И все слышат.

Только недавно до меня дошло, что тогда я впервые увидел красный цвет на стенах: лейтмотив моего существования с тех пор, как я вступил в шприцевую команду. Но это случилось раньше. И как я помнил, рассказывая своему на вид заинтересованному аналитику — готов утверждать, что его действительно увлекло, поскольку его нервное покашливание, такое раздражающее, когда события происходили медленно, прекратилось, когда мы дошли до пикантного эпизода — я помнил своего отца, без рубашки, склонившегося над туалетом, с бранью бьющего себя кулаками по бедрам: «Черт подери! Черт подери!»

Моя сестра стояла по другую сторону унитаза лицом к нему. И, осторожно войдя в своей пижаме с улыбающимися часами, я тоже встал у стульчака и, опустив глаза, понял причину его ярости. Его собственный член. Его гигантский красный член с разбухшими яйцами плавал в воде. Словно длинное тело утопленника, наполовину всплывшее на поверхность.

– Сейчас еще помидорчик порежу… Он выскользнул из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Самарин поддел вилкой кусок колбасы, медленно прожевал ее и усмехнулся. Он выяснил самое главное: рубины у Константинова и он еще не успел их толкнуть. Остальное – детали. Которые тоже прояснятся.

— Черт подери! Черт подери!

Вот такая штука: блестящая ванная, цвет кровавого яичного желтка. Мой отец извергал из себя приглушенные ругательства. Моя сестра в своем платье с бабочками хранила полное молчание. А я уставился за обод. Боясь смотреть и боясь отвернуться.

Выйдя в прихожую, Василий увидел на уровне своего носа две пары плеч, затянутых в кожаные куртки.

— Вообще-то, — сказал я, — я уже размышлял на сей счет. Подчас я только об этом и размышляю. Чем бы я ни занимался, внутри я слышу свистящий шепот отца, вижу отблески на очках сестры. Ощущаю свою панику пополам со стыдом, боюсь, что каким-то образом оказался причиной случившегося, и дрожу, что это как-то произойдет и со мной.

– Все слышали? – спросил он, поднимая голову и встречаясь взглядом со спокойными голубыми глазами.

— Конечно, конечно, — отвечал он, и я слышал, как он чирк-чирк ручкой в блокноте.

– Ага, – ответил, обладатель глаз.

– Надо кое-что тебе сказать, – открыл рот второй. Он был чуть ниже голубоглазого, но плотнее и шире. – На лестнице.

Чем больше я посещал тяжкие сеансы, тем острее сознавал, что в них нет ничего общего с моей жизнью. Я жахался безбожными дозняками наркоты по пять раз на дню. Я просыпался в токсической луже. Ноги у меня распухали до размера лап Снежного Человека. Я не занимался сексом с женой с тех пор, как Майклу Джексону подправили нос. Я вынул чертов шприц из вены за пять минут до того, как влетел в его ебучий кабинет — еще бы мне не пересказывать сны!

– Мальчики, а чай? – Из кухни появилась мама.

Я обсуждал заказ в «Лунном свете» с Уормином до того, как на самом деле подписал контракт. Однажды, с тех пор как оказался в его офисе, я сказал «да» заказу, которого в реальности не желал. Я-то полагал, что будет здорово, если его просто сделать, понимаете, вместо того, чтобы он на тебе висел. Док У. сообщил мне, как говорится в мире самосовершенствования, что «нормально» отказаться от контракта, если он тебя не привлекает. К чему я в итоге и пришел. Он, другими словами, завоевал себе репутацию психоаналитика по карьерным вопросам. Отчего обсуждать с ним «Лунный свет» было нормально.

– Погоди, сейчас, – махнул рукой Василий.

— Сколько вам будут платить? — спросил он, когда я изложил суть вопроса.

Только когда на площадке «мальчики» вдруг резко взяли его под руки, Константинов понял, что это не долгожданная «группа поддержки», а совсем другие люди.

— Около трех с половиной тысяч в неделю.

— Соглашайтесь, — сказан он, несомненно вложив в решение десятилетиями нажитые познания в области психологии.

– Я слышал, ты кейсом обзавелся. Не подскажешь, где он есть?

Именно так я и поступил. Но не до жуткого ланча в Уэствуде с легендарным Рондо и молодым Скипом Брэдли, ставшим исполнительным продюсером шоу «Сибилл и Брюс». Немногих моих знакомых зовут Скип. Считайте, что мне не повезло. Скипы, Чипы и Маффи не попадались — хотя меня даже засылали на пару лет в епископальную подготовительную школу, и я все же никогда не принимал до конца потенциально денежные истинно-американские ценности. В школе «Хилл» я как-то случайно сжег чьи-то тряпки за цену ненатурального мескалина, но на этом все.

– Че? – Василий как будто ослышался.

И вот я здесь, сто лет спустя, за прилавком с бэгелями и «паундкэйком» в своих лучших шмотках с длинными рукавами джанки: черная рубашка, черные брюки, черные туфли, зеленая кожа, жду встречи с этим самым «Скипом». Ошарашить его своей способностью развлекать за ланчем. Абсолютно необходимое предварительное условие, чтобы занять место в подъемнике в небеса шоу-бизнеса.

– Через плечо! Кейс с золотишком?

Случилось так, что я сидел в сортире «Знаменитого гастронома Джерри», когда властители моей судьбы появились со стороны бульвара Уэствуд занять столик и заказать хавку, поджидая моего прихода. В точности это я и сделал. Я уже побывал на пау-вау в своей забегаловке, зарядил лишние полдюжины дилаудидов в честь интервью, половину употребив в офисе специалиста по мозгам, еще парочку, когда заскочил домой, и в приступе нервного ожидания использовал остаток в сортире пропахшего копченой лососиной и халвой заведения.

– Я…

Когда я выполз, миновав подозрительно косящегося рябого помощника официанта, которого прислали гневные посетители с переполненными кишечниками, несомненно развонявшимися, что чертов сортир кто-то монополизировал, миновав остальных поджидающих едоков, теперь показавшихся такими же счастливыми, как и я сам, я бы запростно отобедал со Збигневом Бжезинским[41] и Хэнком Киссинджером, травя анекдоты времен «холодной войны», а не то что со своим старым корешом Рондо и коннектикутским Скипом.

В продолжение этой беседы они шли вниз по лестнице, причем «мальчики» ни на минуту не ослабляли захвата. Они спустились вниз, и голубоглазый толкнул ногой дверь в подвал. Обычно на ней висел ржавый висячий замок, но сейчас его не было, и она легко подалась.

— Джерри, — услышал я, как прозвенел знакомый высокий голос, когда я ввалился в основной зал.

Света, падающего сверху, было достаточно, чтобы Василий увидел внизу два скорченных тела. Ему не надо было объяснять, кто это.

— Здорово! — крикнул я в ответ, размахивая руками, будто нас разделял Большой Каньон, а не два столика.

– Твои? – спросил плотный. Василий молчал.

— В чем дело? — спросил Рондо, когда я сумел-таки пропетлять между столами, выдвинуть виниловый стул и посадить на него себя. — С тебя градом льет.

– Хочешь к ним?

— Ах, льет, — сказал я, подмигивая, словно нет в мире ничего естественнее. — Я прямо сейчас из спортзала.

Константинов отрицательно помотал головой.

Рондо со Скипом, напоминавшим взрослого Дэнниса-Разрушителя в своих обязательных «рибоках», отутюженных синих джинсах и наглухо застегнутой синей оксфордской рубашке, удивленно переглянулись. Возможно, их обескуражило скорее именно подмигивание, а не чрезмерное потоотделение. Почему-то на приходе я всегда начинал мигать. Типа между мной и объектом, на который я нацелил свой глаз, существует некий глубокий, ужасно личный юмор. Всю жизнь терпеть не мог людей, которые подмигивают. Еще они душатся одеколоном и называют официантов «кореш». Но что я мог поделать? Попав под воздействие, мой глаз тут же начинал жить собственной пошлой и безостановочной жизнью.

– Тогда возвращаемся и ты отдаешь кейс. Понял?

– Но я не могу. Он не тут, – взмолился Вася.

– Где?

– К-камера х-хранения… Ладожского вокзала.

– Жетон, квитанция, что там?

Голубоглазый смотрел на Константинова в упор и медленно жевал резинку.

– Дома жетон…

Они поднялись на третий этаж, Василий на негнущихся ногах вошел в прихожую.

– Мальчики, чай! У меня варенье клубничное!

Боевики пробормотали что-то невнятное. Из комнаты вышел Дмитрий Самарин.

– Спасибо, – вежливо сказал он Васиной маме. – Как-нибудь в другой раз. А сейчас нам очень надо идти, нас внизу машина ждет.

– Да, мама, – подтвердил Василий. Он открыл ящик стола в прихожей и вынул небольшой алюминиевый квадратик. – Ну, мы пошли.

– До свидания, мальчики. Заходите еще.

Дверь захлопнулась.

«Дела, блин!» – облегченно вздохнул голубоглазый, которому Васина мама напомнила его классную руководительницу.

На лестнице Василий трясущимися руками передал жетон Самарину:

– Ну вот… ну я… теперь… – Он сделал шаг в сторону.

– С нами поедешь, – мягко взял его за плечо плотный.

– Шестьсот сорок пятый? – Одетый в синий халат работник камеры хранения мрачно взглянул на жетон. – Доплатить придется, гражданин хороший. Вот правила, не читали?

Кол оглянулся туда, куда указывал служитель – «За каждые просроченные сутки взимается дополнительная плата в размере 10 тысяч рублей».

– Заплачу, конечно. – Кол улыбнулся. Служителю эта улыбка показалась подозрительной.

– Ты посчитай, сколько дней-то выходит, а? Сдал-то двадцать третьего октября, а сегодня, между прочим, уже девятое число. – Он стал загибать пальцы.

– Пятнадцать дней набежало. Это тебе, мил человек, обойдется в сто пятьдесят тысяч. Так-то. А еще бы на две недели пропал, так и вовсе описали бы твои вещички и пустили в продажу.

Он победоносно взглянул на зеваку пассажира. Типичный лох. Квитанцию ему можно не выдавать, и денежки пойдут в свой карман.

Кол отсчитал требуемую сумму. Он был бы готов заплатить в десять раз больше. Какие-то сто пятьдесят тысяч за найденный кейс с образцами ювелирных изделий казались ему смехотворной суммой.

Служитель удалился в глубь камеры и вернулся с кейсом.

– Этот, что ли?

– Он самый, – кивнул Кол. Он с нежностью взял в руки драгоценный кейс, словно это было потерянное и вновь обретенное дитя. Потом порывисто повернулся к Дмитрию:

– Гражданин следователь, просто не знаю, как вас благодарить.

– Тише, – покачал головой Самарин, – отойдем в сторону. Взгляните, все ли на месте.

Они поднялись на второй этаж в кассовый зал и подошли к окну. Кол поколдовал над цифровыми замками и приоткрыл кейс.

– На первый взгляд как будто все… – сказал он.

– Хорошо, пройдем в отделение, там посмотрите более внимательно.

Они вышли на привокзальную площадь и подошли к платной стоянке, где у самого края припарковалась вишневая «девятка». Кол остался стоять, а Самарин открыл переднюю дверь и сел на водительское место.

– Твое счастье, Константинов. Все на месте, – сказал он, обернувшись к зажатой между двумя кожаными куртками фигуре. – Но есть еще вопрос. За экспертизу кому платил?

– Я не зна-аю, – заблеял Василий. – Мой адво-ка-ат, это о-он…

– Знаешь.

– Нет, клянусь! Он не называл фамилию… Кожаные куртки сблизились, грозя расплющить Васю.

– Этот, – полузадушенно прохрипел он, – который в детской комнате…

– Отпустите, – распорядился Самарин. Василий сказал достаточно.



Обстановка была такой, будто внезапно началась атомная война, причем передовая проходит по Ладожскому вокзалу. Весь личный состав был на месте, несмотря на воскресенье. Все подразделения приведены в состояние боевой готовности.

Дмитрий знал, что это происходит не только на Ладожском вокзале и не только в отделениях транспортной милиции. Ночное нападение на милицейский «воронок», газовая атака, контузия сотрудника милиции майора Гусакова, похищение подследственного, обвиняемого в тяжком преступлении, – все это было беспрецедентным даже по нынешним временам.

Самарин придал лицу соответствующее обстановке выражение и коротко кивал встречным. Кол, ничего не понимая, следовал за ним, крепко прижимая к себе кейс.

Комната следователей была свободна.

– А почему я должен забрать заявление? – Этого Шакутин никак не мог взять в толк. – Вы нашли, вам это в плюс.

– Не так искал, – коротко рубанул Самарин. – Еще какие-то проблемы?

Посмотрите, кстати, повнимательнее, все ли там.

– Да-да..

Он вынул из бокового отделения проспект и стал сверять все по порядку.

Дмитрий не без интереса взглянул на черный бархат, на матовой поверхности которого переливались темно-красные рубины в золотом обрамлении.

– Вроде все на месте, – выдохнул Кол. Самарин смотрел на темно-красные камни. Красиво, но мрачно. Или это из-за черного бархатного фона?

Рубиново-красное в золоте на черном. В воображении возникли средневековые замки, придворные интриги, привидения…

– Не мрачновато?

– Нет, эго вы зря…

Кол склонился над столом и под диктовку Самарина написал «Заявление о прекращении иска в отношении Константинова».

– Все равно не могу понять…

Потому первым пунктом повестки стояло зарекомендовать себя «Своим в доску». Что означало, помимо прочего, доказать свое умение слопать ланч и не превратить пиджак в произведение Джексона Поллока. Понимаете, я всегда испытывал врожденный страх перед встречами за едой. Не знаю, откуда это пошло. Проведенные полжизни за хавкой, стоя над раковиной в тараканьих гадюшниках, должно быть имеют к этому какое-то отношение.

И в то время как Дикер со Скипом застряли на перепутье «копченая лососина или бургер», ваш покорный слуга сделал свой решительный шаг в сторону салата. Блюда, которое сообщает: «Смотрите, я слежу за собой». Оно подставило меня под огонь всевозможных дружеских подколок. Так, как это случается с вегетарианцами, вступившими во вселенную мясоедов. Что мне прекрасно подходило. Лучше пусть меня обольют говном из-за брокколи, чем из-за кровоточащих вен.

Молодой Скип резко ухватился за возможность подколоть травоядного. И Рондо Д. от него не отставал. Мы с Рондо, немного предались воспоминаниям. Фактически, когда мы с ним последний раз встречались много-много лет назад в Манхэттене, это происходило в стрип-баре на Таймс-Сквер после попсовой литературной тусовки из «Ньюйоркера». Не в том смысле, что кто-то из нас испытывал большую любовь к подобного рода заведениям, нам просто требовалось промыть мозги после перебора светского общения.

— Опа, чувак, по-моему, любителей растительности у нас в штате раньше не было. Я думаю, это мораль такая? Типа, опа! Я не ем то, у чего есть лицо!

— Хуйня, — сказал я, — Я убью корову только ради того, чтобы посмотреть, как она сдохнет. Просто не желаю ее есть.

— Сурово, — произнес он.

– Лучше и не понимайте.

— Ладно, мужик, сейчас будешь смеяться. Как-то я делал материал для журнала о гормонах, которыми пичкают говядину и курицу. В коров закачивают столько эстрогена, чтобы они жирели, что в конце концов от употребления чизбургеров у тебя вырастет до размера D. То же самое, что с индейками «баттербол». Треская «баттербол», ты трескаешь гигантскую опухоль.

Дверь открылась, вбежал взмыленный Анатолий Жебров.

Конечно, я врал. Я совсем не делал материал о стимуляторе роста у коров. Я писал аннотацию для «Хастлера» примерно десятью годами раньше — когда впервые попал в Лос-Анджелес и вел рубрику «Обо всем понемногу» — о новой породе кур, откладывающих пахнувшие чесноком яйца. Но к черту. Я достаточно пробыл в Голливуде, чтобы знать, что никого телевизионщики и киношники не уважают больше, чем «серьезных писателей». Разношерстная категория, включающая всех от газетно-журнальных борзописцев до реальных подвижников сесть и родить из себя роман.

– Самарин, ты в курсе? Вампир сбежал, Гусаков контужен… – Увидев постороннего, он осекся.

— Итак, — сказал энергичный Скип, набивая свой изнеженный англо-саксонский и протестантский ротик, как их этому учат в коннектикутской глуши. — Что ты думаешь о шоу?

– Я в курсе, – ответил Самарин. – Погоди, сейчас закончу.

Должен признаться, что на одно кошмарное мгновение я забыл, о каком шоу идет речь. Я был занят потенциальным кровотечением в области локтя, воображал густую кровавую каплю, крадущуюся по предплечью, по запястью и прямо на ладонь, этаким неожиданным стигматом, чье появление мне придется объяснять тем, что утром я обнаружил обретение святости.

– У вас тут что-то стряслось? – спросил Кол.

— В смысле, — продолжал Скип, ошибочно приняв мое смущенное молчание за стратегические раздумья, — как ты считаешь, была ли в прошлом сезоне свежесть первоначального года? Я имею в виду, некоторые из команды Рондо любят шоу по Шекспиру, которое они делали, правильно? Та команда проявила такую креативность, типа, люди каждый день включали канал посмотреть, что мы будем делать дальше.

– Милицейские будни.

— Точно, — сказал я.

Когда сомневаешься, соглашайся. Ассоциация творческих работников Лос-Анджелеса присылала несколько записей «Лунного света». Я посмотрел часть первой — не принимайте это, пожалуйста, даже близко за проявление снобизма или мании величия — то был полный пиздец. Я не мог даже взглянуть на Брюса Уиллиса без того, чтобы не потянуться за алказельцером. Все эти подмигивания-в-камеру, типа, дивитесь-какой-я-офигенный. Сибилле Шипгерт, которая, по крайней мере, казалась абсолютно несчастной, полностью не в своей тарелке, словно она попала в капкан телеэкрана и ждет не дождется, чтобы пойти домой и принять душ, я немного сочувствовал.

Кол написал заявление, размашисто подписался, поставил число.

— По-моему, — произнес я, надеясь, что действие наркотика изменится, как иногда бывало, в сторону чего-то напоминающего интеллект, когда выдавил из себя эти слова, — по-моему, людям хочется любить шоу. Понимаешь? Им нравятся персонажи. Они сопереживают им.

– Ну что ж, большое вам спасибо, – сказал он. – Вы даже не представляете себе, что вы для меня сделали.

— Но каким образом сопереживают?

– Да что вы, – усмехнулся Самарин, – не за что. Счастливо вам.

— В смысле? — сиденье становилось скользким, но я изобразил нахмуренные брови и сосредоточенный взгляд, как всегда делал на интервью для журнала, когда укуривался на стоянке и от меня требовалось просто появиться. Чтобы потом вернуться домой, прокрутить пленку и выяснить, где я побывал.

Кол закрыл кейс и двинулся к двери, но на полпути резко обернулся, поставил кейс на стол и открыл его.

– Что-то забыли?

— Понимаешь, — сказал Скип, — больше всего у нас поднялись рейтинги, когда у них были постельные сцены.

— Точно, — почему-то я не мог отвязаться от этого словечка.

– Да, забыл. – Кол подошел к столу следователя и положил прямо на заявление рубиновую каплю, прикрепленную к тонкой золотой подковке. – Это вам.

— Надо нам — развивал мысль Скип, — найти способ возродить это внимание. Насчет начнут-они-это-или-нет.

— Точно!

– Да вы что! – возмутился Самарин. – Вы понимаете, что делаете? Это же взятка!

Я видел, что Скип косится на моего покровителя Рондо.

– Это была бы взятка, – серьезно ответил Ша-кутин, – если бы вы помогали мне, рассчитывая на подарок. А это, ну поверьте, от души. Подарите жене. От фирмы «Олеся».

— В смысле, — вдруг выпалил я, — я не считаю, что нам следует плясать от того, что они принимали их отношения, как своего рода проблему. Я думаю, нам стоит увидеть в них шанс.

– Я не женат.

— Предлагаешь показать аудитории, откуда это идет?

– Ну любимой девушке. У нее какой цвет глаз?

— Точно.

«Голубые», – подумал Дмитрий. Но нет, Штопка теперь потеряна навсегда. И не потому, что нашла другого. Он сам, такой, каким стал-злой, беспринципный, – недостоин ее.

— Предлагаешь, — не отставал мой хозяин, — дать людям у себя дома почувствовать его участниками?

– Карие, – ответил он, вспомнив Таню Михееву. А что, разве она не «любимая девушка»?

— Точно.



И, конечно, меня взяли.

Агнесса не принадлежала к женщинам, которые обожают пешие прогулки. Тем более в полной темноте в сельской местности.

Как обычно на телевидении автор должен строчить длиннющие диалоги, чтобы другие, более опытные и уважаемые труженики пера взяли каждое слово и переделали в соответствии с собственными высокими стандартами. Что очень меня радовало. Единственное, чего я желал, закрывшись в ярко-зеленой, закрытой изнутри каморке под названием офис, это остаться в одиночестве и ввести себе мозговой тоник, убирающий стыд за собственное существование в пристойной и ненапряжной манере, и к тому же получать деньги.

К этому времени разрыв между ежедневными утренними походами в Уэстерн и Венис и окончательной студийной судьбой стал просто каким-то кошмаром.

Такой оживленный летом, поселок Ушково как будто вымер. Агнии показалось, что она чуть ли не одна-единственная сошла на платформу из электрички. И теперь она пробиралась вдоль ставших чужими и незнакомыми домов, которые на самом деле помнила с детства. Тускло светили фонари – один из пяти. Агнесса смотрела под ноги, стараясь обойти бесчисленные лужи. Это было бесполезно, потому что грунтовая дорожка раскисла и теперь при каждом шаге под ногами Агнии чавкала холодная грязь.

Отоварившись, я курсировал через ворота студии на Twentieth Century Fox, парковал свой большой черный «Кадиллак», скакал по ступенькам в наш казарменного типа штаб, приветственно махая нервному проектировщику, державшему руль в центре «Сибиллы и Брюса». Скип, как выяснилось, любил вспоминать дни, когда он закидывался куаалюдом на улицах Уэствуда. Боже мой, он там был! Он одевался в «пейсли»! Он стиляжничал!

Весь процесс стал таким нормальным, что лишь этот факт, достаточно мне известный, чтобы лишний раз не трепаться, напоминал о том, что остальные представители человечества будут склонны счесть его несколько странным.

Агнесса уже не обращала на нее внимания, понимая, что сапоги так и так придется отмывать, но. стараясь обходить глубокие лужи. Все же сапоги промокли насквозь, а полы светлого пальто были сплошь покрыты черными жирными точками.

Когда вещи стали выходить из-под контроля, я попробовал тормознуться. Я попытался найти способ сдержать свою, как было видно всем небезразличным лицам, стремительную моральную и физическую деградацию. Теперь мои глаза постоянно косили. Я так заигрался с иглой, что у меня ребра просвечивали бы и через зимний комбинезон.

А ведь она было подумала, что ее ожидает романтическое, даже таинственное приключение. Вот тебе и вся романтика – месить грязь ногами, рискуя споткнуться и упасть в кювет.

Однако же я умудрялся являться в свой любимый офис на добрых полчаса раньше всех остальных. Как раз хватало времени устроиться, быстренько набить несколько отрывков, убиться и проверить, чтобы случайные подтеки, просочившиеся на сгибе руки, не запачкали рукава. С неистовством леди Макбет джанки тратят безумное количество времени, пытаясь скрыть предательскую кровь.

Как и велел Дмитрий, она из автомата на вокзале позвонила по некоему номеру, спросила Дубинина и сообщила, какой электричкой едет в Ушково.



Дубинин попросил ее идти от станции пешком, хотя можно было подъехать пару остановок на автобусе. И ни в коем случае не «голосовать». Она послушалась, хотя автобусные остановки здесь были не чета городским – раза в полтора-два длиннее.

На «Лунном свете» мой офис представлял собой жалкую каморку на верху лестничного пролета в длинном низком здании со всевозможными обитателями, начиная от рисовальщиков полос на автостоянках и кончая студийными плотниками, пузатым, приписанным к местной технике, народцем, взращенным, чтобы поразить человечество молотком в одной руке и пончиком с вареньем в другой.

Да, приключение не получалось ни романтическим, ни уж тем более приятным.

«Фокс» можно было посчитать «Фабрикой грез», только если в ваших грезах не пройти от ксероксов, стоек с пирожками и субъектов, выглядевших так, словно они заказали себе прическу по каталогу «Hammacher Schlemmer». Разумеется, на студийных складах попадались и непонятные телезвезды. Там содержалось все волшебство встречи с метеорологом в химчистке. Правила Лос-Анджелеса висели на углу, и я случайно засек, как один из Знаменитостей, маленький серенький грушевидный мужичок, выходил из своей «акуры». Встречались и другие, столь же признанные, преимущественно миниатюрные блондинки, узнаваемые по страницам тележурналов, женщины, про кого никогда бы не подумал, что они такие крошечные и у них такая плохая кожа, когда видишь их вблизи, словно их целиком сделали из переплавленных кукол Барби.

Зря она согласилась! Дмитрий может решать свои производственные вопросы без нее. За какие такие грехи она вынуждена сейчас, проклиная все на свете, брести по Ушкову, проваливаясь по щиколотку в холодную грязевую кашу!

Наконец-то!

Накачавшись и прибалдев настолько, чтобы покинуть свое убежище, я крался по офисам «Лунного света». Из штатных я дружил только с двумя молодыми ребятами из кабинета ксерокопирования. Я постоянно забывал принести пузырек спирта в свой офис, и вечно наведывался к ним в комнату одолжить от их запасов, которыми они протирали стеклянную поверхность аппарата, заявляя, что мне нужно «почистить пишущую машинку».

Калитка была незаперта. Агния вошла в сад и поспешила к дому по дорожке, выложенной кирпичами. Она поеживалась, представляя себе, как сыро и холодно будет внутри. Прежде всего натопить – и уже через час станет вполне сносно.

Сейчас я понимаю, что мой страх насчет их догадки, чем я реально занимаюсь — иду к себе чистить иглы, — абсолютно беспочвенен. Подозревали они во мне алкаша, и настолько конченного, что я колдырю изопропиловый спирт, чтобы поправиться с утра. Не спрашивайте меня, что хуже.

Одно из окон было слабо освещено – значит, больного уже привезли, поняла Агния.

Динамика телеписанины рассчитана на сведение творческой работы к минимуму. Творчество полностью противоположно ТВ. Творчество подразумевает говорить за себя. ТВ подразумевает говорить за некого автора пилота. Когда смотришь телесериал, персонажи неделями говорят одинаково. Вот почему их и смотрят. Или не смотрят. Когда вас берут на работу, продюсеры желают абсолютно точно быть уверенными, что написанное вами станет гладким продолжением написанного до вас. По-настоящему удачный сериал должен звучать так, словно один и тот же трудолюбивый индивид набил весь текст от первого до последнего слога.

Когда вам пора писать текст, вам следует выдвинуть «идею». Следующим этапом надо «получить ее одобрение» у старших коллег. Не знаю, почему меня всегда поражала «прямота» народа, занятого «креативной стороной» шоу. Группа в мой сезон — пятый и последний для «Лунного света», хотя не могу взять на себя всю за это ответственность — представляла собой достойную команду энтузиастски настроенных девочек и мальчиков, верящих: «Когда-то я сам буду делать собственное шоу!»

«Как же они попали в дом без ключа?» – удивилась она, открывая дверь.

Через коридор от меня в реально большом офисе сидела мисс Линда, выросшая в Виргинии романистка для «молодых взрослых», напоминавшая нежных школьных учительниц, которых вечно рвутся взять замуж герои вестернов категории В. Она обладала очарованием, вызывающим желание помочь ей нести книги, аккуратненькая сладенькая блондинка, специально для которой, по-моему, изобрели выражение «благоразумное поведение». Вообще-то она уже была замужем, причем не так, как ваш покорный слуга, за англичанином, кто сами-понимаете-бы-не-прочь попасть в индустрию. Рядом со мной устроился Тим, сердечный, привет-чувак-рад-видеть тип американца Джо, напоминавший еврейского Фреда Флинтстоуна. Милейший парень. Тима судьба одарила непомерно крупной рожей, из-за которой казалось, что он говорит «ду», даже если вовсе этого не делал. У него был брат в бизнесе по имени Дик, относившейся к группе элитных авторов, называемых в теле-индустрии «классными», в тени которого он и пахал. Дело в том, что Дик написал для «тридцати с чем-то» легендарный, экстраординарно тонкий эпизод, затрагивающий проблему гомосексуализма. Где он сумел показать однополые отношения совершенно столь же до боли исполненными смысла, как и гетеросексуальные яп-страдания из того же шоу.

Первое ощущение было приятным. Пройдя веранду, она шагнула в теплое, сухое помещение. Контраст с промозглой осенней погодой был таким резким, что Агния невольно улыбнулась. Тепло создавало ощущение домашнего уюта.

В моей «концепции», поскольку стандартный телеобраз стремится повторить клише, вокруг которых строятся выходящие раз в неделю программы вроде «Лунного света», речь шла о злобном пластическом хирурге и нескольких искусственно улучшенных красавиц, которых он убивает — или которые убивают его. К тому времени как плод моих жалких усилий попал к Скипу, жизнерадостному выпускнику Йеля, отвечающему за проект, он был преобразован в нечто для меня абсолютно неузнаваемое.

Почему только «ощущение»? Здесь действительны было уютно.

Я бы, пожалуй, расстроился, если бы мог припомнить, что написал изначально. Главное было в том, что, получив зеленый свет, я мог с полным правом беспрепятственно уединиться в своей наркотической пещере.

«Какие молодцы! Натопили», – подумала Агнесса.

Мой собственный клочок рая представлял собой малопрестижный, зажатый в углу кабинет. Когда появился «дизайнер» и спросил, в какой цвет я желаю, чтобы перекрасили комнату, Скип буквально заставил меня выбирать цвет. Сперва я объявил, что не желаю, чтоб ее вообще перекрашивали, но уклоняться было нельзя. Ты был обязан притащить кого-нибудь перекрасить офис, а потом начать исходить говном, цепляться, заставлять переделывать на оттенок темнее или светлее.

– Агния Евгеньевна? Здравствуйте.

Лично Скип велел отделать свой кабинет метрдотеля — пардон, метрдетекста — темным красным деревом и обилием ковров в духе студии Марлона Брандо в «Крестном отце».

К ней из смежной комнаты шагнула девушка. Очень подтянутая, очень спортивная, она двигалась мягко и пружинисто, как пантера. И при этом какая миловидная! Вовсе не «Шварценеггер в юбке». Впрочем, она была и не в юбке, а в обтягивающих стройные ноги черных джинсах.

Признанные звезды «Лунного света» Сибилла и Брюс в нашу часть реальности соваться не отваживались. Но это не означает, что нам не доводилось пересекаться с Прославленными Актерами, привносившими в наше ничтожное существование некий смысл. Совсем наоборот.

– Врач уже был, – начала девушка кратко и по существу, – все лекарства на тумбочке у кровати. Расписание, как и что давать, там же. Дневную дозу он уже получил и теперь спит. Вы ведь не профессиональная сиделка?

Вскоре после начала сезона, нам, простым смертным, сообщили, что Сибилла Шипгерт приглашает нас на ланч в свою усадьбу Энсино. Стоит ли говорить, что команда изо всех сил зашушукалась? Всех авторов распирало от предвкушения. Я бы присоединился к общей суете, если бы не тот факт, что я страдал от парализующего стыда за свой внешний вид.

– Ой, нет, – махнула рукой Агния.

Щеки у меня так впали, что по сравнению со мной Кейт Ричардс выглядел как Дом Делуиз. Шея исхудала до диаметра бумажной соломинки, посередине которой застряла персиковая кость, ведь кадык так заметно увеличился, что я казался отпрыском Ичабода Крейна и Олайв Ойл. Возможно, одежда не делает человека, но в некоторых обстоятельствах она определенно может прикрыть очевидную деградацию.

– Ничего, справитесь. Врач приедет завтра утром.

И прикрыла бы, если бы не оказалось, что вкус у меня, видимо, исчез вместе с прочими моими связями с цивилизацией. О чем конкретно я думал, выбрав облачиться на завтрак у Сибиллы в зеленый костюм «электрик» с гигантскими лацканами, сегодня мне и не вспомнить. Просунув свои испещренные дорожками руки в шелковистые рукава костюма, я наполовину подумал, что таким образом поражу воображение амазонской блондинки своими городскими манерами и континентальными шмотками, мы оба ощутим безымянное, но неодолимое притяжение посреди вежливого трепа. Как-то она сумеет приблизиться ко мне. Мы обменяемся несколькими глубокомысленными словами. И я не только заставлю коллег безгранично удивляться, но действительно полюблю и сумею понять эту сильную-но-в-душе-одинокую красавицу.

– Постараюсь…

Однако по совершенно другой причине решил я в тот день «разодеться». Дело в том, что Скип вообще-то выпустил директиву, предписывающую нам, вдобавок к уведомлению о грядущем мероприятии у звезды, — что гораздо важнее — «одеваться прилично».

– Тогда я пошла, – сказала девушка. – Если что, можете воспользоваться тем номером, по которому вы звонили. Но это в самом крайнем случае. Поняли меня?

В утро нашего похода к Сибилле я явился, сверкая своим фосфоресцирующим зеленым костюмом. Очень напомнив коллегам Джеймса Брауна.

– Поняла.

Скип, когда узрел меня в своем офисе, бросил на меня взгляд, который я ошибочно интерпретировал как зависть. Он постоянно заглядывал ко мне в кабинет, вываливал на меня творчество какой-нибудь новой группы или тащил в свои апартаменты в стиле «Крестного отца» слушать новый CD и интересовался моим мнением. Неизменно группа, альбом которой либо только что засветился в рубриках «Роллинг Стоуна», либо она появлялась в качестве гостей программы «Субботний вечер в прямом эфире». Он, типа, разбирался.

Девушка-пантера надела куртку и бесшумно исчезла. Агния осталась одна.

— Что, теперь так носят?

Хотя нет, почему же одна. Она должна ухаживать за больным. Она скинула сапоги, сняла пальто и на цыпочках подошла к двери. Прислушалась – раздавалось ровное дыхание. Спит.

— А, ты про это старье?

Агния приоткрыла дверь и сделала шаг вперед. Она даже не знала, что ожидает увидеть. Больного и избитого мужчину. Скорее что-то неприятное.

— Ага. Типа вернулась мода на негритянские шмотки, что-то в этом духе?

Действительно, на кровати лежал мужчина. На бандита не похож, на милиционера и того меньше. Бледное, очень измученное лицо, синие тени под глазами, кровоподтеки. Он спал. Угловатое голое плечо, вылезшее из-под одеяла. Пальцы с распухшими суставами, сжимавшие угол простыни.

— Прикалываешься? Она никогда и не проходила.

Рядом на тумбочке лежали коробочки с лекарствами. Тут же распечатанный на принтере подробный перечень, когда и что давать.

— Гм, — произнес моментально растерявшийся Скип. Понимал ли я, о чем говорил? Следует ли ему в следующий поход по магазинам затариться стильным блестящим пидорским костюмом? Впрочем, в случае сомнений встречай их полной невозмутимостью. Он поднялся из-за своего мафиозного стола и направился к двери. «Пошли… Поднесем Сибилле новый Beamer. Послушай в CD-плеере. Потрясающе!»

Мужчина во сне застонал и что-то пробормотал.

Так оно и было. И не только благодаря щекочущему уши басу, сверлившему мозг, невзирая на конкуренцию со стороны шоссе 101. Скип открыл верх. Чтобы мы не просто были погрузившейся в машину кодлой зашибающих охренительную деньгу белых телевизионщиков — чтоб все вдобавок видели это!

– Вы что-то сказали? – Агния склонилась над ним.



Дом Сибиллы вовсе не являлся имением в духе Пикфорд, которое мы, невежды, ожидали найти. По стандартам кинозвезд, он был до невероятности скромен. Обычное ранчо, спереди которого есть крохотный кактусовый садик и короткая тропинка, ведущая с улицы. La Maison Сибиллы притулился на верхней стороне густонаселенного тупика, типичный уголок пригородного рая всего в нескольких шагах от соседей на противоположной стороне. Кто бы догадался, что королева вещательного телевидения обитает за этими заурядными дверьми?

– Я не убивал, – пробормотал мужчина. Агния села на стул у кровати. К горлу подкатил горький комок. Она ничего не знала об этом человеке, не знала даже, как его зовут. Теперь она пыталась вспомнить то, что говорил ей брат. Мучили, требовали признаться в том, чего не совершал… Трудно было поверить, смотря на это безжизненно лежавшее несильное тело, что в нем окажется столько мужества.

Оказавшись внутри, я осторожно полюбопытствовал насчет местонахождения «уборной» и исчез, словно Шерлок Холмс, преследующий профессора Мориарти.

Агния села на стул перед кроватью. Очки внезапно запотели, и пришлось их протирать.

Подогревал мое исследовательское рвение, по правде говоря, недавний брак мадам Сибиллы с ее хиропрактиком. Тащусь от того, что народ в шоу-бизнесе вечно обженивается со своими наиболее полезными служащими. Особенно мне нравится Анни Леннокс, теперь Eurythmics, которая обрела истинную любовь и счастье, выскочив за своего шеф-повара вегетарианской кухни.

«Ну ты и дура», – сказала она себе. Она встала и, взяв в руки предписание врача, стала внимательнейшим образом изучать его.

Не зная точно, имеют ли хиропрактики право выписывать рецепты или нет, я считал своим долгом этот вопрос выяснить. Колес я не нашел, зато мог держать голову высоко, зная, что хотя бы попытался.

Глеб заворочался и открыл глаза.

И как раз тогда произошел маленький инцидент. Опираясь одним коленом о раковину, пытаясь засунуть целиком рожу в аптечку и проверить эти дурацкие запасы, скрываемые аспирином, я почему-то рухнул с ужасным оглушительным грохотом, наверное, прозвучавшим как начало вторжения Антанты в Россию для нормальных пацанов, сидящих вокруг корыта с суши, приготовленного г-жой Сибиллой.

– Спасибо, – сказал он.

В этот момент Агния поняла, что сделает для этого человека все, что только в ее силах.

Вся эта затея с суши обернулась очередным кошмаром. Едва я выполз из ванной, объясняя далекий бабах невнятной и дебильной фразой: «Коленка подвела», как затем последовало нечто, когда звездная хозяйка дома оглядела меня, словно спрашивая: «Это автор, или вы его на дороге подобрали?», и даже еще более нелепое: «Давно в футбол поиграл?» — передо мной встала жуткая перспектива разуться.

Это входило в тему серого белка по-японски. И это меня напугало больше, чем предложи мне хозяйка лечь на гвозди. К тому времени я уже страдал от напасти, которая станет преследовать меня на протяжении всего моего джанкоголизма: проклятие исчезающих вен.

Правильно эти разрушившиеся сосуды называются «склерозированными». Они как бы разрыхляются. Не попадаешь, тыкаешь в себя куда попало, идет кровь. Или еще хуже, попадаешь в артерию, и наркотик вместо того, чтоб идти к сердцу, движется в другом направлении к ближайшей конечности.

– Через одну минуту с третьего пути отправляется электропоезд до Чудова.

Просто жуть! Пока ты в ужасе смотришь, кисть краснеет, как вареный рак, начинается адское жжение, и она превращается в огромную мясную варежку. Через секунды пальцы больше не гнутся. Запястье распухает до размеров икр, и сил хватает только сопротивляться желанию вцепиться в собственное мясо, сорвать прочь страшный, жгучий зуд и сжать пальцы примерно до нормального размера. Это — как самый долгий в мире ночной кошмар.

Поезд проследует с остановками: Дача Долгорукова, Глухоозерская, Волковская, Цветочная, Мариенбург, далее со всеми остановками.

В то утро мне не удалось попасть в обычные участки. Мне пришлось искать свежую зону: ступни. Не скажу, сколько раз я, прищурясь, целил в венку на лодыжке, но попасть так и не удалось.

Сам не зная зачем, Дмитрий вошел в вагон. В ту же минуту заверь за ним закрылась. За окнами поплыли унылые строения правого берега Невы, затем показались свинцовые воды, которые ветер с залива усиленно пытался сдержать, от чего вода в реке заметно поднялась. Но Дмитрий не думал о наводнениях. Не думал и о пожарах, хотя направлялся в Бабино, где недавно сгорел дом путевого обходчика.

Все сводится к тому, что пачкать кровью собственный сортир — это одно, а оставлять красные тельца на унитазе телезвезды — совсем другое.

Дом Гринько нашел быстро. Но Николая не оказалось дома. Мать только испуганно разводила руками.

Зря приехал. Самарин шел по улице к станции. Для очистки совести надо спросить, уезжал Гринько или нет. Ясно, что уехал, а мать действительно ничего не знает.

Проходя мимо дома Коржавиных, Дмитрий вдруг решительно свернул во двор.

Вдобавок ко всем неприятностям, я надел белые носки. Не спрашивайте зачем. Они не особо «шли» к моему костюму в стиле «Мотаун-соул-ревю». Подумай я заранее и предвидь это фиаско с кровавыми ногами, я бы позаботился о ботинках. Но кто утверждает, что планирование занимает большое место в героиновой жизни?

Шварц зарычал, подняв на загривке шерсть. «Ага, собака Гринько здесь. Где же сам Николай?»

В результате всех этих мерзких подстав, напряг по поводу предательских пятен на хлопчатобумажных носках перебил мне кайф и посадил на измену. К счастью, никто на нашем маленьком празднике, насколько я могу судить, ничего не заметил, все мы изо всех сил строили из себя звезд экрана. Единственной свидетельницей кровоподтека на ахиллесовой пяте оказалась невысокая неулыбчивая женщина, застывшая рядом с Сибиллой, словно королевский дегустатор.

Из дома выглянул старик. Он узнал следователя сразу. Вышел, отозвал собаку.

Там оказалось еще не менее полдюжины помощников, кого нам представляли то водителем, то шеф-поваром, то няней и так далее. У каждого из близнецов была собственная нянька, у старшей дочери от предыдущего брака — тоже. Как ни удивительно, но звездная мама кудахтала над близнецами, словно добропорядочный тибетец суетится над новой реинкарнацией далай-ламы, а девочку без видимой причины выставили из комнаты.

– Добрый вечер, Леонид Пантелеймонович.

Дама с соколиными глазами оказалась няней Сибиллиного tres adorable[42] мальчишки по имени Зак. Второй соответственно на контрасте назывался «не-Зак». Она бросила на меня негодующий взгляд. Но джанки привычны к негодующим взглядам. Роль красавицы, на том уровне, исходит из следующего обязательного положения: Если Миссис Тебя Пригласила Нечего Вести Себя По-Свински, Хотя По Тебе Сразу Видно Какая Ты Скотина.

– Добрый.

Я высидел остаток праздника суши более-менее спокойно и сосредоточил все внимание на шансе наблюдать наиболее интересный вид живых существ: Блондус Киностарус. Еще удивительнее то, что Сибилла оказалась классной. Она была естественна, как портянка.

Старик смотрел подозрительно. Ни тени деревенского добродушия, которое он в избытке проявил в прошлый раз.

Тон мероприятия, к несчастью, определила более ранняя директива юного Майстера Брэдли, спущенная нам вместе с требованием «прилично одеваться». Она предписывала НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ не обсуждать идеи будущего шоу с госпожой Шипгерт. Чертов Скип!

Когда выяснилось после наших первых реплик, что единственная тема, на которую хочет беседовать актриса, это ее роли в предстоящем сезоне, а нам сего обсуждать не положено, атмосфера охладела. Почти можно было услышать звук перевариваемой рыбы.

«Да знаю я, подожгла твоя Альбина, – подумал Самарин. – Но пришел я вовсе не потому».

Как только выяснилось, что о прожекте мы не распространяемся, ее манера поведения смягчилась. Сидя напротив этой ширококостной чиксы в обалденном свитере, начесанными волосами, ненакрашенной, со свежими следами детской рвоты на рукаве, легко забывалось, кто она такая. Мы все слышали про ее прошлые стычки с создателем шоу Гленном Гордоном Кэроном. Во время самой знаменитой Сибилла ворвалась в его офис, ее большое красивое лицо уткнулось в его сытенькую рожу, и она закричала: «Слышь, сукин сын, у меня есть пушка, и я в легкую ею воспользуюсь!» Один из способов обсуждать изменения в тексте.

– Не пустите непрошеного гостя?

Ничего из этого даже в помине не было. Взамен она подавала себя в самоуничижительной, разбавленной особым ироничным умом и, самое удивительное, неподдельно веселой манере. По ходу импровизированного ланча в ее акценте все явственнее проступали южные ритмы. Она рассказала историю про Питера Богдановича. Про то, как попала в Голливуд. И, особенно мной любимую, историю про Марлона Брандо. Сибилла, должен вам сообщить, обожает поговорить. «Трепачка» слишком негативно, остановимся на определении «общительная». К тому же у нее получается — это так занимательно, что не напрягает. Если только вы не Марлон Брандо и не сидите рядом с ней на вечеринке, и вам слова вставить не удается. Что, согласно самой леди, как раз и происходило на ее первой голливудской вечеринке.

– Отчего ж… Проходите, раз надо.

— Наконец, — Сибилла рассмеялась сиплым неженственным хохотом, который заставил бы вас пойти за ней куда угодно, — Марлон просто растерялся. Он встает, берет вино и говорит: «Не знаю, что это за девка, но если она прям сейчас не заткнется, я ей бутылкой в морду двину!»

– Ваша дочь дома? – сразу приступил к делу Дмитрий. Ломаться не хотелось, да и не было времени.

Еще одна история из жизни нашей изысканной индустрии, именно после которой я прикипел к этой якобы стервозной королеве ТВ, чтобы про нее ни болтали. Она срать хотела, что там про нее думают. Раз мы не предоставили ей желаемые сведения, она не собиралась портить уже начавшийся ланч каким-нибудь злобным шипением. Она безостановочно говорила, развлекая саму себя и обезоруживая остальных. Занятая по уши, она даже не стала высмеивать мой блестящий лакейский костюм. За что я ей на всю жизнь благодарен.

– Альбина? – переспросил старик, как будто у него было несколько дочерей.

А тем временем мое злоупотребление, подогреваемое астрономическими суммами, кои я еженедельно притаскивал домой, довело меня до стадии безостановочных широк. Мне уже не хватало вмазаться с утра, догнаться сперва после постмакдональдовского мероприятия по усадке, затем еще раз на Фоксе, и я более или менее продолжал свои суровые гонки от заката до рассвета и обратно.

Самарин кивнул.

Одним замечательным утром после того, как я зарядил штук шесть дил-дилов и растекся лужей потного благодушия за своим письменным столом, в дверь постучал Томми с ксерокса — я, сами понимаете, не часто принимал визитеров; большинство штатных с подозрительным уважением считали меня неким квазимодо, с тем отличием, что я живу в маленьком офисе, а не на колокольне — и ввалился внутрь с искренне недоумевающим вздохом.

Старик не успел ответить, потому что в сени, куда только что прошел Самарин, вышла сама Альбина Коржавина. Она молча уставилась на следователя, скрестив руки на груди.

— Не понимаю я Скипа. Знаешь, мы с ним знакомы с прошлого сезона, в смысле, когда он был рядовым автором, так? До того, как его сделали главным! В смысле, он не строил из себя типа что называется своего парня. Похож на Джорджа Буша, вечно изображает «своего парня», но неубедительно. Я имею в виду, он из Коннектикута… Но это не напрягало. Хотя бы не был полным мудозвоном. Теперь — сливайте воду! Он словно совсем другой человек. Теперь он начальник, сечешь? Всем известно, что его взяли, поскольку Рондо отказался, ну и что? Теперь он отправляет назад ланч, если на сэндвиче слишком много майонеза. Меня бесит таскать ему завтраки. Типа он делает мне одолжение и разрешает сходить принести ему покушать. Типа мы раньше друг друга не знали. Заморочка в том, что он мне по большому счету симпатичен…

– Добрый вечер, – сказал Дмитрий.

Я никогда не пускал возможность изобразить псевдосочувствие и произнес банальное: «Возможно, он не очень уверен в себе…»

– Докопались, – вместо приветствия ответила Альбина. Она вытянула руки вперед. – Наручники, наверно, при вас. Надевайте. Куда меня? В «Кресты»?

Томми поднял голову, спрятанную между ладонями, словно отгоняя образ мира денежных текстов, отравлявшего его существование.

— Ну, у тебя раньше не было такой работы, так ведь? В смысле, ты сильно изменился по сравнению с тем, каким был раньше?

– Аля, да ты что… – обреченно сказал Леонид Пантелеймонович.

— Я другое дело, — ответил я. — Я с самого начала был полным отстоем. Теперь я всего-навсего отстой при бабле. Отстой, у которого стобаксовые купюры из кармана сыплются.

– А что? – Альбина рвалась в бой. – Вынюхали, выследили, кто покусился на имущество железной дороги. Что, будете теперь до конца жизни из зарплаты высчитывать?

— Бог ты мой, — сказал он, рассматривая меня одновременно с жалостью и недоумением, которое обычно вызывают подобные сентенции. — Джерри, бог ты мой, зачем ты всегда говоришь такое говно? Ты, блядь, не отстой. Тебя же просто заебало по самое не могу, когда ты пришел сюда с такой хреновней. Но все же, ты же никогда не требовал, чтобы я тебе завтраки таскал…

– Погодите, Альбина Леонидовна, – махнул рукой Самарин. – Да черт с ней, с собственностью! Ну подожгли вы дом, бог с вами! Я здесь совершенно по другому поводу. Во-первых, мне нужен Николай Гринько. Я, собственно, к нему.

В памяти у меня осталось в основном то, как выглядит окружающий мир сразу после укола, как я нажимаю поршень, когда иногда приход наступает так быстро, что я не успеваю извлечь иглу из вены. Я просто разваливаюсь на стуле, голова болтается на плечах, как воздушный шарик на ниточке, и все — стены, ковер, диванные подушки, мои собственные руки — рассыпается на кружащиеся молекулы, рассеянные среди миллиона других предметов, и пляшут у меня перед глазами, а потом складываются обратно в вещи реального мира. Бесконечный круг, танец молекул и их возвращение в нечто твердое выжимал из меня все соки, будто я облетел вокруг солнца на венах вместо крыльев.

– Может быть, все-таки в комнаты пройдем, – засуетился Леонид Пантелеймонович.

* * *

Он открыл дверь, и Самарин шагнул в горницу. Альбина молча последовала за ними.

Однажды утром я вывалился из своего офиса, закинутый тридцатимиллиграммовыми колесами морфина. Когда я открыл дверь, за ней стояла она, воплощенное Дарование. Театральная примадонна Коллин Дьюхарст в бесформенном домашнем платье и стоптанных коричневых туфлях без каблуков, и стояла она с таким видом, будто недавно овдовела. Ее волосы были туго зачесаны назад. Без макияжа, морщины выдавали оставшиеся позади годы. Но ее «гусиные лапки» в уголках глаз показались мне несказанно прекрасными. Что-то вроде почетной тяжести. Наличия духа.

Я ничего о ней не знал. Однако немедленно ощутил нечто общее. Словно ее присутствие само по себе доказывало, что человек способен выжить и обрести благородную чистоту, раз уж не довелось с ней родиться.

– Я не знаю, где он, – ответила она сухо, но уже без вызова.

Глаза актрисы выглядели наполовину налитыми кровью, наполовину вываренными в арахисовом масле. Но настолько пронзительными, настолько за ними чувствовался весь ее жизненный опыт, все что ей довелось пережить… Встретившись с моими, они застыли на лишнюю секунду, и я испытал странное ощущение узнавания. Она побывала там, где сейчас я… Она знает…