– Я смотрю, во всех странах одно и то же, – хмуро проговорила Оксана.



Олег молча кивнул. В Америке государство уже расписалось, что не может защитить человека от мафии. Выступи на суде, и потом будешь всю жизнь прятаться. Новая биография, документы, даже внешность… И не дай Бог позвонить старому другу, на войне как на войне, тут же киллера подошлют.



Но у них система защиты свидетелей хоть по сути и жуткая, и ублюдочная, тем не менее существует. И работает. И спасает людей. А у нас?



А у нас – бандит, убийца, государственный преступник посягает на представителя власти, обещает жестоко отомстить за обиды и прилюдно даёт клятву на клинке. И у государства нет ни сил, ни желания, чтобы дать ему укорот.



– Ахъяд же за кордон вроде свалил, – сказала Оксана. – Чуть ли не в Саудовскую Аравию.



– Ага, а теперь, после амнистии, наверняка вернулся.



– Господи. – Оксана сжала кулаки. – Они бы Чикатило ещё амнистировали. Он же против Ахъяда в самом деле ангел небесный!



– Вот именно, – сплюнул сквозь зубы Олег. – Есть при нашей шкуре Фемиде деятель один. По фамилии Клюев. Ба-альшой специалист чёрных кобелей добела отмывать… Особенно тех, из нефтяного лобби. Они там в Минюсте все по этому профилю мастера, начиная с самого верха. Я тебе по секрету скажу: так вывернул дело, что Глебка перед Ахъядом почти извиняться ещё должен. Не хило?



Оксана угрюмо задумалась. Потом спросила:



– Альтернативные варианты просчитывали?



Олег кивнул:



– А как же… Пока глухо. Там такие бабки и такие связи, что поди подступись. Охраны чуть ли не взвод… А копья ломать и натравливать спецназ никто сейчас не будет. Политика, такую мать.



– Политика у нас одна: спасение утопающих – дело рук самих утопающих, – кивнула Оксана. – Мысли-то какие? На клинке ведь, говоришь, клялся?.



– Как говорили большевики, есть две программы – минимум и максимум. – Олег почесал затылок. – Конечно, лучший вариант – это разобраться с сукой Ахъядом. Раз и навсегда. Но, повторюсь, быстро это не получится. А потому пока будем действовать по минимуму…



– То есть Санька едет с тобой.



– Да.



Олег отбывал на днях служить в Питер. На генеральскую должность, и бумаги уже были подписаны наверху. Всё, скоро не будет на шестом этаже ни его, ни Людмилы, ни Санькиного лопоухого «жениха». Ровно наполовину уменьшится островок счастья, надежности и уюта…



Оксана очень хорошо знала, что Олег был к ней по-мужски неравнодушен. Да чего уж там, попросту втюхался с самой первой встречи, когда они с Глебкой выпутывались из сплющенных «Жигулей»… Кажется, он до сих пор думал, будто она ни о чём таком не догадывалась. Благо он всегда держался в рамках и вёл себя как очень близкий, но исключительно друг… В общем, показал себя человеком. Мужиком. А как же иначе-то? Глеб – друг, Людмила – жена, и как можно одним махом всё это разрушить?..



На улице было нехолодно, но уже ясно чувствовалась осень, деревья в скверике стояли в позолоте, ветер ворошил опавшую листву и порою покалывал явственными иголочками. Воздух полнился ожиданием первых заморозков.



– Эх, а за грибочками-то в этом году не придется, – вздохнул Олег.



– А я бы прямо сейчас туда рванула, – сказала Оксана, и Олег лучше многих знал, что это были не просто слова. Да и чествовали её сегодня не за штабную работу. – Вот где грибочков бы пособирать…



– И рванём, – улыбнулся Олег. – Может, посоветуем чего комиссии по амнистиям… Все будет хорошо…


Наливайко. На чужом хрену в рай…

Домой Наливайко отправился с обеда. А что? Терять ему здесь было уже нечего, кроме своих цепей. И можно не притворяться, будто он не знал, не ведал, что именно к этому всё и шло, последние полгода – уж точно. А то не замечал и не видел, как оно сплошь и рядом делается в науке. Когда заходит речь о раздаче фитилей за обнародование слишком безумных идей, начальство, как правило, предпочитает оставаться в сторонке. Либо, вот как сейчас, спешит забежать с наказующими розгами вперёд паровоза. Зато, если вдруг доходит до Нобелевской за те же безумства, начальство отправляется заказывать смокинги, а непосредственные разработчики тихо выпадают из наградной ведомости. А ты чего хотел, Василий Петрович?..

«Да ничего я уже не хочу, – мрачно размышлял Наливайко, глядя, как потрясённые сотрудники снимают с цепи боксёрскую грушу. – Не жалею, не зову и не плачу. Блин, хватит с меня…»

Действительно, душу почему-то не сводило спазмами обиды и боли, аннулированный завлаб ощущал только апатию и усталость. Когда он вдруг вообразил собственный портрет рядом с изображением Зильберкройца – седая борода веником, свирепый взгляд, кулачище вминается в латаный-перелатаный кожаный бок, – ему стало почти смешно.

«Ладно, хоть не тачку катать отправляют, как отца-основателя, а просто домой. И на том спасибо, родная страна…»

Автомобиль у Наливайко был самый что ни есть российский, без изысков и излишеств. Он ездил на «Уазике», да не на каком-нибудь там «Патриоте» (для обладания которым, по нашему скромному мнению, надо быть действительно выдающимся патриотом), а на самом что ни есть «козлике» защитно-болотного цвета. Причём экземпляр Василию Петровичу попался явно в исключение из правила, гласящего, что владельцу «УАЗа» следует для начала обзавестись собственной ремзоной. Бесхитростный железный работяга был способен пройти где угодно, да ещё и на семьдесят шестом, сдюживал, сколько в него ни нагрузи, и на дороге никому не резал глаз. Чай, не шестисотый «Мерс» колера «чёрная жемчужина»…

Впрочем, похоже, сегодня звёзды сошлись для Василия Петровича особенно неблагоприятно. Едва он успел вывернуть на Гражданский, как в хвост ему пристроилась «десятка» с мигалкой.

– Водитель «УАЗа», приказываю остановиться! – раскатилось над Кушелевкой. – Водитель «УАЗа»! Приказываю…

Делать нечего. Наливайко мигнул поворотником, ушёл вправо и послушно остановился. Вытащил права и страховку, опустил стекло и со спокойствием философа староэллинской закалки принялся ждать.

– Здравствуйте, – вскоре прозвучало снаружи. – Инспектор дэпээс обэ дэпээс гибэдэдэ гувэдэ, старший прапорщик Козодоев. Документы.

Гаишник был явно не из тех, которые бросают свою машину между пьяным «КамАЗом» и автобусом, перевозящим детей. Старший прапорщик Козодоев больше напоминал окарикатуренную фигурку с ларёчной витринки: в одной руке полосатый жезл, другая сложена чашечкой для взятки.

– Что же это вы мне на перекрёстке устроили, а? – найдя документы в полном порядке, осведомился он тоном, подразумевавшим как минимум аварию с тяжёлыми жертвами.

– На перекрёстке? – задумался Наливайко. – Повернул по зелёному, из разрешённого ряда. В повороте полосу не менял. Скорость… вот только сорок набрал. Что не так?

– Догадаетесь – половину штрафа долой, – великодушно пообещал Козодоев.

…Ах, милиция, милиция, которая нас теоретически бережёт!.. Да, наверное, есть где-то асы-сыскари, за идею выкорчевывающие всяческую нечисть, да, наверное, водятся где-то криминалисты-виртуозы, мастерски преследующие преступный элемент, да, мыслят в секретных институтах утончённые аналитики. Да, стоят в дождь и в слякоть на дорогах бессребреники, неподкупные стражи асфальта, наша помощь в трудной ситуации и заступа от опасного лихача. Ах, почему почти все они – где-то там, в идеале, на страницах книг, в перипетиях кино?.. Почему в реальной жизни мы их так редко встречаем? Почему у нас перед глазами большей частью корыстолюбцы, норовящие поглумиться над теми, кому они должны служить, кого должны защищать?..

– Если виноват, так штрафуйте, – сказал Наливайко. – А в угадайку мне с вами играть некогда.

– Выходите, – прозвучало в ответ.

Наливайко вышел, и старший прапорщик поманил свою жертву к выхлопной трубе.

– У вас задний номер не читается. Так машину эксплуатировать нельзя.

Следующей по сценарию должна была стать реплика водителя относительно цены вопроса, тем более что читался номер прекрасно, однако Наливайко сказал совсем другое:

– Слушай, сына, отпусти-ка ты меня… Я устал и жрать хочу. Потом в гараже подкрашу.

– Чего-чего? – обиделся Козодоев, понявший, что прямо сейчас ничего у него в кармане не зашуршит. – Что за фамильярности?

– Да просто у меня сын тоже прапорщик, – не смог сказать поганое слово «был» Наливайко. – И по годам…

Нет, сейчас Ванька был бы на двадцать лет старше и уж как пить дать с погонами полковника на плечах. Так и говорил: «Закончу эту мясорубку, батя, и в училище, решено. Это, батя, моё – земля и небо…» В какой земле теперь его тело, на каком небе – душа?..

– На жалость бьёте? – прищурился Козодоев. – Всё, приехали, хватит, снимайте номера.

– Надо тебе, сам и снимай! – ощерился Наливайко.

Плюнул, отвернулся и не стал смотреть, как страж дорог с готовностью вытаскивает ключ и сноровисто откручивает номера. Не в первый раз…

– Значит, так, – выпрямившись, подвёл итог Козодоев. – Вашу дальнейшую судьбу будет решать замкомбат. Приём завтра с шестнадцати тридцати, девятый кабинет.

Хмыкнул, дескать, не захотел по-хорошему, будет тебе по-плохому, отдал честь, залез в свою «десятку» и отчалил.

«Вот гад», – глянул ему вслед Наливайко, погладил по капоту верный «Уазик» и поехал домой.



Дома было хорошо.

Наливайко открыл дверь, и в колени ему тотчас уткнулся широченный лоб, а рука сама собой легла на косматый чёрный загривок. Куцый хвост возбуждённо вибрировал, кобелина урчал, пыхтел и постанывал от восторга. Как всегда, он загодя почувствовал приближение хозяина и встречал его у порога.

Когда есть дом и дома нас ждут – всё остальное тьфу, плюнуть и растереть. И «аннулирование» на работе, и дорожную неприятность. «Да зарасти оно лопухами, куплю билет и к Эндрю в гости поеду. А машина… Вон люди всю жизнь без машин живут, и ничего, как-то обходятся…»

В прихожей пахло знакомыми духами, а из кухни тянуло курочкой, запекаемой в тыкве.

– А, учёный муж пришёл, – приветствовала Тамара Павловна прокравшегося на запах супруга. – Тебе окрошки сейчас или Мотю своего подождёшь?

Для каждого из них это был второй брак. И… удивительно удачный. Он – огромный, патологически прямолинейный, и она – миниатюрная, гениально дипломатичная. Зря ли говорят, что противоположности притягиваются?

– Ох, мать, сегодня ж четверг, – хлопнул себя по лбу ладонью Наливайко. – Естественно, подожду. Только кваску хватану и Шерхана выведу, а то с утра, бедный, сидит…

Мотя, он же Матвей Иосифович Фраерман, был другом детства и одноклассником Наливайко. Так уж получилось, что после школы жизнь их не развела, а, наоборот, сблизила. С чего повелась традиция, никто из них теперь, наверное, припомнить бы не смог, но факт оставался фактом – Матвей Иосифович наведывался к Василию Петровичу еженедельно по четвергам, лет уже не менее десяти.

– Зачем они газируют квас? А автоматы с газировкой убрали. – Наливайко отпил, нахмурился, похлопал по холке Шерхана. – Ну давай, брат, тащи ошейник. Гулять!

– Что-то ты, Васенька, сегодня не в духе, – отложила кухонный нож Тамара Павловна. – Случилось чего, а, учёный муж?

Скрывать от неё что-либо было заведомо бесполезно, да Наливайко и не пытался.

– Во-первых, – сказал он, – официально я уже не учёный муж. Выгнали меня, Томочка. Чтобы не мешал двигать науку. А во-вторых, его благородие старший прапорщик Козодоев изволили снять номера с «УАЗа». За то, что я, старый пентюх, стольничка ему не поднёс…

– Ох, Васенька, жадина ты говядина… – Тамара Павловна тщательно, точно у себя в кабинете, вытерла руки и взялась за телефон. – Алло, Николай Фёдорович? Здравствуйте, это Тамара Павловна, как у вас дела? Что, почти получилось?.. Ну, поздравляю, надо продолжить курс… Нет, завтра, видимо, не получится, надо в ГАИ с мужем идти, а это, сами знаете, на целый день эпопея… Что? Да нет, номера сняли… Запомнил, старший прапорщик Козодоев… Правда? Нет, в самом деле? Большое спасибо, Николай Фёдорович… Значит, завтра в десять… Ну конечно, всё у нас получится. Спасибо, вам тоже… До свидания, супруге привет.

Тут надо сказать, что Тамара Павловна служила по медицинской части и считалась едва ли не лучшим в Питере специалистом по мужской состоятельности. То бишь держала в своих маленьких и чутких руках счастье, понимание, психологический комфорт и – не побоимся этих слов – основы государственности, права и политики. И, видит Бог, очень крепко держала…

«А ещё говорят, будто на чужом хрену в рай не въедешь…» – повеселел Наливайко.

Матрона и князь

На заводе было очень нехорошо. Вернее, очень нехорош был сам завод. С покосившимися воротами, неработающими цехами и впечатляющим пожарищем на месте склада горюче-смазочных материалов. Всё – старое, отработавшее, пережившее свой век. Такое добро и приватизировать-то страшно, разве только в качестве территории, на которой, расчистив её, можно заново отстроить нечто толковое. И первые ростки новой жизни, кажется, пробивались, причём инкубатором ей служили боксы ремзоны. Здесь жизнь просто кипела: с руганью звенела инструментом, двигала рихтовочными молотками, страшно шипела сжатым воздухом, резала и шила электросваркой металл. Лихо наяривали «болгарки», мерно постукивал компрессор, брызгали снопами искры, за версту воняло растворителем. Здесь автомобильные Айболиты в опрятных комбинезонах реанимировали и подлечивали железных коней. Шум, гам, суета, общение с назойливыми наездниками. И никто сразу внимания не обратил на подошедшую тётку. Баба как баба, не банкирша при «Лексусе», но и не сирота при собесовской «Оке». Поставить такую рядом с подержанным «Пассатом», и будет как раз. Однако уже через минуту один из кудесников, выглянувший подышать из красильни, отложил снятый респиратор и подошёл.

– Привет, Матрона, – сказал он. – Давненько не виделись.

– Здравствуй, Нахарар, – ответила баба как баба. – Да, давненько. В последнюю нашу встречу ты выглядел лучше. Колесница главнокомандующего была тебе как-то больше к лицу…

– Всё течёт, всё меняется, – улыбнулся кудесник. Вздохнул и повлёк собеседницу за угол. – Зачем ты пришла? Только не говори, что соскучилась.

На улице вовсю хозяйничало солнце, на крыше «Мерседеса», пригнанного на ремонт, расположился мохнатый серый кот. Угрюмо подняв лобастую башку, он прищурил на посторонних оранжевые глаза. Эти граждане ему активно не нравились.

– Врать не буду, скучала не слишком, – посмотрела на кота баба как баба. – А пришла я за нагубником. Потому что знаю, где находится флейта.

– О Боги! – стал серьёзен кудесник. – Так ты собираешься уйти?

– Так точно, – кивнула баба как баба. – Если хочешь, присоединяйся. Зеркало у меня.

Кот, давивший харю на крыше автомобиля, встал, вывернулся в зевке, сполз по стеклу на багажник и с достоинством удалился.

– Нет, Матрона, мне никак, – отказался кудесник. – У меня женщина без бонуса и сын от неё, а им, сама знаешь, дорога заказана. Сколько осталось, буду вместе с ними. Тем паче, что нагубник я отдал. Совсем недавно.

– Как это отдал? – не поверила баба. – Кому?

– Соседу по квартире, на прощание. – Кудесник улыбнулся. – Это очень хороший фигурант, к тому же с бонусом. Пусть ему повезёт в игре. И… – тут он строго посмотрел на бабу как бабу, – даже не пытайся. Помни, нагубник – дело добровольное. Как колхоз.

– Ну ясно. Хороший дом, добрая жена, что ещё нужно Нахарару, чтобы встретить старость, – погрустнела баба. – Но это же самоубийство, ты что, не понимаешь?

– Понимаю, – вновь улыбнулся кудесник. – Извини.

Судя по лицу и улыбке, он знал нечто такое, о чём Матроне оставалось только догадываться. Теоретически.

– Да ладно уж, – усмехнулась она. – Ты лучше сам-то…

Закончить мысль ей не дали, из недр бокса раздался зычный рык:

– Ара! Ара-джан! Греби сюда, дорогой! Ара. Иди, надо машин делать!

– Это меня, – оглянулся Нахарар, тяжело вздохнул, посмотрел на бабу как бабу. – Ну, Матрона, удачи, верного пути. Рад был напоследок увидеть тебя. Прощай.

И, не задерживаясь более, исчез за воротами бокса.

– Прощай, князь, – в спину ему шепнула баба. – Что ж, веселись напоследок…

Наливайко. Дежавю

Матвей Иосифович Фраерман прибыл, как всегда, точно по расписанию. И опять же как всегда – в пальто «от кутюр» плюс строгий костюм от Армани и при большом букете роз для Тамары Павловны. А ещё – с армянским коньяком умопомрачительной выдержки, спинкой осетра и килограммом икры, зернистой, чёрной, как антрацит. Чего-чего, а широты размаха у россиянина Фраермана было не отнять. Кстати, невзирая на фамилию, «фраером» по жизни он никогда не был. А был, сколько его Наливайко помнил, горем в еврейской семье. Рано начал курить, не хотел учиться, в драках бил первым и с левой, бегал по девицам и от милиции. А потом и вовсе двинул по скверной дорожке: занялся спекуляцией и фарцовкой. Естественно, сел, попал в хорошие лапы и оказался способным учеником. И тернистая блатная кривая привела его в итоге к воровскому венцу.

Вот такие друзья водились у некоторых аннулированных завлабов.

Фраерман был настоящий вор. То есть не какой-нибудь дешёвый уркаган, купивший (и такое бывает…) высокое звание вора, а человек, по сути дела отвергающий устройство этого мира и живущий по своим законам: понапрасну не лил кровь, не брал последнего, не обижал сирых и убогих, не имел никаких дел с государством. Политика, национальности, этническая суета для него в натуре не существовали, главным Фраерман считал основу человека, сущность, стержень, если хотите – его масть. С человеком – по-человечески, ну а пидор должен сидеть у параши… В общем, имя Моти Колымы было известно и в почёте, к его слову прислушивались «от Архары до Мурмары».

Впрочем, супругам Наливайко было известно, что в последние годы Мотя в своей профессиональной сфере выступал больше как консультант и к тому же начал уделять внимание легальному бизнесу, занялся торговлей антиквариатом.

– Тамаре Павловне привет… – раскланялся он с хозяйкой дома, поднёс розы, приложился к ручке и весело оскалил тридцать три фиксы. – Не дождёсси, ещё фунциклирует!.. – Бодро подмигнул, снял пальто, обнялся с Наливайко. – Светилу разума почтение. Как живешь-можешь, господин академик?

– Как живем, так и могём… – принял от него коньяк и икру Наливайко, понюхал осетрину, вздохнул. – Эх, Мотька, всё шикуешь, Бога гневишь.

Шерхан топтался здесь же, в тесной прихожей, ластился к старому другу.

«А ведь я это всё уже проходил, – подумал вдруг Василий Петрович. – Ну, то есть не совсем… Хотя…»

Двадцать лет назад он получил похоронку на сына. А буквально через месяц его жена, очень стойкая и далеко не старая женщина, поникла на пол прямо в бухгалтерии, обнаружив, что государство начало взимать с неё налог на бездетность.[107] Врачу «Скорой» осталось лишь констатировать смерть от инфаркта… Вот тогда-то Василий Петрович написал письмо в Центральный Комитет КПСС, выплеснув всё, что думал об афганской войне. Дошло ли его послание до ЦК, остаётся только гадать; конверты, адресованные «Москва, Кремль…», в каждом отделении почты выуживали из общего потока, чтобы передать… кому надо, тому и передавали. И неправда, будто этот кто-то их выкидывал не читая. Письмо Наливайко, во всяком случае, очень даже прочли! На партийном собрании Василия Петровича заклеймили позором, отобрали служебную «Волгу» и выгнали не только из сплоченных рядов, но и из кабинета начальника отдела в престижном НИИ. Все отвернулись от него тогда, все шарахались, начиная от сослуживцев и кончая роднёй. Все… кроме Мотьки Фраермана, урки, вора, рецидивиста по прозвищу Колыма. Эх…

– Божественно, – поделился Фраерман, выхлебав бадью окрошки, как он любил, вприкуску с салом. – А ведь если вдуматься, салат с квасом… Давай, академик, колись. Что у тебя произошло?

Пришлось, куда денешься, рассказывать по второму разу. Василий Петрович только дошёл до листка с переводом в руках у не знающего языков академика, когда Шерхан, разнежившийся в приятном человеческом обществе, внезапно вскочил и с глухим ворчанием метнулся в прихожую – только мелькнул чёрный с серебристым подпалом обрубок хвоста. Ещё через секунду раздался звонок в дверь.

– Я открою, – встала Тамара Павловна.

Гость и хозяин дома чокнулись, выпили, крякнули, помотали головами и дружно потянулись к лимону. Коньяк оказался и вправду армянским, на севанской воде.[108]

Лай в исполнении матёрого среднеазиата больше всего напоминал звук морского прибоя. Длинный хрипящий вдох – это откатывается назад разбившаяся в пену волна – и потом глухое грозное «Ух!» нового вала…

– Слышал я, – проговорил Фраерман, – будто озеро Севан осталось после Потопа. Ты что-нибудь об этом встречал?

Лай прекратился, в прихожей щёлкнул замок. «Ну что ты, маленький, ну не надо…» – раздался голос Тамары.

– Насчёт Потопа не знаю, а вот лимоном закусывать – это точно, брат, извращение, – разжевал корочку Наливайко. – Кислота обжигает вкусовые рецепторы. По правилам надо бы яблочком или шоколадом. Горьким. Ещё хорошо…

– Вася, – позвала из прихожей жена.

Шерхан никогда и ни на кого не кидался. Если он не хотел пускать в дом непонравившегося человека, он вставал в дверях, точно неприступная глыба, и не в компетенции Тамары Павловны было его сдвинуть оттуда. Шерхан полагал, что некоторые вопросы должны решать исключительно мужики, и, когда доходило до безопасности, подчинялся только хозяину.

Наливайко вышел в прихожую, посмотрел и понял, что коньяк был несомненно армянским, на севанской воде, а Севан совершенно точно остался после Потопа. На лестничной площадке стоял старший прапорщик Козодоев.

И улыбался ему, точно близкому другу, держа в руках его номера.

– Здравствуйте, Василий Петрович, – проговорил он доброжелательно и отнюдь не теряя достоинства. – Я тут подумал, зачем вам время терять… Вот они в полном порядке, подновлённые и в лаке защитном… Машинка ваша где припаркована?

– Машинка? – вышел из некоторого ступора Наливайко. – Моя? Внизу, у помойки…

– Вот и чудно, – кивнул Козодоев. – Сейчас привинчу, и езжайте себе с Богом. Счастливо.

Откозырял и потянулся было прикрыть квартирную дверь, но натолкнулся на взгляд Шерхана, отдёрнул руку, повернулся и пошёл по лестнице вниз.

– Ну и поц, – сделал вывод Фраерман. – Даже мне за державу обидно. Вор ворует, сыщик ловит, но такой мент знаете где должен носить нож? В спине…

Они вернулись за стол, и Тамара Павловна поставила на стол чугунок.

– Знаешь, не смешно, – взялся за курочку Наливайко. – Действительно обидно за державу. Ты-то сам с гаишниками как? Ладишь?

– А что ж с ними не ладить, – налил ещё по рюмочке Фраерман. – Тормознули, на «непроверяечку»[109] посмотрели, честь отдали – и всеобщий привет. Не февральские, понимают: уплочено… А курочка нынче, Тамара Павловна, дивно хороша. Это у вас что, французский рецепт?

В это время Шерхан опять взметнулся с пола и ринулся в прихожую уже не с ворчанием, а с откровенным рёвом.

– Что-то мы сегодня чертовски популярны… – слушая звонок, заметил Фраерман.

Тамара Павловна молча поднялась и пошла выяснять, кто же не даёт заслуженным людям спокойно перекусить. Василий Петрович секунду помедлил – и пошёл вслед за женой, уже предвидя, что сейчас она опять его позовёт. Под кровожадный рык Шерхана дверь отворилась…

Да, Севан совершенно точно остался после Потопа. А кроме того, на северном склоне горы Арарат покоятся останки Ковчега. На площадке опять стоял Козодоев. Что интересно – взволнованный и отчасти даже напуганный.

– Там, там, там, – махнул он рукой, глубоко вздохнул и посмотрел на Наливайко. – Там у вас… В машине…

«Труп, – мысленно продолжил Наливайко. Фантазия, подстёгнутая севанской водой, тут же понеслась вскачь: – Академика Ветрова. У меня в машине. С особой жестокостью… – И Василий Петрович неслышно хихикнул. – Честно, да я бы особо и отпираться не стал…»

Варенцова. Ретроспектива 4


«Ну, последний штрих. – Оксана посмотрела на часы и потянула из духовки пухлый чернично-яблочный пирог. – Ай ты молодец! Не подгорел…»



Плов, салат и клюквенный, как любила Сашка, морс были уже готовы. Торжественная – эх, век бы её не видать! – отвальная грозила скоро начаться.



И в это время зазвонил телефон.



– Оксана, возьми, пожалуйста, – взмолился из комнаты Глеб. – Мы тут на шкафу…



Собственно, изначально папа с дочкой полезли туда извлекать запаркованный было на зиму Санькин-Васькин общий велосипед. Естественно, что-то незапланированно сдвинули, Глеб потребовал пылесос… и простое вроде мероприятие обернулось почти генеральной уборкой.



– Сейчас. – Оксана выскочила в прихожую и схватила трубку.



– Слушай, заскочи на секундочку? – услышала она всполошённый голос Людмилы. – Только прямо сейчас! Вопрос жизни и смерти!



Если честно, Оксана про себя удивилась… Всего час назад, оставив тесто пухнуть на грелке, Оксана забежала наверх, и на тот момент никаких смысложизненных вопросов у подруги не возникало. Людка тихо собирала последние вещички и морально готовилась этапировать в Питер Шурку и Ваську. Что до Олега, он был уже там – возился с контейнером, готовил жильё, ждал…



«У всех нервы по-разному проявляются, – поднимаясь на лифте, рассудила Оксана. – Может, лыжный костюм в чемодан не влезает? Так у нас можно оставить… – И перепугалась: – Или у Васьки живот расстроился? А я всего наготовила…»



На звонок в дверь что-то долго никто не отзывался: вот тебе и вопрос жизни и смерти. Наконец замок щёлкнул, и на пороге показалась Людмила. Рукава у неё были засучены по локоть, в коридоре на линолеуме просматривалось болото.



– Оксана? – удивилась она. – А что, уже идти?



– Погоди, – изумлённо свела брови Оксана. – Так ты мне что, не звонила?



– Н-нет, – в свою очередь опешила Люда. – Может, кто-то номером ошибся? Ну, голос похожий… Вот у меня было однажды…



Она не договорила – дом вздрогнул. Громом проехало по ушам, шатнулся под ногами пол, выскочил из кухни перепуганный Васька… Оксана уже летела вниз по лестнице – пешком, какой к бесу лифт, – прыгая через пять ступенек зараз…



Ей навстречу стремительно разрасталось облако едкого, зловонного чада. Прикрыв локтем глаза, Оксана ринулась сквозь эту тучу… и остановилась, будто налетев на стену. Её дома больше не было. Там, где полагалось быть двери в квартиру, ревел огнедышащий вулкан. А внутри, в недрах плотного, как лава, огня, уходили прямо в рай её Шурка и Глеб…



Ей даже привиделись какие-то зыбкие тени, она подумала, что может ещё успеть до них дотянуться…



Сосед сверху, выскочивший на грохот, успел схватить Оксану поперёк тела. Нагнув голову и вытянув перед собой руки, она шла прямо туда, в пламя… к ним…



У соседа тоже скрутило волосы от страшного жара, но Оксану он оттащил. Она не утратила рассудка, не билась в истерике, даже не кричала страшным и пронзительным криком. Время для неё просто остановилось, всё потеряло смысл. И суета пожарных, и руки Людмилы, и какие-то там вопросы, и разговоры про «Шмель»… В душе разверзалась жуткая чернота, и не было ей заполнения…


Америка. Дети Гарлема

Какое начало, таким будет и продолжение. А началось всё с того, что хитрые голландцы купили у доверчивых индейцев за несколько безделушек остров Манхэттен и основали колонию Новый Амстердам. Затем явились злые англичане, турнули хитрых голландцев и перекрестили Новый Амстердам по-своему, по-простому – в Нью-Йорк. Привезли рабов и стали расселять их на окраине города, в деревне Новый Гарлем, названной так ещё голландцами в честь столицы тюльпанов. Ну а дальше – пошло-поехало по накатанной колее. Смышлёные негры быстро сориентировались и показали белым, кто есть ху. С волками жить – по-волчьи выть! А именно: грабить, воровать, заниматься рэкетом, сбиваться в банды, угонять автомобили, толкать девчонок на панель, туфту властям и наркотики в массы. А ещё в пьяном отупении орать под гитару:



Будь проклят Гарлем, моя родина!
Сгори! Провались! Я твой пасынок – не сын…



И далее слушателя плавно подводили к мысли, что Гарлем, каким бы он ни был, это чёрная вотчина и белым туда лучше совсем не ходить. Однако, видимо, не все белые слышали этот блюз…



Был уже почти полдень, когда неподалёку от Центрального парка остановилось такси и из него вышли четверо: сексапильная блондинка, тучный азиат, плюгавый европеец и плечистый сын прерий. Это были Брутальный, Облегчёнка, Панафидин и Азиат – путь их лежал на север, конкретно в Гарлем. Только не стали они прохаживаться по Кинг-стрит,[110] гулять по Ленокс-авеню или глазеть на театр «Аполлон». Прямиком направились в самое сердце трущоб, подальше от сто двадцать пятой.

Было жарко, душно и весьма неуютно. Беспощадное солнце, раскалённый асфальт, отсутствие зелени и чувство опасности.

– Ох, зря я этот открытый топик надела… – жаловалась Облегчёнка. – И мини-юбку. Как бы чего плохого не вышло…

– Ну и что ты за каждого идиота переживаешь? У них свои матери есть, – утешал её Азиат.

Панафидин просто молчал, Брутальный хранил непроницаемый вид. А вокруг жил своей жизнью Гарлем. Потели на углах проститутки, возилась, шумела детвора, валялись пластиковые мешки с мусором. Слепой саксофонист, зачуханный и грязный, играл всё тот же блюз, фальшиво и невпопад.



Сгори, Гарлем! Провались!
Я твой пасынок, не сын…



Наконец пришли. Гарлем, он тоже разный, так вот, данное конкретное место было попросту жутким. Негритянское гетто в предельном своём выражении. Пустырь, помойка, развалины. И огромный дом с чёрными провалами окон, похожий на сгоревший корабль.

Поговаривали, будто раньше здесь стояла стена, на которой местные ведьмы чертили свои страшные знаки. Нарисуют человечка, нарекут именем, пронзят стрелой – и всё, реальный носитель имени может считать себя коммунистом.

В качестве материального воплощения той мистической черноты возле дома тусовалась местная молодёжь. Одиннадцатое поколение местных алкоголиков и наркоманов, выбравшее далеко не пепси.

– Эй, ты, белая коза, – отвлёкся один, лоснящийся и мускулистый. – Не хочешь пободаться с нами?

– Да, да, белая коза, – подхватили остальные, – давай-ка пободаемся…

– А рог не треснет? – прищурилась Облегчёнка.

Её рука небрежно вычертила некий пасс, отчего чернокожий двоечник немедленно сник.

– Не надо больше, мэм, я все понял, мэм. Мои извинения, мэм, вы, наверное, к толстой мамбе,[111] мэм. Так она вас ждёт…

Сейчас же, как бы в подтверждение его слов, на пожарной лестнице, расчертившей стену «корабля», появился негр в бейсболке, спрыгнул на землю и подошел:

– Добро пожаловать, леди и джентльмены. Чёрная Корова ждёт вас. Прошу.

Гнездо ведьмы располагалось в подвале, среди миазмов, сырости и полутьмы. За шатким колченогим столом сидела иссиня-чёрная, как только что с рынка рабов, не афроамериканская, а стопроцентно африканская бабища, дымила сигарой, не торопясь смаковала ром и играла сама с собой в манкалу.[112] Колорита помещению придавал Боведа – алтарь предков. Он представлял собой основу, застланную простыней, и на ней портреты, черепа, подсвечники, массивные хрустальные бокалы. Восемь бокалов были с бренди или ликером, в девятом, центральном, стояло распятие.

– Ну что, доигрались? – Бабища мрачно посмотрела на вошедших, и взгляд её остановился на Панафидине. – Работнички хреновы!.. – Она сокрушительно выругалась, ненавязчиво перескакивая с одного языка на другой, с другого на третий и далее, потому что запасы одного языка бессильны были ответить моменту. – Из Аквариума у них уводят Зеркало судьбы!.. Да вы знаете, что за это полагается? Знаете?.. – Она порывисто встала, подошла к алтарю и сняла с него вазу, от которой воняло. – Спросите вон у бывших хозяев…

В прозрачной жидкости, похожей на формалин, плавали мужские гениталии.

– Это и тебя касается, белая коза, – посмотрела баба на Облегчёнку. – У тебя я тоже найду что отрезать… А, да что говорить! У всех у вас в башках только донга-донга[113] – как бы откосить от работы. Ну, может, всё же хоть у кого-то из вас найдутся мозги? Или мне проверить? Кому-то извилины пересчитать? – Мамба покачала вазу, хмыкнула, посмотрела на свет и перевела взгляд на визитёров. – А?

Нет, на корову она совсем не походила, пусть даже на трижды чёрную. Матёрая горилла, до крайности обозлённая, – вот на кого она действительно смахивала.

– Не надо проверять, уважаемся старшая партнёрша, не надо считать, – ответил за всех Брутальный. – Не ошибается, чёрт возьми, только тот, кто ничего не делает. А мы…

– Значит, искупишь, – то ли рассмеялась, то ли зарычала баба. – За всех. Ты ведь у нас любитель змей? – Миг, и она вытащила откуда-то из-под алтаря двухметровую цветастую гадину и ловко, словно фокусник, швырнула Брутальному в лицо. – Сюрприз.

Это была пама, или ленточный крайт, – тяжёлая на подъём чёрно-жёлтая смерть, пускающая зубы в ход лишь при сильном раздражении. Ну а как не прийти в раздражение, когда тебя будят, невежливо хватая за хвост, да ещё куда-то кидают?.. Она и вонзилась жертве в шею, словно копьё, и после укуса не отдёрнула голову сразу, а несколько раз крепко сжала челюсти, пуская дополнительную дозу, словно делая контрольный выстрел…

Мощный яд начал действовать практически сразу. Вот только закончить ему предстояло ещё не скоро… Брутальный захрипел, упал на колени, опрокинулся навзничь и начал умирать, медленно и мучительно, от паралича дыхания. Пама, во всём тяжелая на подъём, так и не отпустила его…

– Я знаю, тигровая змея[114] тебе понравилась бы больше, – жутко расхохоталась Чёрная Корова. – Но она занята. Так что общайся с памой, она такая ласковая девочка… Ты уже, надеюсь, понял, насколько? – Бабища оборвала смех и посмотрела на Панафидина. – Угадай с трёх раз, куда я могу её тебе засунуть? Что, не надо?.. Не любишь земноводных? И готов докладывать по существу?.. Ну, попробуй. Кто упёр Зеркало, известно? – спросила она тихо, но глаза засветились. – И как?

Пама между тем наконец оставила Брутального, неспешно отползла к стене и очень по-змеиному свернулась кольцами, засунув голову внутрь. Со стороны казалось, что её мучает совесть.

– По непроверенной косвенной информации, – начал Панафидин, – Зеркало унесли Бывшие. Есть у них там ловкачка одна, вроде бы её Бьянкой зовут. А еще…

– Это чёрт знает что такое, а не работа, – прервала его ведьма. Подошла к столу, вернула в рот ещё дымившуюся сигару. – По непроверенной косвенной информации!.. Тьфу!.. Так проверяй! Действуй! Ты кто, исполняющий корректор или паршивый фигурант? – Затянулась, глотнула рому и разом сменила тон. – Ладно, что там ещё по этой «вроде бы Бьянке»? Хоть что-нибудь? Масть, статус, с кем спит, какие носит трусы? У вас, уважаемый партнёр, имеется хоть что-то толковое?

– Естественно, имеется, – кивнул Панафидин. – Изначально Белая, потом Серая, затем, соответственно, Бывшая. Статус – десятка мечей, козырная, остальное, к сожалению, неизвестно. Аквариум она взяла предположительно с наёмным фигурантом, имеющим максимальный бонус и большую боевую практику. Мы, используя наши связи в органах, совсем уже было вышли на его след, но тут вмешалась эта Бывшая, и мы потерпели фиаско. Да, забыл сказать, у неё к тому же есть Погремок…

– Хорошенькое дело, – глотнула рому баба. – А теперь ещё и Зеркало…

– Да, уважаемая старшая партнёрша, набор козырный, – согласился Панафидин, понурился и проглотил слюну. – В общем, мы потеряли их. Не видно ни зги. Сплошной туман, магические замки.

– Уважаемый партнёр еще забыл упомянуть, – с полупоклоном вклинился Азиат, – что, корректируя объект пятьсот двадцать три, он косвенно вступил в контакт с тем самым фигурантом. Ну, с тем, который с максимальным бонусом, помогал Бывшей… Конечно, это случайность, стечение обстоятельств, но, как мне кажется, вам надо знать. Докладываю сугубо по-товарищески, со всем уважением…

– Значит, сугубо по-товарищески. – Чёрная Корова глубоко затянулась, отпила и мрачно посмотрела на Брутального, тихо загибающегося на полу. – Что ж, будем делать оргвыводы. – Снова приложилась к рому, сунула сигару в стакан и сделалась похожей не на гориллу – на свою тёзку-змею, беспощадную мамбу. – Значит, так. Чтобы через месяц Зеркало, Погремок и правая рука этой Бывшей были у меня. Вместе с правой рукой её фигуранта. Ты, – посмотрела она строго на Панафидина, – отвечаешь своей. А старшим пойдёт, – повернулась она к негру в бейсболке, – Мгаве. Ну-ка, ну-ка, иди сюда, сын чёрной ехидны. Дай нам на себя посмотреть.

– Слушаю, о Чёрная Корова… – Негр подошёл, бросил бейсболку под ноги и… дал-таки посмотреть.

Пальцами раздавил бутылку, с хрустом разжевал донце, вытянул без закуски, одним духом, вместительное корытце ананасового самогона «зудаби». И в заключение подошёл к мирно дремавшей паме и трижды бесцеремонно щёлкнул её в нос. Та, оскорбившись, сделала выпад, и Мгаве не стал уворачиваться.

– Ах ты, полосатый червяк, – рассмеялся он, лёгким движением встряхнул змею и лихо, как безобидного ужа, загнал ползучую смерть под алтарь. – А ну, брысь под лавку…

– Кровь Мгаве сильней яда, – с гордостью пояснила ведьма. – Ему все нипочем, что гадюка, что кобра, что пама… Интересно, русские медведи ядовиты?

– Всяко бывает, уважаемая старшая партнёрша, – вздохнул Панафидин и вежливо указал на виртуоза. – Его мастерство несомненно, но… В России чернокожий будет выделяться ещё сильней, чем белый в Гарлеме. Боюсь, это станет препятствием…

– Э, уважаемый партнёр, бросьте, никаких проблем не будет, – махнула рукой баба. Подошла к Мгаве и вдруг принялась скакать, словно под баобабом где-нибудь в джунглях. – Хум! Хум! Хум! Эта кожа будет бела, как свиная шкура! Хум! Хум! Хум! Эти волосы будут как прелая солома! Хум! Хум! Хум! А эти глаза будут цветом, как мутная вода! Хум! Хум! Хум! Потому что есть средство! Хум! Хум! Хум! Старое дедовское средство! Хум! Хум! Хум! Средство, которое мне дал перед смертью дядя! Хум! Хум! Хум!

Вроде бы самые простые слова, а ведь впечатляло не хуже, чем представление Мгаве.

– Да, есть старое проверенное дедовское средство. – Чёрная Корова перевела дух, облизнула вывороченные губы и сказала внятно, совсем другим тоном: – Повторяю. Зеркало. Погремок. И две правые руки. Через месяц. Идите.

И они послушно двинулись к дверям: неуязвимый Мгаве, за ним Облегчёнка и подрагивающий пузом Азиат, причём в спину последнему щурился, посапывая, Панафидин. Один Брутальный остался лежать, как лежал. Он уже не осознавал происходившего и потихоньку уходил в совсем другое место…

Песцов. Если кое у кого пройдёт голова…

– Знаешь, а в жизни ты лучше. – Песцов потянулся, нащупал дистанционный пульт, с ухмылкой убавил звук. – Взгляд добрей, лицо симпатичней… Самую чуточку…

– Хотелось бы надеяться, – отозвалась Бьянка, лениво перевернулась на живот. – А потом, ты уверен, что это и вправду я?

Они лежали на диване под сполохами плазменной панели. С экрана в который уже раз знакомили с негодяем Песцовым. Причём показывали нелюдя уже не самого по себе, а в компании с сообщницей. Естественно, шпионкой, растлительницей, наркоманкой, шахидкой и племянницей Саддама Хусейна. Она была круглолица, горбоноса, волоока и звалась Фатимой.

– Да нет, не уверен. – Песцов вздохнул, повернулся и взял с блюдечка ломтик ананаса. – Не удивлюсь, если завтра найдут уникальные любительские кадры с крупными планами самолёта, врезавшегося в Торговый центр на Манхэттене. И там в пилотском кресле тоже буду я…

Вот уже с неделю у них с Бьянкой полным ходом шёл сущий пир во время чумы. Было полностью очевидно, что рано или поздно с дивана придётся слезать, но пока…

– Ладно, милый, – снизошла Бьянка к его настырным расспросам, – я дам тебе намёк. Представь, идёт игра. У неё есть хозяин. Он свободен от каких-либо правил, он их разрабатывает для других. Ещё есть игроки. Они знают правила, соблюдают их и имеют подручных, которые им во всём помогают. Также имеют место быть фигуры. Эти о правилах не имеют понятия, они соблюдают их так, как диктуют им игроки. А ещё присутствуют битые фигуры. Они не только не принимают осмысленного участия в игре, они даже не догадываются, что таковая идёт. Сравни это с древним суждением о трёх видах людей. Те, кто влияет на происходящее; те, кто присматривается к происходящему, и те, кто удивляется происходящему… Ну что? Как тебе мой тонкий намёк на толстые обстоятельства?

– Да никак, – не впечатлило Песцова. – Хаббард голимый. Знаем, слышали: «Что наша жизнь – игра». Новенькое что-нибудь расскажи.

– Хаббард, – заметила Бьянка, – многими уважаем как Будда-спаситель, указующий людям путь к прозрению. Только большинству человечества, как всегда, наплевать…

– Слушай, ты по батюшке, случаем, не Патрикеевна? – рассмеялся Песцов. – Дай-ка посмотрю, там рыжий хвост не растёт?.. Столько наговорила, а по существу – ничего. Мюллер бы в гестапо точно повесился…

– Да нет, была я как-то у него, остался жив, – зевнула Бьянка. – А вот что до нашей жизни, понимаемой как игра… Ты правильно улавливаешь, молодец, только не примитив в изложении Хаббарда, а всё гораздо более сложное, на множестве уровней… С несколькими хозяевами, множеством игроков, тысячами помощников и легионами фигурантов. С бонусами, читтами, предметами силы и дальше в том же духе… Такая вот тебе пока что информация к размышлению. А то будешь много знать, скоро состаришься и я тебя разлюблю.

Лениво поднявшись с дивана, Бьянка натянула маску попроще и, одевшись этакой бизнесвумен, отправилась в супермаркет через дорогу – за вкусненьким. Песцов же засел перед ноутбуком. Влез в Интернет, принялся просматривать почту. «Дорогой Семён, – писала Верочка, – я смотрю эти ужасы по телевизору и ни капли не верю. Это какая-то инсинуация и гнусная ложь, ты такого сделать не мог. Я так и сказала товарищам из ГБ, что они ошибаются. Они мне не поверили, перевернули весь офис, залезли в компьютер и нашли письмо от тебя. Ну, где ты пишешь о знакомстве с девушкой и о горящем туре в Египет. Те люди, наверное, теперь тоже там, перекапывают Сахару.

Так что береги себя и знай, что всегда можешь на меня положиться. Верная тебе Вера».

«Придется тебе, милая, искать другое место работы», – усовестился Песцов. То, что враги могли пробить сетевой адрес, его особо не волновало. Почту он отсылал через систему прокси-серверов,[115] расположенных к тому же каскадом. Один в Бразилии, где много обезьян, другой в Канаде, третий в Саудовской Аравии. Давайте, ищите, барабан вам на шею…

Рабочий ящик поубавил Песцову оптимизма. В ящике лежал контракт на убийство. Все как полагается, как он привык, – данные, фотографии, стопроцентная предоплата. Только вот лицо заказанного Песцову было знакомо.

Афган, кровища, лабиринты кяризов, пещера с заговорённой водой… И дембель-сержант, не давший пропасть, избавивший от беды…

К заказу на мокруху было приаттачено фото Олега Петровича Краева, писателя. «Что же ты, сержант, такого качественного написал, что за твою голову столько зелёных дают?..»

Когда пришла Бьянка, Песцов так и сидел – уставясь в монитор и барабаня пальцами по столу. Другая бы остереглась подходить к нему близко, тем более заводить разговоры. Однако Бьянка подошла, растянула маску в улыбке.

– Курёнка-гриль будешь? С соусом ткемали? Ещё есть колбаса, сёмга в нарезке и фальшивый оливье. Из питья – квас для окрошки…

– Какой оливье? – не понял Песцов. – Почему фальшивый?

– Потому что самозванец, – пояснила Бьянка. – Настоящий оливье должен быть с язычком, с ветчинкой. А это – так, крошево в пластмассе. В общем, давай перекусим по-быстрому и начнём собираться. – Песцов внимательно на неё посмотрел, и Бьянка вздохнула. – Я там кое с кем пообщалась… Сплетни не радуют – на нас спустили Чёрного Пса.

– Чёрного? Как в Агалатово? – скривил губы Песцов. – Одного уже успокоили…

– Нет, этот на двух ногах, к тому он читтер с бонусом, как и я, – брезгливо заметила Бьянка. – Здесь он нас в конце концов найдёт, и Агалатово покажется нам лёгкой разминкой. Так что переходим на запасной вариант, и особо не мешкая… Ну что, как насчёт куры-гриль?

– Насчёт куры – да, насчёт запасного плана – нет, – посмотрел на Бьянку Песцов. И кивнул на компьютер. – Понимаешь, мне человека заказали, а я ему жизнью обязан. Надо дать ему намёк, чтобы валил с концами, а то ведь и кроме меня специалистов как грязи. Вот глянь…

Он тронул клавиатуру, чтобы ноутбук проснулся. На экране предстал улыбающийся Краев.

– Ну-ка. – Бьянка подошла, глянула и неожиданно развеселилась. – Ба, какие люди, как тесен мир! Этого типа я знаю, он у меня под колпаком. Зовут его Олег Краев, он литератор и предположительно завтра, если к тому времени у него пройдёт голова, поутру отправится на периферию… Знаешь, – снова растянула она маску улыбкой, – я вот всё думала, ехать ли за ним или сидеть на попе ровно. Но теперь, раз уж вы кореша…

– А какого чёрта он у тебя под колпаком? – разозлился Песцов. – Что ещё за криминальные игры? Шпионских, блин, не хватает?

– Понимаешь, Сёма, – спокойно ответила Бьянка, – к твоему дружку-однополчанину попала одна вещь. Попала, скажем так, больше случайно. Вещь древняя, раритетная… и в неумелых руках – бесполезная. А вот я за неё готова отдать всё, кроме неба Италии. Но вот маленький нюанс: эту вещь невозможно купить, украсть, присвоить, отобрать силой. Она может быть лишь подарена, причём от всего сердца. Ну, например, признательным Олегом своему корешу Сёме… А тот может презентовать её своей даме сердца. По имени Бьянка. Которая, уж ты мне поверь, единственная среди нас знает суть вопроса и может устроить так, чтобы всем было лучше. И признательному Олегу, и сердитому Семёну, и ей самой, любимой. Ну там ещё кое-кому, не вызывающему слишком сильных рвотных рефлексов… Вот так, примерно в таком разрезе. А сейчас надо отчаливать, менять расклад. Если сюда явится Чёрный Пёс, можно считать себя коммунистами. Ну что, куру-то жрать пойдём?

– Пойдём, – согласился Песцов. – И маску сними.

– Для тебя, дорогой, сниму что угодно, – жизнерадостно пообещала Бьянка.

Выкинув куриные косточки, они начали собираться.

– Это тебе. – Бьянка вытащила очередную маску, встряхнула и протянула Песцову. – Помочь?