— Об убийстве. Может быть, вы видели или слышали что-либо важное.

— А чего я могла видеть? Я в комнате была, а там окна на улицу. Я сама-то только из телевизора узнала. А потом и Валентин Петрович сказали. Говорила я ему, не нужно бы пальто выбрасывать, хорошее еще. Я-то еще хотела для зятя взять, но ему сильно мало будет.

— Апполинария Сидоровна, может быть, все-таки пустите меня, что, так и будем разговаривать через цепочку?

В глазах тети Пани промелькнула тень сомнения. Промелькнула, но тут же исчезла. Она категорически не могла впустить постороннего на вверенную ей жилплощадь. Даже следователя из прокуратуры. Да будь перед ней сейчас сам Ельцин, она и его не пустила бы на порог.

— Может быть… — Самарин хотел сказать «посидим в кафе», но осекся, представив, как это будет выглядеть. Вряд ли пожилая женщина когда-нибудь бывала в кафе. Может, в ресторане лет тридцать назад…

— Давайте, что ли, на лавочке посидим у метро, — предложила сама домработница. — Хоть и холодновато сейчас, но я душегрейку поддену.

— Вот-вот, на лавочке у метро, — обрадовался Самарин.

— Так я сейчас.

Дверь бархановской квартиры захлопнулась.

Самарин начал медленно спускаться по лестнице. Все-таки странно: вчера Барханов назначил ему встречу, а сегодня его нет дома, и судя, по поведению домработницы, не предвидится.

Он вышел во двор и стал прохаживаться перед дверью подъезда в ожидании, когда Апполинария Сидоровна наденет душегрейку.

Наконец тетя Паня вышла — в дубленке, которая совершенно не вязалась с большим клетчатым платком и суконными ботами «прощай молодость». Ни слова не говоря, они двинулись к метро.

Погода была действительно неважная, и на скамейках, стоявших на бульваре, не было никого. Самарин поднял воротник, чтобы хоть немного укрыться от холодного ветра, и предложил спутнице присесть на скамейку напротив обменного пункта.

— Так вот, — тетя Паня начала с того места, на котором их разговор оборвался, — я бы взяла это пальто для зятя, да Бог спас. Представьте, если бы его вот так собаки разорвали, как того бедолагу. Что бы дочка моя делала с ребятами-то? Старшая, Аленка, и то на ноги еще не стала — учится. Но Господь отвел. Зять-то и повыше будет и куда здоровее. А так, конечно, жалко было выбрасывать.

— А ваш хозяин, Валентин Петрович, разрешил бы вам взять эти вещи? Он как вообще, человек нежадный?

— Жадный? Да куда там! — махнула рукой тетя Паня. — Наоборот даже, ужасно неэкономный. Целая семья могла жить на том, что он выбрасывал. Прямо сердце заходилось всякий раз. Мы-то каждую крошку считать приучены. Сами понимаете, сколько голода да холода навидались.

— Это понятно, — кивнул Самарин, — я имею в виду — для других. Если кто-то что-нибудь попросит у него. В долг, например.

— А вот я когда только устроилась к нему, просила. Говорю, дайте вперед за три месяца, потому как зятю зарплату тогда полгода кряду не платили. И он сразу дал, без разговору. На следующий месяц снова дал, я говорю, так я же не отработала еще, а он говорит, ничего, то будет вроде как подарок. Вот такой он. А вы не думайте, что это потому как зарабатывает хорошо. Я у богатых убиралась как-то в поселке Александровская. Ну и чего? Они еще будут думать, как бы дать поменьше. Богатый — он потому и богатый, что денежки хорошо держит. Но вот Валентин Петрович, они не такие, нет.

— У такого человека, наверное, друзей полон дом, — осторожно стал приближаться к интересующей его теме Самарин. — Убирать-то вам, наверное, немало приходилось. Да и приготовь на всех.

— А вот это нет, — покачала головой Апполинария, — такого не заведено, чтобы компании ходили. Нет, проходного двора Валентин Петрович не терпел. Бывало, конечно, заходил кто-то. Бывало, больного привезут посреди ночи. Чаще всего это и происходило ночью. Больницы-то закрыты, вот они к нему, — наивно объяснила тетя Паня. — Нынче скорой-то не дождешься. А бывало, операция срочная.

— Так что, он прямо на кухонном столе операции делал? — изумился Самарин, переходя на тон провинциального трагика.

— Почему это на кухонном? — возмутилась Апполинария Сидоровна. — У него комната целая под врачебный кабинет оборудована. Там все, что нужно, да не во всякой больнице такое сыщешь. — Самарин промолчал, и тетя Паня приняла это молчание за недоверие. — Да-да, Фома неверующий! Из-за границы получил все эти машины. Когда зять-то мой руку топором разрубил, халтурил по субботам-воскресеньям, ставил сруб кому-то, так его в травму отправили, а мне Аленка позвонила, внучка. Я только заикнулась Валентину Петровичу, он сразу по трубке своей позвонил куда-то, и через полчаса Гена уже был здесь. И так ему Валентин Петрович все залатал, что и шрама почти не осталось. Ну, если только очень приглядеться, видно беленькую полосочку. А после травмы, может, и вообще Генка бы без руки остался.

— Да… — покачал головой Самарин — Непонятно, как же он один работает. Серьезную операцию в одиночку сделать трудно, ладно еще — руку зашить Какое уж тут качество?

— А вот и качество! — бросилась на защиту любимого хозяина тетя Паня. — Не знаешь, так и не говори! Если очень нужно, он Любу вызывал, она живет дверь в дверь. Я так думаю, — она понизила голос, — что у них любовь.

— Да ну?

— У меня на это глаз наметанный, — заявила Апполинария Сидоровна, — Я это за версту чую. Они вели себя всегда, как чужие. Ну, доктор и сестра. Никогда ничего. Он ее даже на чашку чая не звал никогда. Но чувствую — есть тут чего-то, и все.

— А как это она дверь в дверь жила? — недоуменно спросил Самарин, скатываясь на роль деревенского дурачка.

— Чего, не понимаешь что ли? Ну, на нашей же площадке.

— Так что же, он ее там поселил?

— А вот этого не скажу, не знаю. Может, познакомились, когда он сюда переехал. Такое тоже бывает. Я со своим, царство ему небесное, тоже так познакомилась. На фабрику в Красном селе устроилась, в общежитии поселилась. Обед стала готовить, а соли-то нет. Пошла в соседнюю комнату, а там он сидит. Вот и познакомились. Может, Валентин Петрович тоже за солью зашел.

— Может быть, — покорно кивнул Дмитрий.

Соседку Любу, по счастливой случайности оказавшуюся хирургической медсестрой, следовало проверить. Вот тебе и отсутствие связей.

Апполинария Сидоровна еще долго рассказывала о благородстве Барханова, а Самарин думал, что это очень умный человек. Действительно, очень умный. Делал дома операции, оборудовал современный кабинет, поселил рядом хорошую (в этом Самарин не сомневался) медсестру, которую можно вызвать в любое время дня и ночи. И вот — нападение во дворе. Ведь очевидно, что хотели убить именно Барханова, а не того бомжа, который на свое горе надел чужое пальто. И сам хирург должен был это понимать лучше всех остальных. Знал ли он, чьих это рук дело? По крайней мере, догадывался. Хотя при его клиентуре, скорее всего, могли быть варианты. И что же он делает? Продолжает жить, как жил, не пытаясь защититься? Нелогично. Скорее всего, его хотели убрать из-за того, что он владел какой-то информацией. Похоже, так. Значит, он либо договорился с теми, кто пытался его убрать, либо постарался как-то защититься от них. Ведь ясно, что они не остановятся.

— И завсегда звонил, где бы ни был, куда ни уехал, — прислушался Самарин к тому, что продолжала рассказывать тетя Паня. — Всегда спрашивал, как там дома, все ли в порядке. И о здоровье обязательно, «как чувствуете себя, Апполинария Сидоровна», меня завсегда по имени-отчеству…

— И часто он уезжал? — спросил Дмитрий.

— Ну, бывало, — неопределенно развела руками тетя Паня, — уезжал.

— А куда обычно?

— Да кто ж его знает? Говорил, в командировку ненадолго. Куда у людей командировки бывают? Но звонил исправно.

— А вы на субботу-воскресенье домой уходите, когда он в отъезде? — осторожно спросил Самарин.

— Нет, тогда спала тут, — тетя Паня подозрительно покосилась на него, — а чего это ты так интересуешься? Говорят тебе, Валентин Петрович — честный человек, кристальный. Таких еще поискать! А что какие-то звери хотели на него собак напустить, так это небось завистники. Завидуют люди, когда кто-то живет лучше их самих. Вот и спускают собак! А несчастные, которые вообще ни причем, гибнут.

— Завистники, значит… — покачал головой Самарин. — А может быть, кто-то из его бывших клиентов? Вынул из него пулю, а тот поправился и забеспокоился — доктор-то знает, что пуля была.

— Можа, и они… — нехотя согласилась тетя Паня. — Но им большого интересу в том нет. А вдруг снова? Что тогда? В травму ехать? А оттуда в милицию сообщат, это уж как пить дать…

Судя по всему, тетя Паня разбиралась в делах своего любимого работодателя значительно лучше, чем хотела показать. И дальнейшие вопросы Самарина уводили ее в опасную сторону. Поэтому она решительно поднялась со скамейки.

— Ладно, хватит тут лясы точить. У меня уборка стоит. Я почитай кажинный день влажную уборку делаю. Потому как хирургия!

— Спасибо вам большое, Апполинария Сидоровна, за то, что уделили мне время, — Самарин также поднялся.

— Ну ладно, прощевайте, — тетя Паня махнула на прощанье рукой, повернулась и быстрой, совсем не старушечьей походкой пошла в сторону дома на Кирочной.

Дмитрий остался стоять Что-то во всем этом разговоре было ужасно неправильным Нужно было немедленно проанализировать всю беседу и вычислить причину беспокойства. Ощущение было довольно стойким.

Он медленно двинулся к остановке автобуса, по пути пытаясь сообразить, что было странного в тети Паниных словах. И, когда раздолбанный Львовский автобус со скрежетом распахнул пред ним двери, Самарин понял. Она говорила о Барханове в прошедшем времени.

Глава 45. Странная интонация

— Докладываю, Дмитрий Евгеньевич, — Катя Калачева углубилась в распечатку. — Любовь Егоровна Борская, 1972 года рождения, по образованию хирургическая медсестра, закончила медицинское училище номер семь с отличием, работала в Институте Скорой помощи до 1998 года. Затем уволилась по собственному желанию, с тех пор числится временно неработающей. Проживает: улица Кирочная, дом три.

— Катюша, выясните, пожалуйста, когда она переехала по этому адресу и при каких обстоятельствах. Поменялась, купила квартиру или что. Уточните параметры и описание квартиры и так далее.

— Вы совсем за дурочку меня принимаете, Дмитрий Евгеньевич, — хмыкнула Катя. — Конечно, я посмотрела. Она переехала на Кирочную из Веселого поселка в том же 1998 году, когда оставила работу. Квартиру купила. Пятьдесят шесть квадратных метров, двухкомнатная. Я сразу обратила внимание. Медсестры у нас не то чтобы очень богатый народ. А тут квартиру покупает и с работы увольняется. Не понимаю, почему таких сразу не проверяют, чем они занимаются.

— А как насчет презумпции невиновности, Катя? А права человека? А гражданские свободы? То, о чем ты говоришь, может интересовать только одно ведомство: налоговую инспекцию. А мы в ней пока не служим.

— Ну вот и гуляют такие Борские по свету. Теперь ее ищи-свищи.

— То есть? — не понял Самарин.

— Она же уехала. Пять дней назад улетела в Амстердам самолетом «KLM». Одна из самых дорогих авиакомпаний в мире, между прочим

— Так… B Нидерланды.

— У нее Шенгенская виза. Она может быть где угодно, хоть в Португалии.

— Катюша, тогда вот что. Проверь, пожалуйста, список пассажиров. Не было ли там нашего Барханова.

— Вы же с ним по телефону два дня назад разговаривали.

— Разговаривал. Но лично его не видел. Я же не знаю, где он был, у себя в квартире или, как ты сама предположила, где-то в Португалии?

— Да как же это… — начала Катя, но остановилась. — Ну да, спутниковая связь…

— Вот почему эта цепная Апполинария просила меня перезвонить.

— Она за это время сообщала ему и соединяла вас.

— Что-то в таком роде.

— Но зачем им это? — задумалась Катя. — Значит, Барханов хочет, чтобы никто не знал, что его в Питере уже нет.

— Похоже, он всерьез опасается за свою жизнь. Причем его враги настолько сильны, что могут найти его и за границей. Он решил выгадать время и делает вид, что по-прежнему сидит дома, хотя и отказывается от личных встреч, предпочитает общаться по телефону. Это пока не вызывает никаких подозрений. А к тому времени, когда они сообразят, что к чему, он уже и за границей сумеет замести следы. Шенген — вещь хорошая. Жить ему наверняка есть на что. Он мне представляется человеком очень неглупым и дальновидным. Так что, Катя, с вас список пассажиров того рейса. Скорее всего, фамилии Барханов среди них не окажется. Нужно посмотреть всех, кто подходит по году рождения. Хотя на его месте я бы летел другим рейсом и в другую страну.

— И из Москвы.

— Возможно, — согласился Самарин. — Вернемся к Любе Борской. У нее родственники остались.

— Мама, младшая сестра. Так и живут в Веселом поселке. Мать — учительница, сестра учится на вечернем отделении и работает в той же школе, что и мать Вы считаете, нужно их отрабатывать?

— Разве что на предмет взаимоотношений Барханова и Борской. Судя по всему, хирург держал их в секрете. Борская была для всех обычной медсестрой, причем, насколько я могу судить, он каждый раз вызывал ее, как будто в первый раз и случайно. Он не хотел, чтобы их имена как-то связывались. Даже тетя Паня могла только догадываться, что происходит между ними. Но своим родным, матери и сестре, она вполне могла проговориться. Никогда не поверю, что женщина способна хранить секреты. Так что, пожалуй, съезди к ним, разузнай, что там и как.

Когда Катя ушла, Самарин встал и подошел к окну. Совершенно очевидно, что по крайней мере один человек наверняка знает, кто заказывал убийства. Более того, с ним можно связаться по телефону А что, если действительно позвонить и спросить вот так, в лоб? Ответит Барханов или нет? Скорее всего, нет.

Дожили мы. Скрываясь от преступников, которые уже всерьез покушались на твою жизнь, человеку и в голову не приходит обращаться в милицию или в прокуратуру. Он бежит, запутывает следы, переезжает по чужому паспорту из страны в страну. А о милиции даже и не думает. И уж тем более не собирается с ней сотрудничать. И в этом виноваты сами правоохранительные органы. Им не верят.

Самарина просто подмывало позвонить и попросить к телефону Валентина Петровича. Апполинария скажет, что он сейчас занят и нужно перезвонить, а затем соединит со своим работодателем, который будет находиться вовсе не в своей квартире на Кирочной, а в отеле на берегу Средиземного моря. Но ты об этом даже не будешь подозревать. Хитро.

Дмитрий протянул руку и снял трубку. Набрал номер квартиры на Кирочной, три Сначала трубку долго не брали, затем раздался голос:

— Але?

— Апполинария Сидоровна? — спросил Самарин, не узнавший голоса Бархановской домработницы.

— Она самая, — ответили ему, — а кто спрашивает?

Что-то было явно не так. Судя по всему, это была тетя Паня, но говорила она как-то странно, словно была простужена.

— Вы меня не знаете, — Самарин вдруг решил не напоминать тете Пане о их встрече у метро — Я хотел бы поговорить с Валентином Петровичем.

— Его сегодня не будет, — ответила тетя Паня, и ее голос снова показался Самарину не таким, как обычно.

«Что за чертовщина? — подумал он. — Неужели с бабкой что-то случилось?»

Как бы проверить…

— Жалко, — сказал он, пытаясь протянуть время, — может, я попозже… Я и в двенадцать могу. Он когда обещал вернуться?

— Сегодня не будет его, — как-то равнодушно сказала Апполинария Сидоровна. — И вообще…

Больше она ничего не добавила.

— А то ведь я от Гены, Аленкиного отца, — Самарин вспомнил имена тети Паниных родственников, — помните, ему руку штопали. Вот у нас тут снова надобность, один парень палец оттяпал, а ваш доктор, говорят, пришить может.

— Пришить-то он может, — в голосе тети Пани зазвучали непонятные нотки. — Но когда? Занят он сейчас. Уехал на срочную операцию, а когда будет — не сказывал. Может, оно, и несколько дней не будет его, кто ж знает. Его такие люди увезли серьезные, все на черных машинах больших. Так что пока он там со всем не справится, его назад не отпустят. То-то, милок. Так и передай. И еще ему скажи, Генке-то, чтобы Пальму, собаку, кормил. Ну и прощевай.

Разговор оборвался, в трубке раздалось короткие гудки. Самарин застыл ненадолго, а потом быстро набрал другой номер.

— Осаф Александрович? Дмитрий Самарин беспокоит. Срочно нужно послать группу захвата на квартиру Барханова. Я только что говорил с его домработницей. Судя по всему, там засада. Нужно взять их всех. Что? Да, уверен. Еду туда же. Встретимся там. Сверим часы. Значит, ровно через полчаса.

Самарин выскочил из кабинета, на ходу надевая куртку. По дороге встретился Никита Панков, шедший по коридору, нагрузившись папками с делами. Он не успел увернуться от мчавшегося на всех парах шефа, и папки рассыпались по коридору.

— Ну, Дмитрий Евгеньевич! — укоризненно промычал Никита.

— Прости, — бросил ему через плечо шеф и выбежал из здания прокуратуры.

«Бабка узнала меня, — метались в голове мысли. — Говорила не для меня, а для них… Они не знают, что Барханов за границей. Ждут, пока вернется… Засада… Бабка к худшему приготовилась… Последнее «прости»… Наказ последний про собаку… Зятю».

Дмитрий вошел в уже знакомый двор на Кирочной. У подъезда, где была квартира Барханова, стояли две одинаковые машины, черные джипы. Один принадлежал добрынинской группе захвата, внутри него виднелась массивная фигура Андрея Кирилловича. Обладатели второго, по-видимому, уже лежали лицами вниз в просторной бархановской квартире. Интересно бы знать, кто же они такие и каким ветром их занесло в дом на Кирочной.

Они, конечно, оставили в машине водителя, но сейчас он беспомощно лежал на полу. Прежде чем войти в подъезд, Дмитрий обернулся, будто почувствовал на себе взгляд. Но все было спокойно, только по двору не торопясь проходил какой-то мужик со светлым ежиком. Его лицо показалось Дмитрию знакомым, но размышлять, где и когда он его видел, времени не было.

Он бросился к бархановской двери, на ходу выхватывая пистолет. В это время послышались выстрелы, сопровождаемые оглушительным грохотом.

Теоретически считается, что металлические двери, оборудованные сейфовыми замками, вскрыть невозможно ни при каких обстоятельствах. На это жалуются спасатели и пожарные, которые не могут попасть в квартиры и спасти запертых там людей. Для группы захвата «Эгиды», а стало быть «Добрыни» такой проблемы не существовало. Они справлялись с любой дверью за пять — десять секунд.

Изнутри раздались одиночные выстрелы, затем раздался голос Саши Привалова:

— Всем лежать! Руки за головы!

Самарин вошел в квартиру. Трое бритоголовых качков лежали на паркетном полу гостиной. Их держала под прицелом Мила Баркова. Но не они интересовали Самарина. Он искал глазами тетю Паню. В гостиной ее не было. Дмитрий бросился по комнатам. Квартира была обставлена с большим вкусом. Апполинарии Сидоровны не нашлось ни в спальне, ни на кухне, ни в библиотеке. «Хирургический кабинет! — сообразил Самарин. — Наверняка рядом с ванной», — почему-то пришло ему в голову. — Рядом с водой».

И действительно, возле двери в ванную комнату имелась еще одна, плотно обитая снаружи. «Чтобы во время операции ничего не беспокоило», — понял Самарин. Сейчас это было как раз на руку. Он бесшумно подошел к двери и толкнул ее. Запертая дверь не поддалась, но его заметили. Дмитрий едва успел отскочить в сторону, когда из-за двери раздался выстрел. Пуля прошла насквозь, значит, дверь под обивкой была обычной, деревянной.

Можно было бы выстрелить в замок и открыть дверь, но внутри его ждали.

Стоя за косяком с пистолетом наготове, Дмитрий снова дотянулся до дверной ручки.

В ответ раздались выстрелы, а затем голос:

— Еще сунешься, из бабки мозги выбью.

«Значит, Апполинария жива», — понял Самарин.

Значит, нужно действовать осторожно.

Внезапно дверь распахнулась — и в проеме показалась тетя Паня в съехавшем набок платке. Высокий носатый мужик прижимал дуло пистолета к ее виску. Он был совсем не похож на обычных качков с бритыми затылками, которыми сейчас занималась группа захвата. В его лице читалась не тупая агрессия, а осмысленная ненависть, ярость и желание жить.

Он резко подтолкнул тетю Паню вперед, и она поддалась, как большая тряпичная кукла. «Неужто опоздали?» — пронеслось в голове у Самарина, но словно в ответ его мыслям Апполинария издала слабый стон. По-видимому, носатый ее оглушил, когда услышал, как крушат дверь квартиры.

— Освободить проход! — приказал носатый. — Или я стреляю.

Саша Привалов, Мила и Петя Сидоров молча смотрели на преступника. Одно неосторожное движение — и женщина будет убита.

— Бросить оружие! — приказал носатый. — Быстро.

Самарин покосился на бритоголовых шестерок. К счастью, те были закованы в наручники. Не входя в гостиную, он остался в коридоре вне пределов видимости для преступника.

Мила Баркова, Петя Сидоров и Саша Привалов опустили оружие. Носатый, продолжая прикрываться пожилой женщиной, как щитом, не спуская полного ненависти взгляда с бойцов группы захвата, медленно двигался по направлению к двери. Резко отбросив тетю Паню в сторону, он прыгнул к двери, успев захлопнуть ее за собой Через полсекунды Петя Сидоров выпрыгнул на лестницу. Раздались сухие хлопки. Как и следовало ожидать, бандит бросился не вниз, в закрытое пространство двора-колодца, где его уже поджидал Андрей Кириллович, а наверх, в надежде выбраться на чердак.

Саша Привалов и Петя Сидоров бросились за ним, а Самарин склонился над тетей Паней.

— Апполинария Сидоровна, вы слышите меня? Пожилая женщина открыла глаза.

— Помните, я к вам приходил? Я следователь из прокуратуры, вы меня узнаете? Тетя Паня кивнула.

— Вы можете говорить?

— Вы же сами видите, может она говорить или нет, — прокомментировала Мила Баркова. — Дайте ей воды, в кресло посадите.

Самарин перенес тетю Паню в библиотеку и усадил в роскошное широкое кресло, налил воды. Она сделала несколько глотков, затем тяжело вздохнула.

— Апполинария Сидоровна, вам нет смысла меня обманывать. Я знаю, что Барханова нет в Петербурге. Молчите, я буду рассказывать, а вы кивайте, прав я или нет.

Тетя Паня кивнула в знак согласия.

— Валентин Петрович не хотел, чтобы об этом кто-нибудь узнал, а потому разработал такой план. Когда ему звонили, вы брали трубку и просили перезвонить через некоторое время. Затем вы звонили Барханову по спутниковой связи, предупреждали, чтобы он был готов к разговору, а затем соединяли его с тем, кто звонил. У собеседника создавалось впечатление, что Валентин Петрович здесь. Так, Апполинария Сидоровна?

Пожилая женщина кивнула и произнесла слабым голосом:

— Тока не знаю про спутник-то. Он про это не сказывал.

— Это неважно. Вы ему звонили по сотовому телефону. Но не по обычному с проводом, а по трубке, так? Тетя Паня кивнула.

— Он уехал на следующий день после гибели у вас во дворе бомжа, надевшего его пальто. В тот же день отправил за границу Любу Борскую, медсестру.

— Про это не знаю. Ничего не говорил, — сказала тетя Паня. — Я вчера только узнала, что ее нет. Звоню-звоню, никто не открывает. А то мне чего-то уж очень худо стало тут одной. Все не могла понять почему вдруг такая жуть нападает, а теперь поняла: чуяло, видать, сердце-то.

«Правильно, — подумал Самарин. — Умный человек Барханов. Чем меньше людей о чем-то знают, тем лучше. Зачем тете Пане лишняя информация про Любу?»

— Водички дай еще, — попросила пожилая женщина. — Дак он уехал не на следующий день, а только через день. Мне все показал и говорит: я уеду в Москву выполнять очень важное задание Кремля и не нужно, чтобы о нем знали.

— Значит, в Москву… А когда вы звонили ему, ничего не слышали, каких-то шумов посторонних? Может, машина проехала или телевизор рядом работал?

— Да вроде… было один раз. Как будто море. Я еще удивилась, думаю, какое же в Кремле море-то. Спросила у него. А он говорит, тут фонтан такой особенный. Кто его знает, что у них там в Кремле напридумывают.

— Понятно. Сейчас приедет скорая, наверное вас в больницу отвезут.

— Да что вы! Какая еще больница! — возмутилась тетя Паня. — Как я квартиру оставлю?

— Ее опечатают.

— Все равно, — решительно сказала домработница. — Знаю я ваши печати. У меня от Валентина Петровича и доверенность есть на присмотр за жильем, по всем правилам составленная. Так что нахожусь я здесь на полном основании!

— Обязательно расскажите обо всем Валентину Петровичу, — сказал Самарин.

— Уж конечно! Я ему скажу, чтоб приехал.

— Из Кремля его могут просто так и не отпустить, — усмехнулся Дмитрий, — но вы ему скажите, что следователь хочет с ним поговорить. Когда позвонить? Я вам позвоню, и мы поговорим. Добро?

— Ладно уж, — кивнула тетя Паня и стала медленно вставать с дивана. — Вишь, сколько набезобразили… — она вошла в гостиную, где Мила продолжала держать под прицелом бритоголовых качков. — Стул сломали, — укоризненно сказала тетя Паня.

Дверь распахнулась, появился Петя Сидоров.

— Упустили, — бросил он. — С чердака по крышам, потом в слуховое окно, снова по чердакам. Ушел, в общем.

Еще через несколько минут, собрав связанных качков, группа захвата удалилась вместе с Самариным.

Тетя Паня осталась одна в гостиной.

— Все поломали, напачкали… — бормотала она. — Прямо по ковру в ботинках… Ну что за люди… Молодежь пошла!

И она пошла к телефону — вызывать рабочих, чтобы починить сломанную дверь.

Глава 46. Чему равняется одна убойная сила

В «Добрыню» Самарин поехал вместе с группой захвата. Было интересно узнать, что скажут братки. Впрочем, Дмитрий очень сомневался, что они знают истинную причину, мало ли что им могли сказать. Они же используются, как оружие или домашний скот. Кто будет посвящать их в тайны!

Пока их личности выяснялись, Дмитрий зашел в кабинет Василия Александровича Дубинина.

— Как хотите, молодой человек, но ваша концепция «третий лишний» не верна в корне! — встретил его старый криминалист. — Устранение хирурга им очень нужно, просто необходимо.

— Я попробую связаться с ним, — сказал Самарин. — Он наверняка знает или хотя бы догадывается, из-за чего стал объектом охоты. Недаром же он сразу уехал за границу, делая вид, что он по-прежнему находится здесь. Думаю, он действительно выиграл таким способом несколько дней, а это очень важно. Можно хорошо замести следы.

— Думаете, он станет с вами разговаривать?

— Если он выдаст информацию, из-за которой ему хотят заткнуть рот, он в сущности перестанет представлять для них интерес. Только если из чувства мести… Разыскивать человека в Гватемале или Новой Зеландии для того, чтобы сказать «стучать нехорошо», они вряд ли будут.

— Да, главное поле игры здесь. И розыгрыш состоится очень скоро.

— Вы имеете в виду выборы губернатора, Осаф Александрович?

— Его, батеньку, его самого. Хорошая, видно, должность, раз за нее так борются. Поглядишь — каждый губернатор жалуется, что, мол, тяжело, трудно, а как на это место рвутся.

— Во-во, — кивнул Самарин, — а посмотрите на президентов. Каким был Клинтон, когда избирался в первый раз? Молодой человек, в волосах ни сединки. А сейчас? Постарел ужасно.

— Постарел… — хмыкнул Дубинин. — Вы про нашего вспомните.

— У нас, — Самарин вспомнил шутки Никиты Панкова, — понимаете, в Кремле особый вирус сидит. Кто там слишком долго засиживается, теряет координацию движений, речь становится замедленной…

— Знают это, а все равно рвутся! — поддержал его Дубинин. — Так кто же наш фаворит?

Зазвонил телефон местной связи. Старый криминалист извинился и взял трубку:

— Так-так. Ну прямо ничего не знают, голубчики. Пусть посидят подумают. Не вредно. А имя старшего, убежавшего? Понятно. Да, пожалуйста, данные ко мне.

Он положил трубку и повернулся к Самарину.

— Ну вот, опросили убойную силу. Я бы даже ввел это понятие в качестве меры измерения. Существует же «лошадиная сила» или «один грамм тротила». А у нас будет «убойная сила», за нее примем силу качка средней упитанности, тренированности и дебильности. Скажем, Брюс Ли обладает пятьюдесятью убойными силами.

— Эти не очень мощные, — заметил Самарин. — По полторы-две силы, упитаны выше среднего.

Вошла секретарша и положила перед Дубининым распечатку.

— Спасибо, дорогуша, — поблагодарил ее Дубинин, но девушка только сморщила хорошенький носик и бросила искоса взгляд на Самарина. Старые мужчины ее не интересовали. Дмитрий же почему-то недолюбливал добрынинскую секретаршу и сделал вид, что ничего не замечает. Та снова сморщила носик и удалилась.

— Интересно, интересно, — Дубинин надел очки, которые использовал только для чтения мелкого шрифта. — Значит, вот какие они, наши фигуранты. Такими мы их себе и представляем. Макашенко Геннадий Петрович, Бадюк Денис Юрьевич и Ковалев Василий Валерьевич, годы рождения соответственно 1978, 1977 и 1980. Молодежь совсем, небось не помнят, как Брежнев выглядел. Уроженцы города и области. Из области у нас как раз Ковалев. Родился в городе Тосно. В общем, все предсказуемо. Явились выколачивать долг. Все трое говорят в один голос. Сговориться у них времени не было, разве что их проинструктировали заранее. Но думаю, что эти три убойные силы действительно считали, что идут выколачивать долг. Сумму называют в сто тысяч, которые хирург, по их словам, взял в долг «у одного хорошего человека», а отдавать отказывается. Легенда, естественно.

— А что они говорят о убежавшем?

— Кличка «Волк». Без особой оригинальности образована от фамилии Волков. Школьное такое прозвище. Зовут Виталий. Отчества они не знают, равно как года и места рождения. Но примерно с 1973 по 1980. Конечно, в нашем городе Виталий Волков не один, но давайте поищем.

Дубинин подошел к компьютеру, защелкал клавишами.

— Вот они, Волковы Виталики. Не так уж их и много… — Он пробежал глазами список. — Этих троих, пожалуй, стоит рассмотреть повнимательнее. Особенно не нравится мне один, посмотрите, коллега.

Самарин подошел и прочел:

«Волков Виталий Сергеевич, 1974, г. Ленинград, не работающий. Кличка «Волк». Член пулковской преступной группировки. В последнее время связь с группировкой утратил. Задерживался неоднократно». Далее шли даты и номера отделений милиции. Всякий раз повторялся один и тот же сценарий: Волкова задерживали, затем отпускали, не предъявив ему никакого обвинения. Мало улик? Нет состава преступления? В нашей милиции быстро соберут и улики и состав преступления придумают. Но не для Волкова. Значив стоит за ним кто-то, способный одним звонком по телефону вызволить своего подопечного, чего бы он там ни натворил. Судя по всему, у Виталия Волкова такой добрый дядя имелся. Вернее, он сам имелся у этого дяди в качестве исполнителя. Судя по всему, Волков был не просто «одной убойной силой» средней упитанности и дебильности, а исполнителем более высокого класса.

— Жалко, что упустили. — сказал Осаф Александрович.

— Ушел лихо, ничего не скажешь. Птица он непростая, похоже.

— Главное, он, в отличие от этой троицы, знает кого-то и повыше. Вряд ли он знаком со своими «небожителями», скорее всего ему неизвестны даже их имена, но к среднему звену он бы нас привел.

— Объявляем всероссийский розыск на Волкова? — спросил Дмитрий.

— Объявляйте, — кивнул старый криминалист, — а мы тут по своим каналам пошустрим.

Глава 47. Волк в западне

Когда Спотыкач давал задание Волку, все выглядело проще пареной репы.

— Он, сученыш, думает, если за дверью укрылся, так мы его не достанем. Дверь откроешь, хозяина замочишь. Он такой долг накрутил — там больше ноликов, чем от земли до солнца. Если с ним какая телка, не один же он страусится, ее тоже мочи. Вещи раскидайте, чтобы менты не сомневались: ограбление. Теперь так, зелень, что найдете, — ваша, но присмотри за парнями, чтоб вещи не брали: засветятся, траться потом на адвоката. И чтоб бутылки тоже не трогали — за этим следи особо. Во-первых, отпечатки, во-вторых — кто его знает, яд тоже спиртом пахнет. Ну а если у него телка такая, что все при ней, — Спотыкач даже подмигнул, — воспользоваться разрешаю. Но чтобы потом замочить.

Инструкции Спотыкача закончились.

Пришить терпилу — чего может быть проще! Да еще предварительно побаловавшись с его телкой. Потому, когда они въехали во двор и поставили джип напротив подъезда, Волк пошутил:

— Кто первый, с болтом наперевес, вперед!

Но все пошло не по инструкции, едва они позвонили. Вместо обещанной Спотыкачом телки металлическую, обшитую вагонкой дверь приоткрыла, не снимая цепочки, старуха.

О старухе Спотыкач не говорил, но ежу понятно, что ее тоже придется мочить. Цепочку они сорвали сразу, однако в квартире ни телки, ни самого лоха не нашли. От старухи тоже толку было немного.

Она упрямо твердила, что хозяина нет и скоро не будет, ничего другого выбить не удалось. Решили ее кончать, но помешал телефон. Волк обрадовался было, решив, что звонит хозяин, но оказалось — просто клиент. Как Волк ни следил за бабкой, какой-то тайный сигнал она сумела передать. Так что очень скоро мочили уже не они, а их.

И все же Волку грех было жаловаться. Пока что он, как колобок, ото всех уходил. И оттуда тоже ушел.

Когда они еще только вели переговоры со старухой через щелочку, Волк зафиксировал, что с чердака мимо них прошкандыбал бомж. Вонищи он напустил — воз и маленькую тележку! Но потом сверху повеяло свежестью. И Волк понял, что дверь на чердак осталась отрытой.

Он и бросился туда по лестнице вверх, когда толканул старуху в руки омоновцев. По дороге Волк чуть не сбил мужичонку с бородкой интеллигента и кудрями вокруг небольшой лысины. Мужичонка как раз выходил из квартиры, Волк даже подумал — не затолкнуть ли его назад, а самому влететь следом. Но тут как раз на лестницу выскочили два омоновца. Пришлось быстро уходить наверх.

Пробежав по длинному чердаку мимо грязного матраса и кучи драных пальто, которыми укрывался бомж, — там была даже электроплитка с помятым алюминиевым чайником, Волк увидел, что дверь на другую лестницу тоже приоткрыта. По ней он и закувыркался, предварительно захлопнув ее на замок и для верности засунув в скобы ржавый напильник, валявшийся на полу. Те, что поджидают внизу во дворе, вряд ли станут дежурить у соседнего подъезда: они глядят на лестницу, где квартира терпилы. Только на это он и рассчитывал.

На этом его пруха и закончилась. Неожиданно он обнаружил, что сидит, точнее, стоит в клетке.

* * *

Эх, волчара ты волчара! Дурная у тебя жизнь! Все против тебя, даже лестницу превратил в собственный капкан. Сиди теперь, как мышь в мышеловке! Выше — стальная дверь, ведущая на чердак — ее теперь динамитом или автогеном разве что возьмешь, но ни того ни другого у Волка не было. Снизу — клетка от пола до потолка, наверное, какой-нибудь новый русский поставил, чтобы оградить свою берлогу от чердака. Волк пробовал поработать напильником, который сдуру засунул в скобы двери, но этот напильник в задницу бы Спотыкачу, чтоб у него разведка толком работала!

Сиди теперь тут, как в карцере, и баланды никто не принесет. Хоть самому себе ментов заказывай.

Сначала, когда он слышал шаги и голоса тех, кто его сюда погнал, было даже весело.

— Ты на крышу, на крышу посмотри! Он за трубой затаился, куда еще ему деться.

Волк услышал, как один из них полез на крышу. Оттуда прозвучал голос:

— Тут уже сто лет никто не ходил — пылищи, жуткое дело. Ни одного следа.

— Не по воздуху же он пролетел. Говорил шефу, нужно кинолога с собакой. Ну ладно, пойдем. Эта дверь задраена, здесь он не мог проскочить.

Голоса звучали совсем рядом, и Волк с другой стороны двери подначивал их про себя:

— Давай, давай, дергай, оторви руку, пинкертон хренов!

Но дверь дергать не стали.

— Кинолога обязательно нужно!

— Кинологи есть, собак нет хороших. С виду зверь зверем, а нюха нет. Обещали немецких овчарок, настоящих, из Германии. Их знаешь, как там сейчас называют — компьютер с клыками.

— Нам-то где ж их взять!

Голоса удалились, Волк посидел на каменном полу под дверью — не о клетку же лбом биться — даже подремал, а потом решил выбираться. И только тогда он понял, в какую попал мышеловку.

Можно выстрелить из пистолета по замку. Хотя, если дверь сделана из хорошего металла, пуля не возьмет. Да и глушака нету. После грохота, который разлетится по лестнице, жильцы сразу закажут для него конвой. А если пуля замок не пробьет — пиши явку с повинной.

Волк снова взялся за напильник, но даже заметных царапин не оставил.

Но слишком грустить он не стал — решил дожидаться хозяина, который отгородился от чердака сначала стальной дверью, а потом еще и решеткой. С новым русским, если он не жлобяра, всегда можно договориться.

* * *

Голос появился с другой стороны. Вроде Волк и не спал, но шагов не слышал.

— Эй, друг! Как тебя, Волчара? Хорошо сидишь?

Волчарой его называли лишь несколько доверенных людей. Для остальных он был Волком. А также Витькой Волковым. Но голос был незнакомым, хотя и веселым.

Он даже подумал, не чудится ли ему. Но вроде бы все было наяву.

«Отозваться, нет? — думал он напряженно. — А вдруг менты его вычислили и берут на арапа?»

— Да не напрягайся, ты меня не знаешь. Я тебе пришел чейндж предложить. Примешь — открою. Нет — подыхай, как крыса.

— Ну? — решил отозваться Волк. — Какой еще чейндж?

— Простой: ты мне — того папу Карлу, который тебя сюда напарафинил, а я тебе — свежий ветер и все четыре стороны. Усек?

— Не, это мне в лом.

— Тогда сиди, — голос проговорил это очень доброжелательно. — Да, забыл сказать, эта лестница — нежилая. На ней все двери кирпичом заложены. Кроме одной. Но тот хозяин далеко. В Австралии. Так что ты из своего ствола пали, тренируйся.

Это, конечно, меняло дело.

— Слышь, голосок! Ты мне квас не гони! — решил вступить в переговоры Волк. — Ты сначала дверь отвори, а там, если нужно, потолкуем.

Волку даже весело стало от того, какое имя он придумал этому голосу.

— Уже дело.

— Ты только своим ментам скажи, чтоб вниз спускались. — В последний момент Волка обуяли подозрения. Уж больно легко у них все происходило. — Или думал, своим понтом меня раздерманил?

— Скажу, если снова сюда надумают подняться. А пока я тут один с тобой держу разговор.

— Да ладно, голосок, открывай, чего там! Волк приготовил ствол. Если за спиной у этого доброхота в самом деле никакого омона не стоит, что похоже на правду, то ему же, доброхоту, хуже. И не Волк станет у него выкупаться, а наоборот, причем цену Волк назначит сам.

В двери стал медленно поворачиваться ключ.

Наконец она распахнулась. В то же мгновение Волк прыгнул в свободное пространство и направил в пустоту ствол.

— Да ты не скачи! — произнес со смехом тот же голос. — Мне твоя жизнь не за надобностью, мне от тебя только чейндж нужен.

Волк повернулся на голос и в тени большой кирпичной трубы, оставшейся от прежних времен, увидел силуэт того самого мужичонки-интеллигента, который стоял в дверях своей квартиры, когда он, Волк, рванул на чердак. Мужичонка был в спортивном костюме и стоптанных кроссовках, словно собирался на прогулку.

Было с кем базар вести! Этого-то он одним ударом по макушке расплющит о пол, только слякоть останется. Только сначала выяснит, откуда мужичонка проведал его имя.

Он даже ствол хотел опустить — понял, что за спиной доброхота никто не маячит. Но в последний момент решил нагнать на него страху.

— Чейнджа тебе? — теперь у Волка был совсем другой голос.

Одно дело сидеть в клетке и ждать милости от природы, другое — самому управлять этим придурковатым доброхотом. В голосе появилась сила и злая ярость.

— Чейнджа тебе? — переспросил Волк. — Ладушки. Будет чейндж. Руки за голову! — прикрикнул он так, как кричали несколько раз на него при арестах.

Он хотел было положить мужичонку мордой в пол, но потом подумал, что тогда, обыскивая, придется нагнуться. А это он не любил — спина с детства была у него негнущаяся, жесткая.

— К стене!

— Ой, Волчара, зря ты так пристебываешься! В голосе мужичка не было страха, наоборот, он звучал уверенно и весело, что Волка слегка смутило.

— К какой стене-то вставать?

— К этой, — показал он стволом на ближнюю.

Внезапно мужичок взвился в воздух и, совершив немыслимый прыжок, сразу очутился рядом. Следующим его движением был резкий удар носком правой ноги по колену Волка. Удар был настолько резким, словно Волка били топором. И, выронив пистолет, Волчара шагнул было в сторону, чтобы удержать равновесие, но, ощутив, как колено его разламывается на части, повалился на угольную гарь.

— Предупреждали тебя, не ходи в нашу калитку, так ты через забор полез, — также весело, словно ничего не происходило, произнес мужик, шагнул к пистолету и подбросил его ногой ближе.

«Добьет сейчас», — подумал Волк. Он-то сам добил бы обязательно, если б был сейчас на месте мужика.

— Итак, чейндж? — беззаботно спросил, как теперь выяснилось, далеко не придурочный доброхот. — Имя?

— Да ладно тебе, уж и пошутить нельзя. Слышь, мужичок, зачем ногу-то поломал? — Когда нужно, Волк умел и поскулить. — Я как теперь по лестнице спущусь, меня ж мусора заметут. Мне что, на одной ноге теперь прыгать?

— А ты не прыгай, ты ползи. Не скажешь, кто послал, на вторую ногу калекой сделаю. Ну?!

— Скунс меня послал, вот кто. Понял? А потому базар отменяется. Если ты слыхал про такого.

Волк, кривясь от огня, полыхавшего в колене, наблюдал за реакцией мужика: сейчас-то он и вздрогнет, услышав имечко, раз такой конкретный. Но реакция мужика была неожиданной.

— Скунс? — Он развеселился, даже присел на старое кресло, стоявшее у стены. — Кто же у нас нынче себе надумал такую кликуху? Уж не твой ли Спотыкач?

Спотыкача мужик знать не мог. Но выходило, что знал. И тогда получалось, что мужик — тот самый, на кого любил намекать сам Спотыкач, поднимая глаза к потолку. Он и в этот раз, инструктируя, тоже говорил:

— Тому человеку нужно удружить.

Значит, мужик и был последним в их цепочке, при больших погонах. Каким-нибудь генералом. И даже не простым генералом, а с двумя или тремя звездами. С таким человеком и разговор должен быть другим.

— Скунс такой мелочевкой не занимается, Волчара, — доброжелательно, по-начальственному сообщил мужик. — Это тебе Спотыкач лажу удружил? Так?

— Он, — смущенно согласился Волк, — кому же еще. Сами знаете.

— Первую остановку проехали, едем к следующей. Спотыкача кто надоумил?

— Так вы же! — Волк даже удивился вопросу и попробовал перекатиться на другой бок, чтобы поутихла боль в колене. — Спотыкач сам говорил: по вашему указанию.

Эти слова мужика развеселили еще больше.

— У тебя, Волчара, крыша совсем далеко уехала. Я-то зачем буду твоему Спотыкачу указывать?! Он тебе так и доложил, что по моему указанию?

— Ну, намекал. Говорил, тому человеку удружить.

— Тому, значит, — переспросил мужик. — А как он меня называл?

— Никак. Как сказал: «тому человеку», я сразу понял, какому. Что я, пальцем деланный.

Мужик несколько секунд помолчал, возможно, хотел еще о чем-то спросить, но передумал.

Он нагнулся, подобрал с пола тряпку, обернул ею валявшийся пистолет, разрядил и уже пустым бросил Волку.

— Живи, если сможешь. Спустишься, в травму не езди, езжай в Институт травмотологии, там тебе колено соберут. Но хромать будешь. Сам нарвался.

— Да я ж понимаю, — отозвался Волк, благодарный, что мужик подарил ему жизнь.

Глава 48. Чистый четверг