Верный слуга плотоядно уставился на хозяйку. На лице его застыло предвкушение чего-то особенного – ему всегда нравились внезапные метаморфозы госпожи Май. И жесткая, прямая, с приподнятым волевым подбородком и усталыми глазами – Ольга Леонардовна переменилась в три мгновения. С кресла поднималась, плавно поводя плечами, беззащитная застенчивая красавица, трогательная улыбка играла на ее губах, круглый подбородок, на котором обозначилась крохотная ямочка, был опущен, в глазах появилось томное выражение…
– Проси непременно, дружок, – пропела госпожа Май, – неужели сам Павел Мироныч пожаловали?
Глава 21
Следователь-дознаватель Казанской части был преисполнен решимости изобличить преступника, едва не застрелившего депутата Государственной Думы Гарноусова.
Блистательный рейд на телефонную станцию застал ее руководство врасплох. Дознавателей принял сам заведующий телефонной станцией Александр Карлович Ноэдт. Он провел официальных представителей следствия через зал, похожий на склад металлических ящиков и шнурков к узкой винтовой лестнице с крутыми ступеньками. Поднимаясь, они слышали гул множества свежих голосов. Потом перед ними открылся высокий двухсветный зал, длинный как коридор. За столами, слившимися в один бесконечный ряд, на высоких стульях, тесно приставленных друг к другу, сидели барышни. В ящиках над столами, изрешеченными дырочками, словно пчелиные соты, вспыхивали ярко-красные, желтые, голубые огоньки. Барышни быстро и ловко обеими руками то выдергивали, то вставляли цветные перекрещивающиеся шнуры в нужные гнезда.
Из объяснений господина Ноэдта следовало, что эти милые создания знали все желания, все привычки постоянных абонентов, знали с кем чаще всего те разговаривают, в каком часу, коротко или продолжительно. Смущенный инженер уверял, что теоретически барышни, переводя ключ, могут подслушивать разговоры, но практически слишком заняты. Однако Павел Миронович окончательно убедился, что говорить по телефону все равно что переписываться открытыми письмами.
И хотя беспринципность и изворотливость умов достигли ныне самых цинических размеров, и начальство готово было утаить всё и вся, прикрыть любые преступные деяния, лишь бы не замочить репутацию и не лишиться теплого местечка, но натиск следователя, подкрепленный ушлостью Лапочкина, связал господина Ноэдта по рукам и ногам.
Вооружившись ценными сведениями, следователь отрядил Лапочкина на квартиру злоумышленника, строго-настрого наказав учинить обыск по всем правилам и добыть остальные листки любовного конспекта. Сам же отправился в редакцию «Флирта».
Хитрый старик-конторщик не сразу доложил барыне о позднем визите, мялся, ссылался на ее занятость, тянул время. И только когда из приемной редакторши выскочил надменный рыжеволосый мужчина, настал черед и следователя.
– Я воспользовался вашим любезным приглашением, – сдержанно заговорил Павел Миронович Тернов, отстраняя от дверного проема лукавого конторщика. – Не слишком поздний визит?
– Что вы, что вы, – госпожа Май протянула визитеру обе руки и, склонив голову набок, смотрела на него взором, в котором сквозь откровенную радость чуть-чуть просвечивала и тревога. – Я сама просила вас приходить запросто. Но, судя по официальной дорожке, которой вы воспользовались, дело у вас служебное?
Редакторша изящным взмахом руки указала гостю на кожаное кресло. В другое, напротив, грациозно впорхнула сама.
– Коньяк? Чай? Кофе?
– Благодарю вас, Ольга Леонардовна. Если быстро управимся, на повторное предложение соглашусь.
– Я вся внимание, – притворно вздохнув, госпожа Май сложила руки на коленях, и приготовилась слушать.
На ее длинных холеных пальцах посверкивали перстни с камушками, но гипнотический блеск камней не сбил дознавателя с мысли, и он обрушил на опасную женщину первый вопрос, неожиданный и хлесткий.
– Что делал сегодня у Государственной Думы ваш сотрудник Фалалей Аверьянович Черепанов?
– Ах он мошенник, – редакторша укоризненно покачала головой, – своевольный, и шустрый, сил нет. Велела же ему: только в церковь и обратно. Они с Самсоном еще после полудня отправились на отпевание. Материал в номер готовят… Но церковь на Выборгской стороне… Теряюсь в догадках…
– Кстати, о Шалопаеве, – Тернов откашлялся. – Приношу вам свои извинения, должен буду извиниться и перед ним. Юноша ни в чем не замешан. И не виноват. Возвращаю вам залог.
Госпожа Май облегченно откинулась на спинку кресла, тонкая улыбка скользнула по ее губам.
– Мы с вами, как взрослые люди, предусмотрели возможность такого исхода, не травмировали юную душу… Очень хорошо. Очень. Такой благополучный исход не грех и отметить.
Госпожа Май потянулась к графинчику.
– Погодите, Ольга Леонардовна, юноша чист от подозрений, но расследование еще не закончено.
Мрачная интонация в голосе дознавателя заставила госпожу Май побледнеть.
– Вы начали с Фалалея… Он что, в чем-то подозревается ?
Тернов помолчал и, обведя взором стены, на которых висели репродукции известных картин мастеров итальянского Возрождения с изображениями пышнотелых красавиц, сказал:
– Установлено главное, господин Шалопаев писем Асиньке не писал.
– А кто их писал?
– Писем не писал никто.
Госпожа Май изменилась в лице, расслабилась, подобрела. Она протянула руку к колокольчику, дернула бархатный шнур и, дождавшись Данилы, ласково попросила конторщика:
– Сообщи, дружок, Треклесову, чтобы завтра с утра доставил мне в редакцию и Асю, и Алю. Хватит бастовать, пора работать. Да, жалованье обеим повышаю.
Данила энергично закивал и вновь скрылся.
– А почему, уважаемая Ольга Леонардовна, вы не спрашиваете, кто же скрывается за именем Асинька?
– Женское любопытство мне не свойственно, – госпожа Май снова улыбнулась, на этот раз насмешливо. – Я уверена, если вы сочтете нужным, вы мне объясните. А так, я не могу вторгаться в тайну следствия. Как я поняла, речь идет о Государственной Думе.
– Совершенно верно, сударыня. – Тернов вздохнул, ему очень не хотелось разрушать очарование минуты. – Можно его назвать делом о Думе, а можно и делом о «Флирте». Ведь в него замешаны почти все ваши сотрудники. Как это могло произойти?
– Я не понимаю, о чем вы, дорогой Павел Мироныч, – госпожа Май сделала обиженное лицо. – Мои сотрудники политикой не интересуются, вы знаете. И журнал наш о любви, а не о Думе.
– А ближайший номер у вас будет посвящен телефонной станции?
– Вы шутите, – Ольга Леонардовна игриво повела плечом, – мы планируем опубликовать статью под рубрикой «Преступление по страсти»: о жизни и смерти мещанки Елизаветы Медяшиной. Далее готовится отчет о «Спящей красавице» в Мариинке, рецензия на экстатическую музыку Скрябина, гороскоп, «Энциклопедия девушки», материал о французских эмансипэ… А о телефонистке… Да, припоминаю, интервью с самой обворожительной телефонной барышней, которой чаще всего назначают свидания абоненты. Над ним работает господин Мурин… А в чем вопрос?
– Хорошо, я поясню. С Муриным мне понятно. А вот почему возле телефонной станции околачивались остальные ваши сотрудники? Платонов, Сыромясов, Черепанов, Шалопаев? Нашлись свидетели, которые их там видели! Причем Черепанов и Шалопаев следили за Сыромясовым!
– Ничего не понимаю. – Ольга Леонардовна захлопала глазами, припоминая, что ее сотрудники вроде бы собирались организовать слежку за перемещениями Эдмунда Либида, но своими предположениями пока делиться не стала.
– Телефонистка Чумникова их заметила, – изрек Тернов загадочно. – А вам это имя ни о чем не говорит?
– Чумникова? Впервые слышу.
Павел Миронович напрягся – наступала неприятная минута. Он достал из портфеля сложенный лист бумаги и протянул его госпоже Май.
– Прошу взглянуть. Это лицо вам знакомо?
Госпожа Май долго и внимательно разглядывала рисунок талантливого парнишки-парикмахера из салона, в котором покушались на депутата Гарноусова, и, вернув набросок, ответила:
– Нет, этого человека я не знаю. Рисунок выдает слабое знание портретного искусства.
– А по-моему, и без искусства ясно – здесь изображен господин Либид!
– Не может быть! – изумлению Ольги Леонардовны не было предела, брови ее поползли вверх, темные глаза расширились.
– Может. Это он. Чумникова его узнала.
– И господин Либид посещал телефонную станцию? – недоверчиво спросила редакторша.
– Ольга Леонардовна, – укорил дознаватель, тщательно сложил листок с портретом и спрятал вещественное доказательство в портфель. – Давайте говорить начистоту. Мы ведь одни. Нас никто не слышит, протокола никто не ведет. Есть два варианта объяснения событий. Или вы задумали с помощью своих сотрудников добыть материал для номера – так называемую бомбу… О порочной связи депутата Гарноусова с Айседорой Дункан…
– Но я же вам рассказала о планах на ближайший номер, ничего такого мы не задумывали…
– Очень жаль. Потому что показания свидетелей не в вашу пользу. Есть еще один вариант: журналистский шантаж, так сказать, с целью экспроприации средств для поддержания журнала.
Госпожа Май смотрела на дознавателя холодно, и за ее холодным выражением невозможно было угадать ее истинные чувства.
– Павел Мироныч, – сказала она уже без всякого кокетства, как чрезмерно усталая женщина, – вам известно больше, чем мне. Прошу вас, не терзайте меня. Изложите ваши факты. Надеюсь, я смогу их объяснить.
Дознаватель колебался – пока что ему не удавалось выиграть поединок с госпожой Май. А если он откроет ей все карты? Сумеет ли она принять меры к тому, чтобы избавиться от улик? Однако он был уверен, что госпожа Май не знает главного: после триумфального визита на телефонную станцию он отправил своего шустрого Льва Лапочкина к товарищу прокурора за разрешением на обыск квартиры господина Либида. Наверное, помощник уже обследовал квартиру и мчится сюда с подтверждением преступного замысла!
– Факты таковы, дорогая Ольга Леонардовна, – начал важно Тернов, – ваш сотрудник Эдмунд Либид сговорился с телефонисткой Чумниковой, и за соответствующую мзду она вела записи телефонных разговоров, вернее, любовных излияний депутата Гарноусова и Айседоры Дункан. Затем господин Либид принялся шантажировать этими записями депутата. Даже встретился с ним тайно в салоне. Требовал деньги – или грозил опубликовать разоблачительный материал в журнале «Флирт». Но депутат попробовал избавиться от шантажиста. Нанятая им женщина-убийца намеревалась одним выстрелом через витрину убрать обладателя записей. Она промахнулась. В это время мимо проходил ваш сотрудник Шалопаев, и его по ошибке схватил бдительный дворник. Пожалуй, господин Либид вовлек в преступную авантюру и своего молодого друга – в качестве ассистента, призванного сообщать о непредвиденных опасностях. Во время дознания обнаружен листок записей, сделанных Чумниковой для господина Либида. По почерку мы выявили пособницу шантажиста. Остальное она нам рассказала сама. У вас есть вопросы?
– Разумеется, господин Тернов, – иронически отозвалась госпожа Май, ни единым словом не перебившая дознавателя в продолжение его монолога.
– Я готов ответить.
– Госпожа Дункан призналась в порочной связи с депутатом?
– Ее признания и не требовалось. Я собственными глазами видел, как она бросилась ему на шею возле Думы.
– А господин Гарноусов изобличен в прелюбодеянии?
– Он преступную связь яростно отрицает. Грозит подать в суд на клеветников. А мисс Дункан отправить на одиннадцатую версту.
– Но хотя бы встречу в салоне с господином Либидом он подтверждает?
– И здесь запирается. Но мы предъявим живого господина Либида в парикмахерский салон и установим истину.
– Дорогой Павел Мироныч, – госпожа Май опечалилась, – мне грустно вам об этом говорить, но я обязана. Ваша версия зиждется на весьма зыбких основаниях. Самых главных доказательств у вас нет.
– Они будут, не сомневайтесь. Разве не достаточно, если мы найдем при обыске у господина Либида аналогичные листки, исписанные почерком Чумниковой?
Госпожа Май глубоко вздохнула.
– Дорогой Павел Мироныч! Помните недавнее происшествие с иголкой в апельсине? Ведь тогда Эдмунд и пострадал. Я только лишний раз убеждаюсь в том, что у него есть тайные враги. Кому-то неймется лишить его жизни и репутации. Поэтому-то я и не возражала, когда наш сплоченный коллектив возжаждал оберегать Эдмунда. Сотрудники вызвались по очереди ходить за ним по пятам. Вот вам и объяснение, почему наши журналисты появлялись рядом с господином Либидом в самых разных местах. В том числе и возле Государственной Думы. Признаюсь вам, сегодня утром я запретила Фалалею следовать за Эдмундом к Думе, уж там-то, я была уверена, господину Либиду ничего не грозит. Но журналистская солидарность превыше всего…
– Так он там ожидал господина Либида? – задумчиво произнес Тернов. – Это тоже хорошо ложится в мою версию. После встречи в салоне, прерванной неудавшимся выстрелом, господин Либид счел за наилучшее отправиться в Таврический дворец. Там легко затеряться среди праздной публики. Увидев своего шантажиста прямо в Думе, депутат Гарноусов решил сдаться. Очевидно, его адвокат Шмыгин, сопровождавший своего клиента, встретился с шантажистом в туалетной комнате и выкупил компрометирующие листки.
– В таком случае, обращаю ваше внимание, Павел Мироныч, вам надо было учинять обыск у депутата или его адвоката. А вы зачем-то господина Либида беспокоите…
Издевка, прозвучавшая в голосе госпожи Май, заставила Тернова залиться краской стыда. Он молчал, обдумывая достойный ответ. В наступившей тишине послышались шаги в коридоре. Кто-то приближался к дверям приемной.
Главный редактор журнала «Флирт» и следователь Казанской части обратили взоры к дверям. В проеме возникла элегантная фигура пострадавшего от иголки в апельсине. За господином Либидом маячил далеко не столь презентабельный Лапочкин. По кислому выражению лица своего помощника Тернов понял, что доказательств добыть не удалось.
– Добрый вечер, господа, – приятным баритоном возвестил господин Либид, и в его голосе не чувствовалось ни смущения, ни страха, ни напряжения.
– Как ты вовремя, дорогой Эдмунд, – госпожа Май встала ему навстречу. – Но ты не один?
– Под конвоем, дорогая Олюшка, под конвоем, – игриво пояснил Эдмунд, с чувством целуя протянутую ему ручку, и перевел волоокий взор на Тернова. – По вашему приказанию, господин Тернов, прибыл. Не посмел отказать вашему драгоценному помощнику. Позвольте пожать вашу мужественную руку.
Павел Миронович, преодолев неприязнь, протянул господину Либиду ладонь.
– Присаживайтесь, господа, – уверенно пригласила хозяйка. – Сейчас за рюмкой коньяка все проблемы решим. Или вы предпочитаете водочку?
Мужчины неопределенно улыбнулись. И Ольга крикнула, подойдя к двери:
– Данила, собери поднос с водочкой и закуской.
Усевшись в свое кресло, она обвела мужчин победоносным взором.
– Надеюсь, мы разрешим возникший конфликт мирным путем. Дорогой Эдмунд, прошу тебя простить Павла Мироныча за обыск. Он руководствовался ложной версией.
– Я и не сержусь, – благодушно улыбнулся господин Либид, доставая из внутреннего кармашка сюртука пилку для полировки ногтей. – Я человек законопослушный. Пришел ко мне в сопровождении дворника и околоточного господин Лапочкин, изъявил желание провести обыск, предъявил санкцию от прокурора – пожалуйста. Я перед законом чист.
– А откуда у вас крупная сумма денег в банковской упаковке? – подал голос Лапочкин, присевший на стул у дверей.
– В карты выиграл, причем давно, – равнодушно пояснил господин Либид и тяжело вздохнул. – Придется и в третий раз повторять. Опять, вижу, протокола не ведется…
– Друг мой, – подхватила Ольга Леонардовна, – скажи как на духу господину Тернову: был ли ты вчера в том злополучном салоне, в котором стреляли в господина Гарноусова?
– А кто такой господин Гарноусов?
– Не переигрывайте, господин Либид, – буркнул Тернов, – уж депутата Государственной Думы вы, наверное, знаете…
– А! Депугатишко провинциальный… Сейчас припоминаю. Да, есть такой, хотя я общаюсь более с высокими умами российского законодательства, я же юрист…
– Может быть, вы вчера случайно встретились в салоне мужской красоты? – настаивала Ольга Леонардовна.
– Исключено, Олюшка. Ты же знаешь, – господин Либид легонько потеребил каштановую прядь над ухом, – я пользуюсь услугами личного куафера. На дом вызываю. Мне не нравится антисанитарное состояние городских салонов…
– Но почему же мастер этого салона нарисовал твой портрет? – упорствовала Ольга.
– Покажите этот шедевр, – господин Либид повелительно протянул руку к Тернову. Взяв вынутый из портфеля листок, он изобразил брезгливую гримасу. – Разве ж это портрет? Разве у меня такие маленькие глаза? Разве я такой короткошеий? Нет, нет и нет.
– Но стрижка, усы, борода, – начал Тернов.
– С такими стрижками половина столичных мужчин живет. – Эдмунд возвратил дознавателю листок. – А знаете, почему? Потому что наши мастера, вместо того чтобы развивать парикмахерское искусство, придумывать новые фасоны стрижек, извлекать из клиентов их индивидуальность, Репиными себя возомнили. И оболванивают всех под одну гребенку.
– Хорошо, – оскорбленный Тернов спрятал злополучный рисунок в портфель. – Но от сговоpa с Чумниковой вам отпереться не удастся. Барышня во всем призналась чистосердечно.
– Не понимаю, о каком сговоре идет речь? – Эдмунд изумленно поднял брови. – Я приходил к ней, и даже с цветами. По поручению благотворительного общества «За права рыжих». Я его президент. Правление еще неделю назад составило список тех, кому надо предоставить помощь. Есть там и Чумникова.
– Но барышня показывает, что вы уговорили ее вести тайные записи телефонных разговоров господина Гарноусова с его любовницей! – воскликнул Тернов. – И заплатили ей за записи.
– Повторяю еще раз, – терпеливо объяснил Эдмунд, – деньги были благотворительные. Что касается каких-то мифических записей – полный вымысел. Говоря юридическим языком – клевета. И господин Гарноусов для меня интереса не представляет, слишком мелкая сошка.
– Тогда объясните нам, пожалуйста, с какой целью клевещет на вас телефонная барышня? – подал голос Лапочкин, убирая ноги с прохода, ибо в приемной появился Данила с подносом в руках, и в воздухе поплыли волны аппетитных ароматов: селедочки, лука, маринованных корнишонов…
– Очень просто, господин Лапочкин, – охотно откликнулся господин Либид. – Девушка полна тайных страхов. Живет в мире вымыслов. Что она видит? Голова ее забита множеством бессмысленных человеческих голосов, к тому же у нее нет сердечного друга. И бедняжка вечерами глотает английские любовные романы – единственное, что оставили ей разорившиеся родители, хорошей фамилии, кстати. И усердно посещает синема, а вы же знаете, какие бездарные мелодрамы показывают в «Иллюзионе»? «Рукой безумца», «В сетях порока», «В лапах дьявола»…
– Ах, зачем же ты мне не сказал об этой грустной истории, Эдмунд? – горестно воскликнула госпожа Май, держа рюмку с водкой. – Я тоже хочу проявить милосердие! Я бы изыскала возможность бесплатно поместить брачное объявление для мадемуазель Чумниковой! Впрочем, еще не поздно, в ближайшем же номере и помещу! Любовь спасет несчастную, поскольку, как я поняла, она уже на грани помешательства: выдумывает всякие жуткие истории, даже про своих благодетелей.
– Госпожа Май – человек необыкновенной доброты, – господин Либид приятно улыбнулся Тернову. – Так и стремится кого-нибудь облагодетельствовать. У нее у самой в редакции трудятся две бедные барышни.
– Но с завтрева им жалованье повышено! – встрял Данила, обносящий гостей водкой и закусочкой.
– Вот видите! И сироту казанского Самсона пригрела. Воспитывает, не дает лоботрясничать, – заметил господин Либид.
– В университет заставила явиться, – горделиво добавил Данила.
– Не смущайте меня, – зардевшаяся госпожа Май кокетливо повела головой. – Это мой долг, я и так беспокоюсь, что юноша еще до сих пор не вернулся. Но коли мы разрешили все возникшие недоразумения, предлагаю выпить. За ваше здоровье, господин Тернов! Вас ждет прекрасное будущее. Вы так энергично ведете следствие, и так нестандартно… изобретательно, с изюминкой…
Тернов крякнул и, опрокинув в рот содержимое рюмки, закусил ломтиком селедки, помещенной на крошечный квадратик булки.
– Я, кстати, не успел еще поблагодарить господина Тернова за проведение дознания об иголке в апельсине. Слушая его высокопрофессиональные вопросы, я думал, как много на Руси талантов… Если бы их на дело направить… А иголка, что? Пустяк. Верно, метрдотель лгал и все-таки начиняет корольки анилином для придания им цвета. Или закупает фрукты не у Елисеева, а на Сенном. Но скрывает, чтоб репутацию заведения не портить.
– Вот поэтому английская литература родила детектив, а русская нет, – засмеялась Ольга Леонардовна, в ее темных глазах прыгали веселые искорки. – Какие у нас преступления? Одна видимость. А по сути – все труха какая-то…
Тернов встал, поставил рюмку на поднос.
– Благодарю вас, дорогая Ольга Леонардовна. – Дознаватель старался соблюсти нужную пропорцию сухости и мягкости, чтобы не выдать своего поражения. – Признателен вам за ваши усилия, направленные на помощь следствию.
– Всегда рада вас видеть, – лукаво улыбнулась красавица-редакторша. – Заглядывайте при случае.
Пожав руку господину Либиду, Тернов в сопровождении Лапочкина покинул приемную редакции «Флирта».
В полном молчании сыщики доехали до казенного дома на Литейном.
Возле дверей терновского кабинета сидел мужик в тулупе. Завидев должностных лиц, он поднялся, и Лапочкин опознал в нем дворника, выдавшего ему подозрительную галошу.
– Разрешите обратиться. – Дворник вытянул руки по швам.
В глазах Лапочкина мелькнула надежда.
– С чем пожаловал, братец? Говори?
– Вторую галошу принес. Совсем народ обнаглел. Из любой квартиры галошами швыряются. Так и прибить недолго.
Тернов оторопело смотрел на протянутую обувку.
– Заметил, из какой квартиры бросили? – спросил Лапочкин.
– Никак нет, темно ведь, – ответил дворник. – Принес опять вам, а вдруг сгодится.
Лапочкин, одобрительно похлопав дворника по плечу, вошел за Терновым в кабинет. Он знал, какая мысль буравит сейчас измученное сознание следователя: если кто-то из дома потерял первую галошу, а потом выбросил в досаде вторую, значит, галоша не имеет отношения к нырнувшей под арку женщине-убийце. Значит, стрелявшая женщина скрылась в другом направлении. Тогда зачем Самсон Шалопаев указал на колченогую бабу, нырнувшую под арку?
Объяснения происшествию не было. А чувство поражения в схватке с незримым врагом нарастало. Лапочкин хорошо чувствовал состояние своего начальника, поэтому нисколько не удивился, когда тот повернулся к нему и яростно выкрикнул:
– Лучше бы Дума приняла закон о запрете выбрасывать мусор через окна пятого этажа!
Глава 22
Самсон Шалопаев, задержавшийся в гостях у господина Горбатова и вынужденный вдобавок ко всему провожать до дому мадемуазель Жеремковскую, добрался до редакции журнала «Флирт» к полуночи.
Дверь ему открыл Данила. Старик приложил палец к губам, но Самсон и так понимал, что надо двигаться тише. В редакционных помещениях царила тишина, свет в коридоре притушен.
Конторщик побрел за стажером в буфетную, шепотом объясняя, что госпожа Май сегодня ужинает с господином Либидом, поэтому Самсона не зовет, а прислала кое-что съедобное. Оно на подносе под салфеткой. Правда, уже остыло.
Самсон слушал старика вполуха, вполне довольный тем, что его благодетель господин Либид отвлек начальницу от излишнего внимания к бедному квартиранту буфетной. Мелькнуло в глубине его сознания легкое сожаление о том, что он не побывает сегодня в гостиной, где хранится альбом с фотографией Эльзы в античном костюме, не посмотрит адрес фотоателье, в котором ему могут сообщить что-нибудь, что наведет его на след пропавшей жены. Но сожаление быстро улетучилось, вытесненное другими мыслями.
Самсон снял верхнюю одежду, сюртук, брюки, туфли и забрался под одеяло. Есть ему не хотелось. Он воззрился в потолок, перебирая пестрые впечатления своей недолгой столичной жизни. Столько событий, столько происшествий с ним в Казани не случалось и за год! Он обреченно вздохнул: выкроить время на поиски Эльзы совсем не удавалось. Да и письмо родителям так и не удосужился написать.
Вспоминая и размышляя, Самсон потерял счет времени.
Данила уже давно прикорнул на своем сундучке, как верный пес у дверей. Ни единого звука не доносилось и с половины госпожи Май. Либо Самсон не расслышал, как она провожала господина Либида после позднего ужина, либо тот ушел через черный ход.
Впрочем, господин Либид всегда умел исчезать бесследно, необъяснимым образом. Как тогда, в день приезда в столицу, на вокзале… Не его ли Ксения-Джульетта назвала Сатаной? И почему Ксения явно перебила Самсона, не дала ответить господину Горбатову? Почему употребила зловещее слово «Сатана»?.. Про Сатану вроде что-то было в одном из безыскусных посланий, пришедших в редакцию для Самсона. Неужели у маленькой девочки хватило духу сочинить и отослать любовное письмо? Но то письмо подписано – ваша А. Значит, не Ксения. Она скорее подписалась бы Джульетта, или Д. , раз уж шекспировская чепуха так забила детскую головку… Или… А если Ксения – иначе Аксинья?
От неожиданности Самсон сел на постели. Он смотрел невидящими глазами в пространство перед собой. Если его догадка верна, то откуда же девчонка узнала, что он квартирует в редакции журнала?
Хотя Данила, не жалея дров, протопил печи на ночь, все-таки под одеялом было теплее. Обняв голые плечи, Самсон протопал босиком к подносу с остывшим ужином. Напряженная умственная деятельность, лишившая его сна, возбудила волчий аппетит. Он механически сжевал все, что лежало на подносе, и нырнул под одеяло… Проклятая бессонница! В голове юноши проносились яркие картины, и среди разномастных впечатлений столичной жизни перед его мысленным взором назойливо мельтешила дважды виденная им вывеска: один раз во время странствий по городу с Фалалеем, второй…
Когда за окном раздался гнусный звук дворничьего скребка, Самсон встал, зажег свет и достал из внутреннего кармана сюртука подаренную Джульеттой-Ксенией фотографическую карточку синьорины Леньяни. Чем дольше он вглядывался в портрет таинственной балерины, тем более ее лицо казалось ему знакомым.
Он оделся, посетил умывальную, долго держал голову под ледяной струей. Потом вернулся в буфетную, отыскал лист бумаги, взял ручку – теперь он твердо знал, о чем будет писать для следующего номера журнала «Флирт». Наступал четверг, а в пятницу утром материал обязательно надо сдать госпоже Май.
Не один лист бумаги испортил Самсон, а все еще не переступил первую страницу… Он слышал за дверью осторожные шаги Данилы, покашливания и легкие постукивания молотком. Тюкая шваброй, прислуга убирала полы. Вскоре в дверь просунул голову Данила с требованием отправиться завтракать на половину госпожи Май. Самсон повиновался.
Госпожа Май, ласковее и мягче, чем обычно, пыталась вовлечь юношу в разговор, но поняла, что ее старания бесполезны. Она отпустила юношу с миром, ибо весь вид его свидетельствовал, что он в лихорадочном состоянии, бессмысленный его взгляд был обращен куда-то внутрь, – начинающий журналист обдумывал рождающийся в голове текст.
Вернувшись в буфетную, Самсон устремился к бумаге и карандашу… Весь день писал и почти не ел. Опытная госпожа Май не мешала творческому процессу и послала стажеру ужин в буфетную. Только к полуночи Самсон поставил в своем творении последнюю точку.
Обессиленный, он упал, не раздеваясь, на ложе и мгновенно погрузился в сон.
Очнулся он только в пятницу утром – и довольно поздно. От немилосердных тычков Данилы, который бурчал, что завтрак остыл и скоро редакционный сбор по номеру.
Приведя себя в порядок, Самсон ужаснулся: а где же его труд? Хитрый Данила подмигнул ему и сообщил, что материал за завтраком уже читала госпожа Май. И осталась довольна. А завтракала она с самим господином Арцыбашевым!
От сердца Самсона отлегло.
Юноша покинул свое убежище и едва ли не сразу столкнулся с Фалалеем.
– Ну, брат, ты и дрыхнуть, – хохотнул фельетонист, – я уж пытался нос сунуть к графинчику, да Данила меня шуганул. Завел ты себе Цербера… Ты статью написал?
– Написал, – ответил Самсон, стоя в дверях и наблюдая, как Фалалей ловко достает потаенный графинчик и наливает в рюмку живительный напиток. – Вчера весь день корпел. А ты?
– Я тоже вчера строчил. Не знал уж, что и выдумать о злодейке Бетси. – Фалалей ухмыльнулся. – Ольга Леонардовна связала меня по рукам и ногам. Сам слышал, о князе Темняеве писать мне запретила. Но я все-таки его туда ввернул… Ты про пирожные не забыл?
– Про какие пирожные?
– Вижу, брат, не выполнил ты своих обязательств перед клиентом. Попробуй все-таки вставить пару слов, чтоб кондитерщика ублажить. Ему же реклама нужна, как ты не понимаешь. И кредит тебе будет открыт всегда.
– Эх, забыл, – Самсон почесал затылок, – не до пирожных было. Хотя, постараюсь еще словцо втиснуть.
– Давай! – взбодрившийся Фалалей хлопнул друга по плечу. – Пойдем, там уже все в сборе!
Молодые люди вошли в сотрудницкую. За большим столом, вновь установленным у окна, на своем обычном месте сидел Антон Треклесов. Он беседовал с Мурычем, тот при виде Самсона приветственно поднял руку, но не встал. Возле другого окна Сыромясов перелистывал журнал парижских мод, давая пояснения Але, которая выглядела свежее, чем обычно. Особенно был ей к лицу ажурный белоснежный воротничок, пришитый к стоечке и обнимающий шею. На подоконнике примостился Платонов, черкая на колене грязный, недоделанный, как обычно, перевод. Два разбитых венских стула валялись в углу, прикрытые скатеркой. Театральный обозреватель сидел на стуле у печки, здесь, правда, в кресле, в прошлый раз размещался господин Либид. Сам Эдмунд отсутствовал.
Из соседнего смежного закутка несся торопливый стук печатной машинки.
– Всегда все в последний момент, – проворчал Треклесов, указывая Самсону и Фалалею на уцелевшие стулья. – Лиркин мог бы еще вчера свой шедевр напечатать. С голоса диктует. Гений…
– Вчера Ася занималась другими срочными материалами, – защитил девушку Мурыч, – мой очерк печатала, Астростеллу да еще эту, «Энциклопедию девушки»…
Самсон сел поближе к Мурычу.
– Хотите свежий анекдот? – возвестил громогласно Фалалей. – Только вчера услышал. Два приятеля, один зовет другого в бордель. Тот возражает: «Я женат». – «Помилуй, – удивляется другой, – разве ты не можешь отобедать в ресторане потому только, что у тебя дома есть кухня?»
Мужчины засмеялись. Аля презрительно фыркнула, демонстрируя нетерпимость к пошлости.
– Господин Мурин, – Самсон склонился к уху репортера, – прошу вас об одолжении. Ваш друг господин Горбатов сказал мне, что у него в сейфе хранится пистолет.
– Знаю, – шепотом ответил Мурыч, глядя на дурачащегося Фалалея.
– Так позавчера его племянница Ксения призналась мне, что тайник обнаружила.
– Понял, – Мурыч кивнул, – сообщу, по-дружески рекомендую перепрятать. Оружие надо держать от детей подальше.
Стажер вздохнул. Вторые сутки он трясся от страха, что его Джульетта стащит пистолет и в кого-нибудь пульнет. Слава Богу, девочка не зачислила в злодеи Синеокова. Пожалуй, именно театральный обозреватель во время своего визита к госпоже Горбатовой и проболтался о том, что Самсон служит в редакции, а если Ксения подслушивала, то и сообразила послать любовное письмецо на редакционный адрес…
– Прошу тишины! – госпожа Май, возникнув на пороге сотрудницкой, властно захлопала в ладоши. – Все в сборе?
– Господин Либид отсутствует, – мрачно сообщил Мурыч и встал со стула, освобождая его для начальницы.
Госпожа Май, в строгом английском костюме брусничного цвета с искрой, подтянутая, свежая, с чудной эмалированной брошью на высокой стойке крепдешиновой блузы, держала в руках пачку исписанных листов. Она повелительно кивнула на Асин закуток, где вовсю стрекотала машинка, – и Фалалей молниеносно метнулся туда. Через миг пунцовые Ася и Лиркин, не смея пренебречь зовом госпожи Май, выскочили в сотрудницкую.
Ольга Леонардовна уселась на стул и обвела суровым взором своих сотрудников.
– Я рада видеть весь наш дружный коллектив в сборе. У господина Либида сегодня выходной.
Журналисты многозначительно переглянулись.
– А где же его сенсационный материал? – Синеоков вызывающе вскинул голову. – Он обещал бомбу в номер.
– Обещал, но не в этот. Не все ведь так сообразительны, как вы, господин Синеоков, – в мягком голосе госпожи Май прозвучал какой-то неясный намек.
Синеоков ухмыльнулся.
– Итак, займемся формированием номера. Господин Треклесов, начинайте, – распорядилась редакторша.
Антон Викторович, время от времени косясь на заскучавших журналистов, принялся перечислять материалы номера: рекламные объявления, брачные сообщения, репертуар театров и синема, программы выставок, репродукции Бакста, интервью с психографологом, где есть анализ почерков Куприна и Леонида Андреева…
– Отлично, – госпожа Май милостива кивнула. – Теперь перейдем к творческой части. Материалы для постоянных рубрик: «Гороскоп Астростеллы», «Моды сезона», «Энциклопедия девушки», комментарий архимандрита Августина «Брак и Бог», подборка анекдотов – готовы. Теперь о главном. Иван Федорович, господин Платонов, вы сдаете материал в номер?
Платонов соскочил с подоконника, и сапоги его противно скрипнули.
– Разумеется, госпожа Май. Дошлифовываю, последние штрихи вношу.
Госпожа Май повернула царственную голову к Лиркину:
– Я так понимаю, Леонид Леонидович, что статья о музыке Скрябина завершена?
– Она у меня в голове целиком выстроилась! – буркнул Лиркин.
Ольга Леонардовна отвернулась от музыкального обозревателя и воззрилась на Мурыча:
– Ваш материал, Гаврила Кузьмич, я прочла. Даже не знаю, что вам сказать. Претензий у меня нет. Но душа не лежит – слишком приземлено. Мускулы телефона, нервы телефона, винтики, зажимы, провода… Разве после таких серьезных статей девушки пойдут работать на телефонную станцию?
– А я не уверен, что им надо там работать. – Мурыч сверкнул глазами. – Не женское занятие. На психику действует тлетворно. Легко ли высидеть шесть часов не вставая? Да еще напряженно слушать, отвечать, следить за лампочками, работать руками. Угнетает.
– Это я и без вас знаю, – возразила, не повышая голоса, госпожа Май. – Но зачем же огорчать наших читательниц? Они должны получать приятные эмоции от чтения «Флирта».
– Я старался побольше внимания уделить любовным мечтаниям моей героини, – оправдался Мурыч.
– Очень хорошо, – поощрила сотрудника госпожа Май. – В следующий раз делайте ставку на свое воображение, а не на докучные факты.
– Попробую, – согласился Мурыч, – я всегда стремился дорасти до уровня журнала «Флирт».
Госпожа Май пристально взглянула на сотрудника, явно заподозрив его в неискренности или еще хуже – в издевательстве.
– Поучитесь у господина Синеокова, – она обратила взор на театрального обозревателя. – Выражаю вам свое восхищение, Модест Терентьич. Вы в очередной раз продемонстрировали свой высочайший профессионализм. Я велела господину Треклесову выписать вам премию.
– А что он такого написал необыкновенного? – выкрикнул Фалалей.
– Если б вы, Фалалей Аверьяныч, были более внимательны к своим коллегам, вы бы не спрашивали. А вы все порхаете по жизни и бросаете в беде своих друзей.
– Не возводите на меня напраслину, – Фалалей обиделся, – я всю неделю, как проклятый, воспитывал нашего стажера. И такая благодарность?
– Да уж, воспитали, – Ольга Леонардовна недовольно нахмурилась, – оставили в лапах полиции и не подумали спасти.
– Вы шутите. – Фалалей бросил короткий недоумевающий взгляд на Самсона. Убедившись, что на лице стажера нет никакой обиды, он засмеялся. – У меня есть на эту тему анекдот…
– Довольно. Хватит паясничать, – отрезала госпожа Май. – Объясняю вам, почему я премирую господина Синеокова. Он выполнил мое срочное задание. Причем блистательно. Бросился по адресу, где якобы проживала сестра легендарной синьорины Леньяни. Вы ведь знаете, интерес к этой звезде балета прошлого века вспыхнул с исключительной силой – в связи с новой постановкой «Спящей красавицы» в Мариинке. Так вот. Господин Синеоков оперативно выяснил, что так называемая сестра – самозванка, и нимало не смутившись, он живописал ситуацию в превосходном очерке «Особенности персидского брака».
– А при чем здесь Персия? – выкрикнул завистливо Лиркин.
– Обращаю ваше внимание, господа, на журналистское мастерство Модеста Терентьича. Он начал издалека, изложил особенности персидских представлений о любви и супружеской жизни. Это экзотично и читательницам всегда интересно. Перейдя к своему приключению, изыскал в самозванке, в ее внешности нечто персидское: она встретила его в прозрачных шальварах. А когда вывел авантюристку на чистую воду – она не знала что такое «entrechat» и оказалась заурядной вдовой полкового лекаря-пропойцы, – то вернулся к размышлениям о нравах персиян. Не перенять ли нам нечто полезное с Востока? Тем более что Запад уже это делает: босые персидские танцовщицы стали эталоном для нового слова американского балета, с которым приехала в Россию Айседора Дункан. Вы поняли, господин Мурин, как надо работать с воображением?
– Я все законспектировал и возьму на вооружение. – Мурыч оторвался от блокнота и уставился на госпожу Май с самой серьезной миной.
– Отлично, – перевела дух госпожа Май. – Теперь перейдем к господину Черепанову. Он представил фельетон, может быть, не самый лучший в своей жизни, но и не самый худший. Это объяснимо. Я сама виновата, чго загрузила Фалалея Аверьяныча заботами о воспитании нашего стажера. Тем не менее, даже в столь стесненных обстоятельствах господин Черепанов смог создать текст, в котором так и сверкают брильянты слога. Его фельетон называется «Вот до чего доводит флирт». Название устрашающее – и я еще размышляю, не заменить ли его? В основу фельетона положен факт реальной жизни современной аристократии. Некто князь Т., благоразумно скрытый за инициалом, даже в парализованном виде не мог отказаться от утех сладострастия. Изменял жене, беззубой полуслепой аристократке. Изобретательность изменника не знала пределов. Его бывшая содержанка-аптекарша порекомендовала старику массажистку, некую Пьерину Л. Под предлогом оказания медицинской помощи эта Пьерина под именем Бетси проникала в княжеский дом, а в качестве вознаграждения за интимные услуги требовала от любострастного старика кондитерские изделия. Бедная княгинюшка заказывала в кондитерской Цветкова, на Владимирском, 4, превосходные эклеры, бисквиты, петишу и миндальные пирожные. По ним-то, по миндальным, впоследствии и обнаружили аферистку – ведь княгинюшке-то сласти с орехами были не по зубам. Однако возмездие было не за горами. Мошенница забеременела, и ее, по наущению княгини, убил собственный брат. Похоронили аферистку на Куликовом поле, вместе с бродячими собаками.
– А по-моему, это откровенная галиматья, – буркнул Сыромясов. – И одежде героев не посвящено ни строки.
– При чем здесь одежда? – возразила госпожа Май. – Вы мыслите слишком узко. А господин Черепанов правильно сделал, что использовал вспыхнувший в обществе интерес к легендарной балерине. И написано изящно, и не придраться. Можно подумать, что Пьерина все это время жила среди нас, бедная, нуждающаяся – и бесславно погибшая из-за корысти и продажной любви. Предчувствую, что этот номер журнала наши читательницы будут рвать друг у друга из рук. Антон Викторович, как вы думаете, не увеличить ли тираж?
Треклесов, не ожидавший такого поворота, растерянно молчал.
– Кроме того, как я вам и говорила в понедельник, – продолжила госпожа Май, – я сама посетила Мариинский театр и видела новую звезду. Она не тянет на главную партию в «Спящей». Заявляю это ответственно. Отчет мною написан. В нем – сравнительный анализ мастерства легендарной Леньяни и Анны Павловой. Павлова воздушна, романтична, ее заразила своими импровизациям Айседора Дункан. А в «Спящей» музыка требует жесткого, статичного идеала красоты. Как у Кшесинской. Единственной достойной соперницы Леньяни.
– А не слишком ли это… смело, – подала голос Аля, – ведь если мы рассердим администрацию театра, нам контрамарки перестанут присылать.
– Не беспокойтесь, милочка, – утешила госпожа Май. – Это ведь не афронт какой-нибудь… Я обобщила уже высказанные газетные суждения – журналистское сообщество единодушно. Постановка не удалась. Надо балерину менять.
– Понятно, – смутилась Аля, – если уж журналистское сообщество единодушно. Тогда это демократично… В общем, надо только проследить, чтобы права бедняжки были защищены профсоюзом. ..
– А я слышал, что журналистское единодушие куплено Кшесинской, – сказал Мурыч.
– Не отвлекайте меня своими домыслами и сплетнями от существа вопроса! – оборвала фельетониста госпожа Май. – Итак, перехожу к главному. Собрав представленные мне материалы, я убедилась, что большинство из них так или иначе связано с именем безвременно погибшей гениальной балерины Пьерины Леньяни. Даже дон Мигель не забыл вставить в свой обзор отсылки к модам двенадцатилетнеи давности и живописать маскарадный костюм балерины, который был на ней, когда перед нею предстал зловещий шутник на костыле… Но я не сказала еще о материале нашего юного стажера. Самсон Васильевич, действительно человек одаренный. Он написал нечто среднее между святочной историей и детективом. Сам Михаил Петрович Арцыбашев, я с ним сегодня завтракала, похвалил юного автора за умение из презренной прозы жизни извлекать поэзию вымысла. Стиль слегка хромает, но со временем выправим. Поздравляю вас, Самсон Васильевич. Материал в номер ставим. По себе знаю, что написанное накануне, утром хочется кое-где подправить. Нет ли у вас такого желания?
– Да, да. – Самсон едва ли не поперхнулся от волнения, он не ожидал такого триумфа. – Там еще все очень сыро… И перед заключительной фразой не хватает одной строки. Можно, я ее впишу?
– Разумеется, дружок, впишите. И подумайте, не заменить ли инициалы вашего героя-злодея? Я конечно, понимаю, что вы дали разгуляться своему воображению, а людей в столице еще знаете немного… Впрочем, я не настаиваю, я и так уже заменила инициалы вашей героини Л. П. на П. Л. – Госпожа Май мило улыбнулась. – Можем посоветоваться с коллегами. Если останется время, прочтем ваш материал вслух. Я назвала его «Балет и Сатана».
– Да, да, нам очень интересно, – воскликнули едва ли не одновременно Аля и Ася.
– Молодец! – Фалалей хлопнул по плечу стажера и яростно зашептал: – Пойдем в буфетную, там водочка осталась. Отметим твой успех. Я тоже к нему причастен.
– Конечно, выпьем, – согласился оглушенный похвалами Самсон.
Счастливый дебютант уже не слушал заключительных наставлений и рекомендаций госпожи Май. Она еще говорила что-то о фотографиях, колонтитулах и виньетках, о пропавших клише, кеглях и лишних строчках, но все это Самсона уже не касалось.
Он понял, что с честью справился с испытанием. Однако именно в этот момент триумфа он ясно осознал, как он одинок и невежествен.
«Надо срочно найти мою дорогую Эльзу, – подумал он. – И надо срочно записаться в библиотеку».
Впрочем, через мгновение он уже потерял уверенность, что избрал правильную последовательность действий.
«Может быть, сначала записаться в библиотеку, а потом уже искать Эльзу? »
Глава 23
БАЛЕТ И САТАНА
Из рубрики «Преступление по страсти»
Когда-то давным давно, еще в прошлом столетии, жила-была милая девочка Наташа. Она росла в хорошей семье и с детства училась музыке и танцам. К пятнадцати годам она была так хороша, что все окрестные гимназисты старших классов мечтали назвать ее своей невестой. Но она отдала свое сердце другому – счастливцем стал студент юридического факультета Петербургского университета, волоокий красавец Э.Л.
Он приехал на летние вакации погостить к другу в тихий провинциальный город. Теплыми душистыми вечерами гулял он с Наташей по-над сибирской рекой и рассказывал ей множество интересных вещей.
Теперь-то даже младшие гимназистки знают, что человек – существо сложное. Он не принадлежит ни себе, ни Богу. А тогда это было настоящим открытием, сделавшим переворот в умах. С каким восторгом слушала милая Наташа воодушевленные рассказы Э.Л. о сложной архитектуре человеческого существа…
Она ведь ранее не знала, что человек состоит как бы из трех уровней. Верхний, его мы называем сознанием, – это наш бедный слабосильный рассудок, которым мы ничего понять не можем и который плохой подсказчик. Средний – это наши биологические инстинкты, жажда, голод, продление рода, то, что мы исполняем рутинно и автоматически. Но третий уровень, который можно сравнить с самым мрачным подвалом, – это наше подсознание. Темная мрачная бездна, где заключены древние стихии. Иногда они прорываются наружу – и тогда человек проявляет свою подлинную сущность. Безумствует, творит непоправимое. Впрочем, это и есть подлинное счастье. Если, конечно, не мешать этим стихиям и дать им свободно изливаться. ..
Неотразимый студент уехал в столицу и оставил Наташу в непреходящей тоске.
Она написала будущему юристу письмо – он вежливо ответил. Фразу его о том, что будет рад видеть ее в Петербурге, она приняла за приглашение.
Бросила Наташа дом родительский, дала волю проснувшейся в ней древней стихии и отправилась в столицу.
Встретил ее волоокий студент и отвел в хореографическое училище. И все три года, пока девушка училась искусству танца, навещал ее и одаривал конфетами и сластями. Наташа была счастлива. У нее действительно оказался талант – после окончания училища взяли ее в труппу лучшего столичного театра. А еще спустя два года ей стали поручать главные партии. Она избрала себе сценический псевдоним. Назовем ее П.Л.
Театральная общественность Петербурга Наташу боготворила. Газетные и журнальные рецензенты осыпали ее изысканными титулами и эпитетами в превосходных степенях. Многие из них были ее тайными воздыхателями. Особенно страстно был влюблен в новую звезду юный М.С.
Благодаря милому нраву и популярности, Наташе открылись все прелести столичной жизни – и ее возлюбленный Э. Л. был всегда рядом с ней. Надо ли говорить, что наступил момент, когда оба не смогли совладать с взаимной страстью и ступили на путь греха?
Однако любовник, ставший к тому времени юристом, быстро охладел к балерине. А когда узнал, что она зачала, совсем огорчился. Он не знал, как избавиться от своей подруги, потому что не планировал вступать в такой невыгодный для него и бесперспективный брак.
Однажды на маскараде, куда Наташа была приглашена, чтобы быть в роли цветочницы, продающей цветы гостям, он решил добиться ненависти своей возлюбленной – так ему казалось легче от нее избавиться. И нарядился подлый любовник инвалидом – ногу забинтовал, оперся на костыль. И предстал перед несчастной с сатанинским смехом.
Расстроилась бедная Наташа. Она все поняла. Два дня думала и решилась освободить своего неверного любовника от всяких обязательств. Заплатила своей горничной Лизавете, чтобы та положила на берегу Невы ее одежду и распространила слух о безвременной гибели известной балерины.
А сама Наташа скрылась в дальний монастырь на краю света. Там она и родила ребенка. Монахини взяли девочку на воспитание. А Наташа уехала на Урал, где было сильно местное земство и открывалось множество школ для одаренных детей. Несколько лет Наташа увлеченно занималась педагогикой – обучала девочек французскому, а также танцам и этикету. Слава о ее милом нраве распространилась по губернии – и у Наташи не оставалось времени для личной жизни. Ведь местное купечество, стараясь заполучить блистательного педагога для своих отпрысков, все повышало и повышало гонорар за частные уроки…
Но Бог был на ее стороне – на одном из благотворительных рождественских вечеров, который давал уральский малахитовый магнат, увидел Наташу губернский туз уважаемого ведомства и потерял голову. Это был достойнейший человек, любимый ближними и ценимый начальством. Он предложил Наташе руку и сердце.
Наташа, на сердце которой уже затянулись раны, нанесенные бесчувственным юристом Э.Л. , заплакала. Она сказала, что не может составить счастье такого достойного человека, – она обречена работать, работать и работать, чтобы прокормить и воспитать маленькую племянницу, оставшуюся сиротой после смерти сестры…
Вы уже поняли, дорогие наши читательницы, что бедная Наташа не решилась признаться своему жениху, что она навеки связана с плодом своей преступной девичьей страсти – дочерью А.
Но претендент на Наташину руку и сердце был человек прогрессивный, и он, побледнев, бросился к ее ногам.
– Я не мыслю своей жизни без вас, дорогая Наташа, – воскликнул со страстью он. – А бедную сиротку мы заберем к себе и воспитаем общими усилиями.
Так Наташа пошла под венец – и следующие годы ее жизни были самыми счастливыми. Единственное, что ее огорчало, – это то, что ее родная дочь называла ее тетей – «ма тант Натали». Но огорчение было не тяжким – ребенок был с матерью, рос у нее на глазах, и всегда можно было его обнять и поцеловать.
Муж Наташи, человек редкостных душевных качеств, вскоре был замечен столичным начальством и переведен на службу в Петербург.
Долго не решалась Наташа ехать вслед за супругом, все казалось ей, что забытый ужас девичьей трагедии вновь охватит ее душу. Но еще больше боялась она встретить в столице волоокого соблазнителя – страшилась того, что ее супруг и благодетель померкнет рядом с первой безумной любовью.
И она его действительно встретила, но не в столице, а еще в поезде. Он проходил мимо полуоткрытого купе и безразличным взором скользнул по ней. Хорошо, что лицо ее было скрыто вуалью и в купе царил полумрак!
Наташа чувствовала, как вспыхнуло ее лицо, – но не от волнения, а от стыда. Этот пошлый лощеный господин, оплывший в талии и слегка потерявший в рыжеватой шевелюре, ныне выглядел как заурядный хлыщ, шулер и мошенник. И даже волоокий взор его не был таким уже неотразимым. Неужели она могла такого любить?
По счастью, более своего бывшего соблазнителя она не видела. Муж встретил ее и девочку на перроне. Усадил в коляску. Счастливое семейство наконец соединилось.
Но здесь наших героев подстерегала еще одна беда. Человек, который метил на место, доставшееся Наташиному супругу, за полгода впал в такое пьянство от отчаяния, что его жена решила убить провинциального соперника. Отправилась на вокзал и затерявшись в сутолоке, выстрелила в мужа Наташи. Стрелком преступница была неважным – и промахнулась. Ее жертвой стал извозчик, упавший замертво и погибший совершенно безвинно.
К месту происшествия сбежался народ, среди случайных зевак был и давний поклонник Наташи, теперь уже мэтр столичной прессы М.С. Он сразу узнал свою бывшую возлюбленную! Он никогда ее не забывал! Для него с момента исчезновения балерины П.Л. все женщины перестали существовать. Говорят, несчастный стал жертвой однополой любви.
Потрясенный до глубины души внезапной встречей с возлюбленной, которую считал мертвой, М. С. вскоре проник в ее дом, убедившись, что супруг Наташи отбыл из дому.
Наташа приняла его в гостиной. Они предались общим воспоминаниям. Наташа плакала о своей погубленной юности и жаловалась, что свою дочь должна называть племянницей. Плакал и мэтр М.С., что из-за этого негодяя Э.Л. он сломал свою жизнь. А ведь и у него могли быть дети.
Бывший поклонник исчезнувшей балерины поклялся убить негодяя.
Наташа просила его этого не делать.
Оба думали, что свидетелей их разговора нет. Однако за дверью таилась маленькая девочка, которая все слышала. Она долго плакала, жалея маму и саму себя…
В тот же вечер бывший поклонник балерины встретил негодяя в ресторане. У него не было с собой никакого оружия. Кроме шприца, которым он пользовался для введения в вену морфия. Мститель вогнал иголку в апельсин… Но иголка только поранила горло хлыща, и он остался жив.
Но о мщении думал не только бывший поклонник. О мщении размышляла и дочь Наташи. Она обыскала квартиру и нашла в сейфе пистолет.
Долгие часы просидела девочка, размышляя о том, как бы увидеть обидчика матери – своего отца, не пожелавшего ее знать. Ведь ей негде было встретить его!
Но, видимо, желание ее было настолько велико, что госпожа Случайность будто специально подстроила их встречу.
В темное время суток, когда Наташа с дочерью возвращалась от врача, который принимал в Академии пациентов с мигренью, девочка увидела из экипажа того, кому по своему неведению протянула в поезде последнюю свою конфету – так ей понравился тогда их попутчик! Господин Э.Л. входил в мужской салон красоты…
Экипаж свернул за угол и остановился у парадной двери. Девочка поднялась с матерью в квартиру. Она была чрезвычайно заботлива. Сказав, чтобы «ма тант Натали» прилегла, а она побежит на кухню дать распоряжения кухарке, маленькая мстительница отправилась к сейфу, достала пистолет и, спрятав его в карман, побежала на кухню. Она еще не знала, что будет делать, но твердо знала, что выйти через парадный ход ей нельзя.
На ее удачу кухарки на кухне не было – видимо, та прикладывалась в своем чуланчике к бутылке. В печи стояли еще не готовые меренги.
Девочка хладнокровно надела ватное пальто кухарки, накинула на голову ее платок, сунула ноги в валенки с галошами. Затем тихо открыла дверь на черную лестницу и опрометью бросилась вниз.
Она выбежала во двор, свернула под арку и, добежав до стеклянной витрины салона, достала пистолет.
Когда раздался выстрел и к ногам ее посыпались осколки стекла, мстительница ужасно испугалась. Она бросилась бежать, свернула за угол, затем под арку и черной лестницей взбежала на свой этаж.
Сделав глубокий вздох, она тихо открыла дверь в кухню: кухарки по прежнему не было, а вот запах горелых меренг разносился по всей квартире. Сняв чужие вещи и расстроившись от потери чужой галоши, девочка тем не менее нашла в себе силы вернуть в сейф пистолет. Только потом она пришла в кухаркин закуток и стала будить пьяненькую прислугу…
Но все было напрасно. Господин Э.Л., казалось, обреченный погибнуть от пули и перестать омрачать своим присутствием белый свет, и на этот раз чудом спасся. Вернее, он исчез, испарился, – и прибывшая на место происшествия полиция не обнаружила никаких следов негодяя. Вместо него в салоне оказался важный государ ственный муж, уверенный в том, что враждебные его партии силы организовали на него покушение.
Дочь Наташи в ту ночь не спала – она молилась о спасении своей души. Молилась она и в тот печальный день, когда в Спасо-Бочаринской церкви отпевали Лизавету, бывшую горничную балерины П.Л. Девочка вместе с матерью приехала в храм – о смерти несчастной узнали из газет.
Так что же, спросят возмущенные читательницы журнала «Флирт», негодяй так и вышел сухим из воды? Так и не был наказан?