздух, наполненный ароматами цветущей сирени и жасмина. В Петербурге еще только-только распустилась черемуха, а здесь – и сирень, и жасмин благоухают вовсю, как будто не север здесь, а юг, как будто на календаре не весна, а настоящее лето. Доктор Коровкин услышал и птичье пение – разноголосое, радостное, звонкое, но уже не знал, во сне или наяву.

— Я рад вам. Навел о вас обоих справки — отзывы самые хвалебные. Нам выпала большая честь, что именно вы направлены на это задание.

Проснулся он так же внезапно, как и заснул, – за дверью раздавалось пение стихиры, и доктор не сразу сообразил, что он должен «проаминить». Он вскочил с монастырского ложа, провел руками по волосам, отряхнул костюм и сказал «аминь». Дверь открылась, и на пороге возник послушник Алексей, за его спиной стояла Мура.

— Это очень любезно с вашей стороны, — уклончиво произнес я.

– Отец Антипа вас просит пожаловать, – сказал послушник и улыбнулся.

Фаулер налил себе еще кофе.

В холле гостиницы их с Мурой ждал отец Антипа.

— Итак, у вас есть главный подозреваемый — полковник Мур.

– А теперь, милые, проведу вас благословиться к отцу игумену Гавриилу. Добрый он, не бойтесь. А так полагается – благословения на жительство испросить.

— Совершенно верно.

– Что ж, – шутливо заметил доктор, – может, по благословению и спать ночью будет не так жестко.

— Почему вы его подозреваете?

– Вижу, что не сладко вы поотдохнули, – покачал головой отец Антипа, – но это с непривычки.

— Есть доказательства, что он был на месте происшествия.

— Понятно... Но прямых улик, что убил именно Мур, нет?

– Бока болят, – посетовал доктор.

— Нет. Весьма вероятно, что он был там до совершения убийства или после него.

— А у вас нет свидетельств, что там побывал кто-то еще?

– Ничего, – строго ответил отец Антипа, – тело нежится, душа спит. Сказано ведь: не ублажай тела, потому что оно прах, а о душе пекись.

— Убедительных — нет.

– Да, дух немощен, – согласился доктор, – и не знаешь, как его укрепить. – Перины пуховые – пагуба, – скорбно вздохнул отец Антипа.

— Разве это не означает, что он основной подозреваемый?

— Да, означает... на данный момент.

Мура молчала, пока отец Антипа вел их через монастырские ворота, над которыми возвышалась надвратная церковь, потом через другие ворота. Они попали в монастырский двор, в его правой части располагался собор Преображения Господня, а в левой блестело в лучах солнца широкое застекленное крыльцо – дверь в келью игумена. Их встретил поклоном послушник в белом подряснике и провел по чистым крашеным полам, застеленным ковровыми дорожками, в просторное помещение с высокими сводами. Всюду стояли кадки с фикусами и армами. По белым стенам были развешены картины – виды благозерские, дары приезжавших сюда художников. Кроме пейзажей, на стене внушительный портрет главного строителя Обители, игумена Дионисия. Мура успела разглядеть и мебель – старинную, тяжелую, красного дерева. Над овальным столом картина Шишкина, как решила Мура, – острова с дремучими лесами на скалах, скит Всех Святых, над водами одинокая чайка. В углу гостиной – высокие часы с курантами.

— Если он сам не выступит с признанием, вы выдвинете против него обвинение?

Вскоре из соседней комнаты вышел игумен Гавриил – высокий, крепкий, глаза светлые и умные. Он приветствовал гостей и благословил их. Потом отпустил отца Антипу к его гостиничным заботам и пригласил гостей сесть.

— В таких случаях я могу только рекомендовать. Окончательное решение относительно обвинения будет принимать Вашингтон.

– Чем изволите заниматься? – спросил он доктора.

— Мне кажется, ваши отчет и рекомендации станут решающим фактором.

– По медицинской части практикую, – ответил тот.

— Это будет единственным фактором, поскольку ни у кого другого нет ключа к случившемуся... Я должен вот что сказать, полковник. Слухи о связях Энн Кемпбелл касаются даже прокурора части и других лиц, которые могут быть недостаточно объективными. Мне ни в коем случае не хочется сеять семена недоверия. Я только передаю то, что слышал.

– Доброе дело, – согласился игумен и мельком взглянул на Муру, не сводящую с него глаз, – у нас есть, что вам показать. Конечно, вы можете посмотреть все – и на лошадке, куда подальше, и на лодке и на нашем пароходике по скитам. Но наш аптекарский огород и лабораторию вам нужно осмотреть всенепременно.

— От кого?

Он обернулся к стоявшему безмолвно у дверей юному послушнику и сказал:

— Этого я, к сожалению, не могу сказать, но источник надежный, и вы знаете, как широко распространилась эпидемия. Дезинфицировать свой дом, Форт-Хадли, вам самим не удастся. Многим слишком трудно отмыться. Но может быть, нам с мисс Санхилл это под силу.

– Позови, братец, отца Лукиана.

— Я как раз об этом разговаривал с генералом Кемпбеллом, когда вы приехали. Возник ряд новых обстоятельств.

Послушник немедленно скрылся, а игумен Гавриил продолжил:

Не люблю новых обстоятельств, ничего хорошего они не обещают.

– Есть у нас и фельдшер, монашеству себя посвятивший, и книжки медицинские мы тоже выписываем. У нас библиотека хорошая – почти десять тысяч томов. Но и свои методы, древние, природные, от Бога данные, используем. Отец Лукиан вам все расскажет и покажет. Всякую травку и растение, что по Божьему слову может дать исцеление. Знаю, милый, знаю, не верите вы во все это, да путь к вере и через знания лежит тоже. Много путей к истине. – Заслышав шаги за спиной, он обернулся к остановившемуся у дверей монаху, низкорослому, деревенского вида, с бронзовым от загара лицом и впалыми щеками. – Брат Лукиан, благословляю тебя на благое дело – покажи нашему гостю лекарственный огород.

— Каких же?

Доктору ничего не оставалось, как встать. Лицо его не выражало особого воодушевления, может быть и потому, что игумен ничего не говорил о том, должна ли Мура идти с ним в лекарственный огород.

— Министерство юстиции провело совещание, на котором присутствовали Главный военный прокурор, ваш начальник полковник Хеллман и другие заинтересованные лица. Принято решение назначить на это расследование людей из ФБР.

– А сестра Мария останется со мной побеседовать. – Игумен, казалось, прочитал мысли доктора. – Может быть, и ей найдем что по вкусу и промыслу Божьему.

Черт, подумал я и сказал:

Доктор обернулся в дверях – Мура сидела, опустив глаза.

— Ну что ж, может, оно и к лучшему, что ликвидировать последствия происшествия придется не мне. Вы и все остальные понимаете, к чему это может привести.

– Рад, рад вас здесь видеть, сестра, – обратился игумен Гавриил к Муре, как только стихли шаги за его спиной. – Вы написали в нашей гостиничной книге, что являетесь дочерью профессора химии. Из этой среды мало у нас богомольцев бывает, нынешнее ученье отвращает от веры, а значит – и от истины. С какой же целью вы посетили нашу обитель?

— Это они с перепугу. Никто в Пентагоне понятия не имеет, как важно ликвидировать последствия, и потому там не стали возражать. Правда, в последний момент был достигнут компромисс... — Ни Синтия, ни я не потрудились спросить, какого рода компромисс, поэтому Фаулер продолжат: — Вы оба продолжаете вести расследование до полудня завтрашнего дня. Если к тому времени вы не произведете ареста подозреваемого и не представите соображения относительно обвинения, то передаете свои полномочия людям из ФБР и остаетесь при них консультантами.

– Отец Гавриил, – прошептала Мура, подняв на него глаза, – я боюсь сказать вам правду.

— Понятно... — протянул я.

– Не бойся, дочь моя, правда меня не испугает. Говори.

— Следственная бригада собирается сейчас в Атланте. Она состоит из фэбээровцев, нескольких человек из Главной военной прокуратуры, кое-кто из министерства юстиции и ваши коллеги из Фоллз-Черч.

– Я боюсь вашего сурового суда, – продолжила Мура, – а от этого зависит и моя вера. Вы ведь не можете меня обмануть?

— Десант, конечно, разместится, на базе, в гостинице для приезжих.

– Почему ты так думаешь, сестра Мария? Что тебя гнетет – облегчи свою душу. – Взгляд игумена, настороженный, отдаленный, противоречил его ласковому тону.

Полковник Фаулер натянуто улыбнулся:

– Я думаю, что мою душу гнетет истина, – Мура посмотрела прямо в глаза игумену Гавриилу, и, увидев, что он отводит их, упрямо и требовательно добавила: – А разве истина, если она открывается по Промыслу Божьему, не должна радовать? Вот и Христос говорил, что он – истина и путь, а апостол Иоанн написал, что Иисус называл себя светом и любовью.

— Нам этот десант, естественно, ни к чему, да и вам тоже. Но если вдуматься, такая акция неизбежна.

– Истину надо постигать духовным усилием. – Голос игумена Гавриила звучал отчужденно, он, казалось, ждал, что еще скажет Мура.

— Полковник, капитанов в мирное время не каждый день убивают, это понятно, — сказала Синтия, — но такое количество народа — это что-то сверхъестественное, отдает журналистикой, а не следственной наукой.

– Я не знаю, правильно ли я делаю, что говорю с вами, отец Гавриил, об этом. Я надеялась встретить здесь совсем другого человека. Потому что только он может подтвердить, действительно ли я правильно сделала, что приехала сюда, в эту обитель. Но то, что знает он, должны знать и вы.

— Этот вопрос поднимался. Но реальность такова, что это была женщина, ее изнасиловали, и она была дочерью генерала Кемпбелла... Несмотря на принцип равной справедливости, некоторые получают ее побольше, — добавил он.

– Дочь моя, – предостерег отец Гавриил, – так бывает часто в миру – дьявольская ложь искусно выдает себя за истину. А истина сокровенна, она словами не передается.

— Я отдаю себе отчет в том, что решение принято без вашего участия. И все же не могли бы вы поговорить с генералом Кемпбеллом о том, как бы отменить его или по крайней мере изменить?

– Да, я знаю. – Мура потупила было глаза, но снова вскинула голову и открыто взглянула на сурового игумена. – И это-то меня и смущает, батюшка, не дает мне возможности сказать вам то, что я ношу в себе. Мне кажется, что это мне не принадлежит.

— Это уже сделано, отсюда и компромисс. Вы были отстранены от дела вчера в двадцать три ноль-ноль. Генерал Кемпбелл и полковник Хеллман добились отсрочки решения. Они аргументировали тем, что вы близки к завершению задания. Поэтому если у вас есть неопровержимые доказательства причастности полковника Мура, арестуйте его, мы возражать не будем.

Игумен Гавриил встал и прошел к Дионисию. Потом повернулся и испытующе глянул на Муру.

Я немного подумал. Получается, что Мур — самый популярный кандидат в козлы отпущения. Почему бы и нет? Человек он чокнутый, занимается какими-то странными засекреченными изысканиями, одевается неряшливо, генералу Кемпбеллу, по словам Кента, не нравились отношения между ним и его дочерью, у Мура нет значительных наград, и вообще его не любят. Даже полицейский капрал рад-радехонек затравить его. Словом, Мур сам лезет в петлю, уткнувшись носом в книжку с ницшеанскими бреднями.

— Ну что же, — сказал я, — у меня есть еще тридцать часов. Постараюсь их использовать.

– Правильно ли я понял вас, сестра Мария? Вы приехали сюда, чтобы навестить кого-то, кто был вам дорог и кто ныне пребывает в обители?

Полковник Фаулер ждал от меня, по-видимому, другого ответа.

– Это не жених, – быстро произнесла Мура, – и вы это знаете.

— Что вас удерживает? Если есть доказательства — действуйте.

– Я не настолько проницателен, дочь моя. – Игумен подошел к девушке и взял ее за руки. Она поднялась со стула.

— Маловато их, полковник.

– Но если истина кому-то открывается, значит, на это есть Воля Божья? – спросила Мура.

— Судя по всему, вполне достаточно.

– Да, дитя мое, – только все совершается в назначенные сроки.

— Это вам полковник Кент сказал?

– Батюшка, – неожиданно страстно воскликнула Мура, – отец Гавриил, вы все знаете, не случайно вы отослали отсюда доктора Коровкина! Вы хотели, чтобы наш разговор проходил наедине. Я этого ждала – вы знаете, почему я сюда приехала.

— Да... Кроме того, вы сами утверждаете, что полковник Мур был на месте преступления.

— Но остается несколько вопросов, — объяснил я. — Нестыковка во времени, неясность мотива, характер самого преступления. У меня есть основания полагать, что полковник Мур так или иначе связан с тем, что произошло, но я не могу с уверенностью утверждать, что он действовал один и злонамеренно, не могу обвинить его в убийстве. Арестовать и спихнуть дело в суд — проще простого. Нет, надо еще поработать.

– Что ж, в этом есть резон, – подтвердил отец Гавриил, – Говори, сестра, я слушаю.

— Понимаю вас. Как вы думаете: он признается?

– Я понимаю вашу мудрость, – синие глаза под черными, четко прорисованными бровями потемнели от печали, – и приму любое ваше решение. Я покорюсь вашей воле. Но только от вас зависит – будут ли у меня силы жить дальше.

— Сначала надо допросить.

Она ждала, что игумен возразит ей, ответит какой-нибудь цитатой из Писания о греховности подобных мыслей, но он молчал, глядя ей прямо в глаза.

— Когда собираетесь это сделать?

– Я хочу увидеть того, кто был рожден под Вифлеемской звездой, – прошептала Мура и явственно различила пронесшиеся в зрачках игумена быстрые молнии.

— Обычно я допрашиваю, когда мы оба — я и подозреваемый — созрели. Не исключаю, что в данном случае я отложу допрос до последней минуты.

Однако лицо его оставалось неподвижным, и он молчал, не выпуская ее рук из своих худощавых прохладных ладоней.

— Хорошо. Вам нужна помощь нашего УРП?

– Отец Авель должен был вам все рассказать, – продолжила обессиленным шепотом Мура. – Я так ждала этой минуты. Что же мне теперь делать со всем тем, что есть в моей душе? Я чувствую весь мир чужим.

— Мне сказали, что майор Боуз тоже был любовником погибшей.

— Это слухи.

– В этом мире есть много твоих братьев и сестер, – сказал наконец игумен, выпустив руки Муры из своих ладоней, – без них ни одно благое деяние не было бы возможным.

— Допустим. Но если я... Нет, полковник, если об этом спросите вы, он, может быть, скажет вам правду. В любом случае нам ничего не известно наверняка, и потому у него нет права участвовать в расследовании. Помощь его людей мне тоже не нужна.

– Я хочу помогать им...

— Понимаю, мистер Бреннер, но малообоснованное обвинение, даже признание в половой связи с жертвой не лишает автоматически майора Боуза такого права.

– Хорошо, – игумен выпрямился и шагнул назад, – я благословляю тебя, дочь моя. Сие не в моей власти. Ты идешь с открытыми духовными очами – поистине чудо Господне. Следуй за мной. Я хочу показать тебе нашу библиотеку.

— По моему мнению, лишает. Более того, он автоматически попадает во вторую или третью очередь подозреваемых — пока не докажет свое алиби... Поскольку мы коснулись этой темы, могу я начать наше официальное собеседование, полковник?

Игумен Гавриил повернулся и повел ее из покоев, потом свернул на лестницу, ведущую вниз, – Мура насчитала всего несколько ступеней, – потом они продолжили путь под узкими белыми сводами к маленькой металлической двери. Справа от двери на стене был вмонтирован металлический крест с солнцем на перекладине. Игумен дотронулся рукой до золотого круга – и через миг послышался мягкий металлический скрежет открывающейся двери.

Недрогнувшей рукой Фаулер налил себе еще кофе. Солнце поднялось еще выше, и на веранде сделалось жарче. В животе у меня бурчало от кофе и отсутствия чего-либо более существенного, и голова была не такая ясная, как хотелось бы. Я посмотрел на Синтию — она выглядела лучше, чем мне показалось полтора часа назад. Но поскольку предельный срок — завтрашний полдень, то приходится выбирать между сном, едой, сексом и работой. Вступает в действие второй вариант.

Перед глазами Муры открылось просторное помещение библиотеки – застекленные до потолка шкафы, массивные сундуки, бюро справа на столах – стопки книг, – на которых тоже лежали листы бумаги, пергаменты и между ними – кубышки с песком и чернильницы. Окон в помещении не было, свет падал сверху через застекленную крышу. В центре библиотеки стоял высокий монах в скуфейке.

— Позвольте предложить вам завтрак?

Мура шагнула вперед – и оказалась лицом к лицу с петербургским архитектором Андреем Григорьевичем. Он смотрел на девушку и улыбался.

— Нет, полковник, спасибо.

– Позвольте представить вам, сестра Мария, нашего библиотекаря – отца Авеля, – раздался за ее плечом голос игумена Гавриила.

Мура хватала ртом воздух и нервно сжимала пальцы в кулаки. Она растерянно обернулась к игумену – тот тоже улыбался.

— Тогда открывайте огонь.

– Отец Гавриил! – воскликнула она в порыве благодарности и, схватив его прохладную сухощавую руку, припала к ней губами. – Отец Гавриил!

Я открыл огонь.

– Истина неизреченна, дочь моя, помни, – игумен легчайшим касанием свободной руки погладил ее по голове, покрытой прозрачной белой накидкой, – отец Авель тоже помнит об этом, он связан обетом, которым ты связана быть не можешь. Но, по зрелом размышлении, ты и сама поймешь, что тайна сия и должна пребывать тайной. Я редко ошибаюсь в людях – и твоим путем прошел уже не один наш брат и не одна наша сестра. Ты все увидишь. Отец Авель, который мне все рассказал и который меня убедил, что ты непременно прибудешь сюда, как только откроется навигация, умеет читать в душах людских. Он все тебе покажет, а ответит тебе только на те вопросы, на которые можно ответить утвердительно.

— Вы спали с Энн Кемпбелл? — спросил я.

Мура, смотревшая на отца Гаврила во все глаза, снова припала губами к его руке, отпустила ее и, выпрямившись, подошла к отцу Авелю.

— Нет.

— Знаете ли вы тех, кто спал?

– Я буду ждать вас в своих покоях, – сказал игумен Гавриил и вышел из библиотеки.

— Полковник Кент сам признался в этом. Других имен называть не буду, чтобы они не попали в ваш список подозреваемых.

— Хорошо, перейдем к этому списку... Знаете ли вы, у кого мог быть мотив для убийства?

Металлическая дверь медленно закрылась за ним, оставив Муру наедине с отцом Авелем.

— Нет, не знаю.

— Вам было известно, что помощник генерала Кемпбелла, лейтенант Элби, был увлечен Энн?

— Да, известно; внимание к дочери своего начальника — что тут необычного или неприличного? Оба молоды, привлекательны, офицеры. Из таких получаются отличные семейные пары... И я уважаю его за выдержку.

Глава 24

— А Кемпбелл отвечала ему взаимностью?

Полковник Фаулер секунды две подумал, прежде чем ответить.

Стремясь преодолеть некоторую неловкость и боясь взглянуть на отца Авеля, Мура медленно пошла вдоль книжных стен, разглядывая корешки. Тертуллиан, Василий Великий, Ориген, Иоанн Златоуст... – неудивительно для монастырской библиотеки. Чуть дальше ей встретилась книга В. Соловьева – она вынула ее из ряда других, открыла и прочла название «История и будущность теократии в России». Она закрыла книгу и поставила ее на место.

— Энн не знала, что это такое — отвечать мужчине взаимностью. Она сама начинала знакомства и сама же прекращала их.

Чуть ниже на полке она заметила труды Гегеля и Фейербаха.

— Неожиданное с вашей стороны заявление, полковник.

Мура взглянула через плечо на отца Авеля – он стоял и спокойно следил за ее действиями.

— Бросьте, мистер Бреннер, вам не хуже меня все известно. Я не собираюсь обелять репутацию Энн Кемпбелл. Она была... не могу подобрать слова... не соблазнительница и не совратительница, нет... И не то чтобы примитивная потаскушка... — Он повернулся к Синтии: — Помогите найти слово.

– Как странно, – сказала Мура, – и Жуковский у вас здесь есть, и Загоскин, и Кукольник. И Пушкин! Странно думать, что монахи читают Пушкина. А Лермонтов у вас есть?

— Я думаю, что лучше всего определить ее словом «мстительница», — сказала Синтия.

– Да, – библиотекарь не двигался с места, – и Лермонтов, и Толстой, и Тургенев.

— Мстительница?

– А энциклопедии? Есть у вас энциклопедии?

— Она вовсе не была жертвой слухов и сплетен, в чем нас пытаются убедить, не предавалась распутству в общепринятом смысле и не страдала нимфоманией. Она использовала свои чары и тело для того, чтобы мстить. И вы это прекрасно знаете, полковник.

– Имеются и они. Павленковская, например, или Брокгауза.

Фаулеру не понравилась эта характеристика. Очевидно, Кент передал ему отредактированную версию того, что он поведал нам, умолчав, что половая жизнь Энн Кемпбелл имела определенную цель — выставить папочку последним ничтожеством.

– А это что? – Мура заметила толстые тома «Всеобщей и частной естественной истории де Бюффона». – А как отец игумен относится к тому, что вы держите здесь научную литературу?

— Да, она ненавидела армию! — вырвалось у Фаулера.

Авель улыбнулся.

— Она ненавидела своего отца, — поправила его Синтия.

– Все может служить Господу. И астрономия и вариационное исчисление.

Первый раз на протяжении всего разговора полковник растерялся. Мужик он стойкий, его меч и доспехи были испытаны в сражениях, и вот Синтия сказала, что тыл у него незащищен.

Мура остановилась в отдалении от библиотекаря, повернулась к книгам спиной и смущенно спросила:

— Генерал всей душой любил дочь, — медленно заговорил он. — Поверьте, это так. Но Энн была одержима какой-то беспричинной ненавистью к отцу. Я консультировался у одного знакомого психиатра, и хотя точно проследить механизм этого явления невозможно, он сказал, что у дочери генерала, вероятно, одна из промежуточных форм расстройства психики.

– Вы помните наш разговор на балу?

— Из того, что нам известно, не такая уж промежуточная, — заметила Синтия.

– Да, сестра, трудный разговор для меня.

— Разве разберешь, что они говорят, эти медики?

– Вы догадались, что я поняла суть происходившего?

Я не все понял, но смысл сводится к тому, что дети высокопоставленных и влиятельных людей, которые пытаются следовать по стопам отца, часто разочаровываются, потому у них наступает период сомнения в собственной значимости. Затем у них появляется желание доказать себе и другим, что они чего-то стоят. Чтобы не вступать в прямое соперничество с отцом, они берутся за дело, далекое от его профессии, поэтому многие из них, как сказал мой знакомый, становятся социальными работниками, учителями, сиделками, людьми других душеспасительных занятий... включая психологию.

– Да, я боялся этого, вы так молоды, так непосредственны. Мне следовало принять меры к тому, чтобы ничего непоправимого не случилось.

— Ничего себе, душеспасительное занятие — психологическая война, — заметил я.

– Вы хотели меня убить? Отец Авель укоризненно посмотрел на девушку, которая и сама смутилась.

– Простите, я была так напугана и не подумала о том, что Бог не мог потребовать от вас преступления. Даже в святом месте не удается избавиться от мирских подозрений. Простите меня великодушно. Я и сама не знаю, как все мне открылась. И дорога к обители – помните, вы спросили меня, знаю ли я дорогу?

— Соглашусь с вами, но вот здесь и начинается исключение из правила. Психиатр, с которым я консультировался, утверждает, что если сын или дочь начинает работать в той же области, что и отец, то часто это происходит потому, что они хотят причинить ему вред. Им трудно соперничать с отцом, они не хотят или не могут идти своей дорогой и ведут, образно выражаясь, партизанскую войну — от мелких беспокоящих стычек до крупных диверсионных актов... Для них это единственный способ отомстить, вы верно подметили, мисс Санхилл, за обиды, якобы нанесенные им. В этом смысле капитан Кемпбелл находилась в уникальном положении. Отец не мог уволить ее, она выстроила надежную линию обороны. Многие дети, испытывающие отрицательные чувства в отношении отца, ведут, как сказал мой психиатр, беспорядочную половую жизнь, пьют, играют, совершают всякие антиобщественные действия, чтобы скомпрометировать влиятельного отца. Капитан Кемпбелл, вероятно, пользуясь своими познаниями в психологии, пошла еще дальше — стала совращать мужчин из отцовского окружения. — Фаулер подался вперед. — Надеюсь, вы понимаете, что поступки Энн не поддаются разумному объяснению и не связаны с отношением генерала к ней. У каждого из нас есть воображаемые враги. А когда таким врагом оказывается отец, самая горячая родительская любовь и забота не могут вытравить идею фикс из головы сына или дочери. Энн была нездорова, нуждалась в медицинской помощи, но не получала ее. Мало того, этот сукин сын Мур только раздувал пламя ее неприязни в своих интересах. Думаю, ему хотелось посмотреть, как далеко она зайдет, наблюдать за ней, как за подопытным кроликом, и контролировать события.

Монах Авель снова улыбнулся.

– Да, сестра Мария, я помню. Вы сказали, что дорога времен ведет к горе, увенчанной короной.

Наступило длительное молчание, потом Синтия сказала:

– И вы сказали, что мы непременно тогда с вами встретимся. Видите, как я хорошо все помню. И вот я здесь. Я готова следовать за вами.

— Неужели генерал не мог принять какие-либо решительные меры? Не похоже на человека, который вывел танковую дивизию к Евфрату.

– Хорошо, сестра Мария, я все еще дивлюсь, глядя на вас – вы так юны, так неопытны, так непосредственны. Как же вам удалось понять то, что не смогли понять наши заклятые враги? И как же вас это не испугало? Не остановило на пути сюда?

— Ну, это было нетрудно, обуздать Энн — куда сложнее. Еще год назад генерал подумывал об этом, но наш специалист-консультант рекомендовал воздержаться. Генерал мог добиться перевода Мура в другое место или, например, приказать Энн пройти курс лечения, на что он, как ее командир, имел полное право, но это могло осложнить ситуацию, поэтому он решил положиться на естественный ход вещей.

— Кроме того, бороться с Муром и дочерью, пользуясь своим положением и званием, означало бы признать, что проблема существует. А это могло отразиться на его карьере, — заметил я.

– Я и сама не знаю, как это случилось. Озарение. Может быть, мне помог Святой царь Феодор Борисович, Василий Смиренный, икона и надпись на ней. Царь, которого нет у Карамзина. Недаром же князь Ордынский ругал Карамзина. Может быть, документ, который искали по особому распоряжению Императора. А может быть, и таинственная история с младенцем, которого одни хотели спрятать и уберечь, а другие непременно найти и, возможно, уничтожить. – Мура, облегченно вздохнув, улыбнулась. – Я знаю другое – забыть то, что я поняла, уже невозможно. И представьте, подплывая к обители, стоя на палубе, я вдруг почувствовала, что мне нисколько не тяжело, не тягостно. А наоборот, все то, что я хранила в душе, скрывая ото всех, вдруг осветило мир и людей каким-то необыкновенным сияющим светом, радостным, теплым, благодатным. Я почувствовала себя счастливой. И поняла, что страха во мне нет.

— Ситуация сложилась очень деликатная. Миссис Кемпбелл, мать Энн, считала, что предпринимать ничего не нужно и дочь одумается, но генерал все-таки решил действовать... Это произошло неделю назад. Увы, было поздно.

— И как же он решил действовать? — спросил я.

– Я не ошибся в вас, сестра Мария, – сказал отец Авель. – Я рад, что услышал эти слова. А теперь нам пора продолжить нашу дорогу. Вы не боитесь?

Полковник Фаулер помедлил.

– Нет, отец Авель, – горячо подтвердила Мура и перекрестилась, – я готова.

— Остальное уже не имеет отношения к происшествию.

– Тогда следуйте за мной, – предложил библиотекарь.

— Позвольте мне самому это решить.

Он подошел к одному из книжных шкафов, вынул толстый кожаный том и положил его на бюро. Бюро, находившееся на небольшом возвышении, неожиданно вместе с этим возвышением стало медленно отъезжать в сторону, пока не остановилось вблизи от книжного шкафа. Взгляду Муры открылась верхняя часть круглого колодца и внутри ее – площадка, укрепленная по углам, на толстых металлических жгутах.

— Ну хорошо... если вы настаиваете. Несколько дней назад генерал предъявил дочери ультиматум. Точнее, предложил ей на выбор три условия. Первое — уволиться из армии. Второе — оставить Учебный центр и пройти курс лечения по его усмотрению. Если Энн не примет ни одно из этих условий, он поручит прокурору части расследовать ее поведение и передать материалы в трибунал.

– Прошу вас – Отец Авель сделал приглашающий жест. – Ступайте сюда.

Я чувствовал, что ультиматум — если Фаулер говорил правду — ускорил ход событий, которые привели к трагической развязке.

Мура оглянулась на дверь, и библиотекарь пояснил:

— Как Энн реагировала на этот ультиматум?

– Пока колодец открыт, механизм двери в библиотеку не работает. Держитесь за меня. Не бойтесь.

— Она сказала отцу, что ответит в течение двух дней, но не успела. Ее убили.

Мура ступила на металлическую площадку удивительного лифта в окружности колодца, отец Авель встал рядом с ней.

— Может быть, это и был ее ответ.

– Сейчас мы будем спускаться глубоко вниз, – сказал он, – воды там нет. Вы готовы?

Фаулер весь встрепенулся:

— Что вы хотите этим сказать?

Мура не успела заметить, как библиотекарь привел механизм в действие, – площадка под ее ногами покачнулась и начала опускаться в глубину колодца. Мура, схватившаяся за рукав рясы монаха, почувствовала, что она погружается во мрак, – свет, падающий сверху, мерк. Мура зажмурила глаза, но сразу же открыла их.

— Подумайте, полковник.

– А колодец глубокий?

— Неужели то, что полковник Мур помог ей совершить это дикое самоубийство?

– Да, – ответил Авель, – в случае опасности его верхняя часть перекрывается гранитной плитой и затопляется. Нижняя остается недоступной для тех, кто со злым умыслом захочет туда проникнуть.

— Может быть... Скажите, не было ли в прошлом какого-либо события, которое объясняло бы ее вражду?

– А как вы все сделали? – спросила шепотом Мура. – Это же так трудно.

— Например?

– Братия наша трудов не жалеет для славы Господа нашего. Вы еще увидите потом наши заводики, мастерские, нашу механическую прачечную, водопровод, устроенный по благословению отца игумена Дионисия. Многие из нашей братии были искусными мастерами в миру, на ярославских и петербургских заводах трудилось. С Божьей помощью все можно сделать. Отец Дионисий приглашал сюда профессиональных архитекторов, но вот кельи монастырские построил не архитектор, а умелец из братии, да и пароходик наш соорудил бывший слесарь судостроительного завода. Святое благословение чудеса может творить.

— Ну, например... соперничество матери и дочери... что-нибудь в этом роде.

Мура плохо слушала библиотекаря, она снова зажмурила глаза и думала только о том, когда же закончится спуск.

Полковник пристально смотрел на меня, словно я переступил черту между расследованием убийства и недопустимого нарушения профессиональной этики и правил поведения.

— Не знаю, куда вы клоните, мистер Бреннер, — произнес он холодно, — и никаких объяснений я слушать не желаю.

Площадка остановилась мягко и неожиданно. Мура открыла глаза. Прямо перед ней в скале находился полукруглый свод подземного хода. Отец Авель протянул руку в нишу и вынул оттуда лампу. Он зажег фитилек, погруженный в масло, ступил с площадки в проем и сделал Муре знак следовать за ним. Мура повиновалась. Они с минуту шли молча по коридору, вырубленному в глубине благозерской скалы, и Мура видела только очертания спины отца Авеля.

— Хорошо, сэр.

– Вы строили особняк князя Ордынского и подземный ход к нему? – спросила она неожиданно для самой себя.

— У вас все?

– Да, таково было данное мне отцом игуменом послушание. – Монах не оборачивался.

— Боюсь, что нет. Дело становится еще запутаннее и грязнее. Вы сказали, что не спали с погибшей. Почему?

Внезапно его спина исчезла, и Мура увидела сводчатую залу. Залу освещала только одна огромная свеча в подсвечнике, стоящем на возвышении. Подойдя вместе с библиотекарем к подсвечнику, Мура увидела и икону Спасителя. Монах перекрестился, что-то прошептал и поцеловал икону. Мура повторила его действия.

— Что значит — почему?

– Вы спускаетесь сюда каждый день? – спросила Мура.

— Я хочу спросить, почему Энн не заигрывала с вами? Или вы отвергли ее авансы?

– Да, необходимо следить за температурными условиями и вентиляцией. – Отец Авель взял Муру за руку. – Следуйте за мной, сестра...

Он поднял светильник, тот озарил неверным светом нишу в стене, и Мура разглядела что-то похожее на лежащую человеческую фигуру, облитую золотом с головы до ног. Мура задрожала.

Взгляд полковника скользнул на дверь, как будто он хотел убедиться, что поблизости нет миссис Фаулер.

– Не бойтесь, – успокоил библиотекарь, – наклонитесь и прочтите, что написано на челе саркофага.

— Она никогда со мной не заигрывала.

Он поднес светильник к золотым мощам, и Мура с трудом прочла:

— Потому что вы чернокожий или Кемпбелл знала, что это бесполезно?



— Думаю... думаю, второе... Она встречалась с несколькими чернокожими офицерами... правда, не здесь, в Хадли... Должно быть, Энн знала, что я не люблю разврат, или же... — он первый раз улыбнулся, — или же считала меня уродом.

ЦАРЬ ВСЕЯ РУСИ ВАСИЛИЙ СМИРЕННЫЙ,

— Вы далеко не урод, — сказала Синтия, — но внешность не имела для Энн Кемпбелл никакого значения. Я подозреваю, что она все-таки заигрывала с вами, но вы остались верным жене и командиру. Это противоречило вашим моральным принципам. Таким образом, вы стали ее врагом номер два.

— Такого тяжелого разговора у меня в жизни не было, — вздохнул Фаулер.

СВЯТОЙ ФЕО-ДОР БОРИСОВИЧ.