— Одна только что появилась — ответил я, глядя на застывший замерзшим флажком бурый лоскуток над торчащей обледенелой ногой — Хочу подробностей.

— Тихо, женщина, тихо. — Не обращая на нее внимания, Прохоров отломал вторую дужку, бросил ее Толе Громову. — Давай, Палач, действуй.

— О чем?

Объяснять что-либо тому было не нужно, глянув на Серегу с восхищением, он принялся скрести пластмассовым, армированным металлом стержнем об пол, доводя его конец до остроты шила. Скоро чудо оптики превратилось в два стилета и пару-тройку опасных бритв, настроение у всех поднялось, и ночь прошла бурно и с пользой — в ролевой игре под названием «Фашистам капут».

— Ваши экспедиции. Для чего? Как часто? Что удалось узнать?

— Что ж… — Панасий вздохнул, пытаясь подобрать правильные слова, но не нашел нужных и закрыл рот.

Когда под утро пожаловали стражники, их ждал весьма неприятный сюрприз: оба арестанта в окровавленных балахонах, не шевелясь, лежали на полу, причем пальцы одного были сомкнуты на шее другого. Пленницы тоже вели себя странно: они были обнажены и, не смущаясь присутствием стражи и трупов, вовсю резвились — громко хохотали, обнимались, целовались взасос и что-то лопотали на своем славянском наречии. В камере царила разруха. Унитаз был выкорчеван с корнем, перегородка разнесена на куски, стол с ошметками бетона на ножках сиротливо валялся в углу. Кафель стен был исписан татарскими словечками, давно уже ставшими исконно русскими и прочно вошедшими в международный лексикон. Цвет и запах послания вызывали самые нехорошие подозрения.

— Ничего! — с нескрываемой язвительностью буркнул наш водитель, повернув свое кресло. Неспешно достав из наружного кармана исцарапанный портсигар, он бережно выудил оттуда длинный окурок, чиркнул спичкой и, пыхнув пару раз, повторил с еще большей насмешливостью — Ничего! Убили троих, устроили клоунаду с криками «режь-не режь»… В результате все же обрезали. Двое рухнули с высоты и разбились. Третий остался там — тлеющий огонек сигареты указал наверх — После этого верховное правление бункера вынесло чертово настоятельное пожелание мудрых. И на этом все экспедиции закончились. А всего их было три. Первая поднялась на десять метров. Вторая на двадцать. Третья… ну ты сам видишь… я был в каждой. И только в третьей не лез первым.

— О, руссиш швайн, кетцен дрек! — Забыв про осторожность, охранники ворвались внутрь, склонились над неподвижными телами, и в это время раздался женский визг, истошный, пронзительный, на два голоса:

— Насилуют!

— Вот как… Гордиян Трофимович… а что такое «настоятельное пожелание мудрых»?

— Доннерветтер! — Стражники вздрогнули, непроизвольно повернули головы и тут же, даже не вскрикнув, обмякли, рухнули мешками на цементный пол, — заточки глубоко вошли одному в глаз, другому в ухо.

Кашлянув, Панасий торопливо заговорил:

— То и есть — настоятельное пожелание мудрых и опытных луковианцев. Всего их четверо.

— Вика, дверь. — Прохоров вскочил на ноги, выбрав труп покрупнее, принялся переодеваться: комбинезон, ремень, кобура, дубинка, натянул короткие еапоги — тесноваты, но ничего, ходить можно, нахмурился — грибка, надеюсь, нет? Как он ни старался, Толя Громов управился быстрее, успел даже проверить обойму «вальтера» и, не смущаясь присутствием дам, принялся снимать с охранника скальп.

— И ты один из них — буркнул Гордиян.

— Ну что, похож я на Виннету, друга апачей?

— Луковианцев? — уточнил я.

— Э-э… нет-нет. К примеру, и уважаемый Гордиян однажды может быть однажды избран в ежегодных выборах. Мы не особо любим власть и великую ответственность, Охотник. Там во власти… неуютно и неспокойно. Пропадают сон и аппетит, исчезает свободное личное время, зато обостряются все старые болячки, а за ними появляются новые…

— Ага, вылитый Инчучун. — Прохоров последовал его примеру, сразу с непривычки порезал палец, изматерился, но в конце концов все же нахлобучил рыжую густую гриву. — Ну все, педикулеза не миновать! Эй, на стреме, как там?

— Наставление — хрипло рассмеялся Гордиян — Говори прямо — приказ! Это приказ четверки главных! И ты был первым, кто высказался за запрет! А так… все сказанное — чистая правда, Охотник. Любой может претендовать на выбор в правление. Но кому это надо? Ради чего? Слушать стариковское ворчание? Да этим я и перед зеркалом у себя в комнатенке могу заняться…

— Пока все тихо.

— Ясно…

— И ты тоже много из себя не строй! Пусть молодой, пусть деловитый, пусть свое урвать умеешь и других стараешься не обидеть… но…

Женя с Викой, даже не потрудившись прикрыться, замерли у двери, вслушиваясь, их больше не мутило от запаха крови.

— Но?

— Все, девки, на выход. — Дав дамам одеться, Прохоров передернул затвор, вытащил из чехла дубинку и, подмигнув Толе Громову, пинком распахнул дверь. — Лос, лос, швайне!

— Но бессмертным тебя это не сделает! Не вздумай вообразить себя главным доброхотом или там спасителем с семью жизнями в запасе!

В коридоре все было спокойно, гуляли сквозняки, резал глаза яркий свет галогеновых ламп, вдалеке маячили две фигуры в хаки.

— И не собирался — ответил я, не скрывая удивления от этого внезапного словесного взрыва.

— Тем лучше! И не серчай на мое стариковское бухтение. Просто повидал я и там дома, и в крестах, и здесь уже в снегах похожих на тебя людей. Все кончили одинаково — гибель! А почему? Потому что слишком далеко отползли от теплой серой массы. Учти!

— Хальт. — Громов со скрежетом закрыл камеру, нарочно уронив ключи, незаметно огляделся, перешел на шепот. — Налево к лифту. — Поднялся, поправил кепи и, помахивая дубинкой, не спеша двинулся по коридору. — Лос, лос.

— Не отрываться от коллектива?

— Не становиться слишком заметным. На большую шишку — большие планы! И большие невзгоды! — возразил Гордиян — А теперь к делу… они тебя сюда не просто так привезли. Просто они… расскажут конечно, в чем суть да дело, но случится это еще нескоро. Дай им волю — три дня вокруг да около ходить будут.

Кровь со скальпа, смешиваясь с потом, тянулась по его спине липкой, противной струйкой.

— Гордиян! — ахнул Панасий.

— Оставь его — рыкнул старец в белом — Он правильно говорит. Порой наши традиции становятся главной помехой… а не благом… Мы могли все обговорить куда быстрее… а ты все птичкой певчей разливаешься!

Женя с Викой ступали чуть дыша, от страха им хотелось по-маленькому, ноги предательски подкашивались. Прохоров, напротив, держа руку у кобуры, расстегнутой, сдвинутой по-эсэсовски на живот, нагло топал сапогами, он был совершенно спокоен, но готов в любой момент взорваться — врешь, не возьмешь! Однако никто на них и не посягал. Люди в хаки, рабы в балахонах проходили мимо, занятые своими делами. И все же, завидев встречных. Толя Громов делал страшное лицо и в целях маскировки хлопал Вику пятерней по ягодицам:

— Надо с уважением и осторожно…

— Уважение — обсказать прямо как дело обстоит! Перечислить все причины. Упомянуть награду. А дальше ему уже самому решать!

— Меня этот вариант полностью устраивает — успел я вставить свои пять копеек мнения.

— Вот! — двумя раскрытыми ладонями указал на меня старец и тут же провел себе пальцами по прикрытым глазам — Он понимает! Не забывай, Панасий — мы уже старики. Жуем больше, чем глотаем! Болтовни от нас больше, чем дела! Потому и сидим тут у основания скалы и с тоской вверх поглядываем, да запреты дурные накладываем!

— Мы делаем много! Убежище живо!

— И только! Ага… а сейчас ты скажешь — мы твердо шагаем по верному пути.

— Мы твердо шагаем по верн… ох… — вздрогнув как от пощечины, Панасий закашлялся и с трудом выдавил — Я настолько предсказуем?

— Мы настолько долго шагаем по до нас проложенной колее — тяжко вздохнул старец — Мы просто живем…

Подкурив себе сигарету, еще одну я протянул Гордияну. Тот отказываться не стал и чиркнул спичкой. Попыхтев, сделав несколько глубоких хриплых затяжек, он удивительно ловко крутнул сигарету в пальцах и продолжил:

— Мы все хотим попасть в тот город наверху. А если сказать точнее, то нам надо вон в то зданьице заглянуть — он указал на внушительную постройку, что опасно замерла на самом краю скалистого обрыва, частично повиснув над пропастью.

Он сделал паузу и это позволило мне разглядеть искомое здание. Такое впечатление, что на краю обрыва балансировал здоровенный кубик с еще одним кубиком сверху по центру. Монолитная постройка основанная на детском воображении… От верхнего «кубика» поднималась длинная обледенелая штуковина, что кончалась шарообразным утолщением. Какая-то антенна? На здании я не увидел ни единого окна, но возможно они были по какой-то причине обращены в другую сторону. Если с нашей стороны склады для особо ценных вещей — то вполне возможно.

— Чем оно так интересно? — спрашивая, я не отрывал взгляда от здания.

— Луковианцы… это горе луковое — фыркнул Гордиян — Десятилетиями собирают любые известия о расе тех, кто нас сюда притащил. И насобирали ведь с миру по нитке… Это здание… что-то вроде военного информационного центра. Так?

— В общих чертах так — кивнул Панасий, что явно был рад передать центральную роль в диалоге кому-то более бесцеремонному, а его самого вполне устраивала роль второй скрипки.

Вопрос в том не было ли и это спланировано — зная характер водителя-землянина луковианец Панасий вполне мог предсказать его реакцию. Но вряд ли это что-то меняет.

— И этот военный центр? Что он даст? — удивился я, глядя на мертвое здание без единого огня — Я сейчас не про подачу энергии. Если здание действительно военное — там найдется аварийный рычаг и все его уцелевшие системы запитать удастся. Что дальше?

— Данные.

— Данные — повторил я и медленно кивнул — Да… там может сохраниться различная информация. Если ее не эвакуировали. Подобные сооружения действуют по строгим протоколам. Среди них есть и аварийные протоколы. Что из данных забирать первым делом в случае эвакуации, что забирать во вторую очередь и когда надо все взрывать…

— Когда наши предшественники впервые оказались здесь, Охотник… все вот это пространство что ты видишь перед собой, было устлано мертвыми частично разложившимися телами. Многие из тел были в одинаковой одежде. Армейская форма… Наши предшественникми убрали и захоронили останки. Но еще долгие годы то и дело сверху падало очередное тело… я… — Панасий прервался, глубоко вздохнул и закончил фразу — Я не думаю что тут была эвакуация. Этот город был застигнут страшным ударом и… умер целиком и полностью. Поднимись мы наверху… узрели бы смерть и ничего кроме смерти.

— Ладно — чуть подумав, кивнул я — Довод веский. Но полностью я не убежден. Гражданские и часть военных могли погибнуть сразу. Но кто-то же выжил? И этот кто-то из персонала здания вполне мог запустить протокол ликвидации всей секретной информации. Но это ничего не меняет — мне все еще хочется туда забраться — признался я, взглядом оценивая все опасности отвесной скалы — О каких данных идет речь? Что под руку попадется?

— Любые сведения ценны — припечатал старец в белом.

— Но кое-чем мы интересуемся особо сильно… — тихо признался Панасий — К-хм…

— Какие данные? — чуть надавил я, уже начиная сердиться.

— Наша цивилизация верит, что наши убеждения и решения ткут ткань нашей реальности — ответил Панасий, заставив меня удивленно моргнуть.

— Я не совсем…

Снова вмешался Гордиян:

— Такие вот они! Не говорят и даже не думают о ком-то плохо, пока окончательно в этом не убедятся! Смекаешь в чем подвох?

— Не-а — покачал я головой — Вообще не смекаю.

— Они хотят понять эти… как их… о! Глубинные мотивы хозяев этой планеты, что за шкирку выдернули нас сюда и бросили гнить сначала в летающих тюремных кельях на сорок лет, а затем выпнули доживать свой век сюда — во льды, к медведям пасть.

— Обалдели? — повернулся я к луковианцам — Шутить изволите? Какие еще мотивы? Ответ прост — корыстные! Корыстные мотивы! Не смогли сами — справились нашими силами! Не спросив разрешения…

— Да постой ты! — поморщился Гордиян и требовательно протянул руку.

Я дал ему сигарету, взял и себе. Закурили мы одновременно от одного огонька. Выпустив струю дыма, Гордиян прохрипел:

— Не все так просто. Ты просто еще не был в бункере Восьми Звезд.

— Никогда не слышал — внешне равнодушно произнес я — Далеко?

— Километров пятьдесят по дуге вроде как — столь же равнодушно пожал плечами старик — Луковианский бункер. Самый старый. Самый богатый. И над нами власть кое-какую имеет… авторитетом давят…

— Скорее опытом и знаниями — поправил Панасий и своей поправкой вынудил старца в белом поморщиться.

— Восемь Звезд — повторил я — Хм…

— Знакомое название?

— Да вроде нет… скорее странноватое…

— Да уж… но не это самое удивительное. У нас есть с ними постоянная связь. Местами проводная, местами радиосигнал и усилители. Я сам не разбираюсь, просто наших умников не раз возил к местам обрывов и поломок. Так что Восемь Звезд постоянно давят на нас, требуя добраться наконец до города под ледяной крышкой и прояснить все раз и навсегда. От этого будет зависеть их общие дальнейшие убеждения касательно хозяев планеты…

— Давай к самому главному. Что за данные нужны?

Подавшись вперед, Панасий тихо заговорил:

— Жители бункера Восьми Звезд верят и нас всех почти убедили, что на самом деле хозяева этого мира не сделали нам ничего плохого. Все наоборот — они помогают нам.

— Кому нам? Земле? Вашему миру? Что за чушь?!

— Нет-нет! Не думай о мирах. Думай о себе. О других сидельцах, что оказались здесь.

— О чем конкретно думать?

— Прежде чем кого-то осуждать мы луковианцы должны быть твердо уверены в его вине. Как говорится у вас на Земле — не руби сплеча.

— Ближе к теме если можно…

— Есть версия, что в сидельцы попадают те, кто обладает определенным складом характера. Например у них нет такой склонности к самоубийству, они устойчивы к одиночеству, они конструктивны, предпочитают действовать и со странным оптимизмом смотрят в самое темное будущее.

— С этим не спорю — сам пришел примерно к тому же выбору.

— Но это еще не все. Главная версия Бункера Восьми Звезд состоит в том, что каждый из нас кто угодил сюда… уже умирал.

— Что?

— Умирал там — в своем родном мире.

— То есть я перед тем, как меня сюда забрали — умирал?

— Да.

— Бред! Учитывая мой возраст…

— Рак — столь же тихо произнес Панасий и я осекся на полуслове — Раковые заболевания — это ведь до сих пор бич в вашем мире? Онкология… что может жить в любом даже самом здоровом на вид молодом теле, не давая о себе знать еще годы, продолжая при этом распространяться метастазами по остальным тканям и органам…

— Да…

— И другие болезни, что до сих пор не поддаются силам даже самой современной вашей медицины. Ведь существуют и такие? Болезни, что могут терзать тебя годами и все же убьют…

— Да. Погодите…

— Бункер Восьми Звезд самый старый по их и нашим сведениям. Там сменились поколения и поколения сидельцев. И они не были фантазерами, Охотник. Они систематизировали информацию, вели подробное досье на каждого из попавшего к ним бывшего сидельца. В том числе спрашивали и о здоровье, о аллергиях, о прошлых болезнях.

— И что дали эти досье?

— Информацию. Подтвержденную информацию о том, что у слишком большого процента сидельцев до попадания сюда были те или иные потенциально смертоносные заболевания. До того как угодить сюда они уже были смертниками и их ждала агония на больничной кровати. Пусть не сразу — но через несколько лет.

— Я… я не знаю что сказать. А что их могло излечить здесь? Стоп… рычаг?

— Рычаг креста — кивнул старец в белом — Тот, что забирает крупицу твое все равно восстанавливающейся жизненной силы, заодно возможно посылая через твою руку во все тело некий импульс… мы не знаем, Охотник. Но ты видел здешние технологии и понимаешь — это возможно.

— Возможно… но не доказано.

— Поэтому нам и требуется добраться до той постройки на краю бездны…

— И если подтвердится, что хозяева этого мира действую не как злобные ублюдки, а как… санитары леса, что охотятся только на больных особей… что вы о них станете думать?

— А ты как считаешь? — в меня воткнулся прямой взгляд Гордияна — Костерить я их точно перестану. Я так скажу — курение моя беда. Смолить начал в одиннадцать лет втихарая. В то время все курили. Так что и я скоро скрываться перестал. И докурился… перед тем, как попасть в свой тюремный крест я уже знал, что во мне что-то очень сильно не так. Подозревал самое страшное. И засобирался в больницу областную. Но от страха решил накануне чуть выпить, где и разговорился у пивного ларька с бесцветным понимающим мужичком. Я ему ни слова о болезни не говорил, но потом я вспомнил — он все время поглядывал мне на грудь. Мельком так, вскользь, но поглядывал… Когда я сюда угодил — все симптомы начали отступать, а затем полностью исчезли и я опять задышал полной грудью. Я отсидел сорок лет. Отдергал за рычаг. И здесь в Бункере я уже больше десятка лет. И пока помирать не собираюсь.

— Но точный диагноз поставлен не был?

— Мне? Не был. Но были и те, кому врачи сказали, что им жить осталось от силы пару месяцев. Они угодили сюда — и прожили долгую жизнь.

— В тюремной камере.

— Охотник… хватит! — рявкнул Гордиян — Ты просто видно считал себя все это время самым здоровым из здоровых! Но что, если тот, кто тебя сюда тайком сосватал, увидел в твоей груди или там животе опухоль или еще что? Что если он спас твою жизнь? И если ты в этом убедишься — ты продолжишь ненавидеть хозяев этой планеты?

— Байне хох, русиш швайн, байне хох! Без эксцессов они добрались до лифта, нажали кнопку вызова. Загудев, проснулись мощные электродвигатели, со скрипом завертелись тяжелые колеса, плавно поплыл на тросах массивный противовес — Господи, до чего же медленно! Наконец кабина прибыла, створки шахты разошлись, и лифтер, тупорылый, бесцветно-аморфный здоровяк в хаки, что-то невнятно прошепелявил, похоже, с зубами у него тоже было не очень.

На мне скрестились ждущие ответа взгляды. Помолчав, я глянул наверх и буднично заявил:

— Я-а, я-а. — Радостно улыбаясь, Прохоров вошел последним, с ходу приласкал лифтера в пах, в висок ив челюсть и, повернув ключ на приборной панели, нажал самую нижнюю кнопку. — Поехали.

— Надо готовиться к восхождению. Давайте в тепло, а? Там все и обговорим…

Во время спуска с трупа сняли пояс с кобурой, вооружили Вику. Узкий балахон, туго перетянутый на талии, едва доходил ей теперь до середины бедер — выглядела она воинственно и чрезвычайно сексуально. Женя из соображений практических занялась обувью, но к моменту, когда лифт мягко вздрогнул и остановился, успела снять с покойного только правый ботинок. Двери бесшумно открылись, в лица резануло пронзительным светом ртутных ламп и удушливой вонью подземелья.

— Быстро, быстро, быстро. — Высунувшись из кабины. Толя Громов глянул по сторонам, мгновенно оценил обстановку и принялся содействовать разоблачению лифтера — до белья, оказавшегося грязным и вонючим. Вскоре Женя была экипирована на славу и на вырост.

***

— Все, уходим. — Ударом каблука Прохоров сломал приборную панель, вытащил «вальтер», метнув-шись вперед, прижался к стене, махнул рукой: — Можно, все чисто.

— Мир сошел с ума. И хорошо, что это случилось до моего рождения — я могу не винить себя в случившемся.

Они находились в широком, выдолбленном в скале туннеле, древний базальт чуть заметно вибрировал, воздух был наполнен низким, рокочущим гулом, словно где-то рядом крутилась огромная, чудовищной массы, юла.

Выдыхая вместе с облаком пара эти слова, я висел на быстро покрывающейся инеем веревке с крюком, зацепленным за острый скалистый выступ.

— Что? — с недоумением и усталостью прохрипел снизу Гордиян Трофимович, болтающийся парой метров ниже, стоя ногами в веревочной петле.

— Стоп. — Прохоров осторожно приоткрыл дверь с надписью «Ахтунг», незаметно пробрался на металлический балкончик, оглядевшись, вернулся. Гул был таким сильным, что приходилось почти кричать. — Внизу машинный зал — дизель-генераторы, вентиляторные установки, распределительные щиты, справа у стены, за перегородкой, котельная. В углу четверо в хаки режутся в карты. Как мыслишь?

— Просто выражение — ответил я, чуть отдышавшись.

— Ну что ж, надо поздороваться. — Сняв с Вики пояс с кобурой, Громов подтолкнул ее внутрь, к узенькой лесенке, ободряюще погладил по плечу.

— Мудрец из наших?

Спускаясь следом, он внезапно раскатился похабным смехом, заорал на весь машинный зал: — Руссиш швайн, камараден, руссиш швайн! Байне хох!

— Нет — улыбнулся я под шерстяным шарфом закрывающим низ лица — Это слова одного столичного интеллигента. Он повторял их каждый раз, когда видел нечто странное и глупое на столичных дорогах. Непонятную аварию… переход дороги в неположенном месте…

— Оставайся здесь. — Прохоров быстро оглянулся на Женю и, приветственно размахивая руками, улюлюкая и гогоча, тоже помчался вниз, крепкая, сваренная из толстых железных прутьев лестница обиженно загудела.

— И к чему ты это?

— Himmeldonnerwetter! — Радостно загалдев, любители азартных игр побросали карты, плотоядно уставились на Викины бедра. — Schweinfest![18]

— Ты не тянешь, старик — жестко произнес я, наклоняя голову и встречаясь взглядом с Гордияном Трофимович.

Швайнфест удался на славу: завалили сразу четырех свиней, из «вальтеров», в упор. Пол, стол, карты, включая козыри, были залиты кровью, звуки выстрелов утонули в гуле машин.

Я намеренно использовал слово «старик» и столь грубые слова. Не для того, чтобы обидеть. А для того, чтобы пронять упертого старика до самых печенок и заставить его наконец принять то, что он понял уже на первых метрах подъема, но сопротивлялся этому открытию до тех пор, пока окончательно не выдохся.

— Ну и что дальше? — Поставив на предохранитель, Серега сунул пушку в кобуру, глаза его слезились от порохового дыма. — Умереть героями?

От подножия скалы нас отделяло всего пятнадцать метров, но что это были за метры… они дались слишком далеко.

— Прежде всего девушку обуть, не дай Бог такие ноги поморозим. — Толя с нежностью посмотрел Вике в лицо, опустив глаза, трудно сглотнул, голос его стал хриплым. — Будем уходить вниз.

— Этот подъем не по твои силы, Гордиян Трофимович. Уж не обессудь, но…

Он вдруг резко бросился в сторону, к литой чугунной крышке, блином черневшей на полу, и с размаху прильнул к ней ухом.

— Да понял я — прокашлял бывший сиделец и обреченно махнул рукой — Спускай меня, Охотник. И прости уж, что я себя по глупости мужиком посчитал…

— Ну вот, журчит, и искать-то не пришлось. Пока Вика одевалась, наскоро обыскали помещение, нашли в шкафчиках фонари и ломик, открыли канализационный люк. В нос шибануло смрадом и общественной уборной, теплой вонью фекалий, тухлятины и разложения. Это был запах свободы. Глубоко внизу пенился мутный, загнанный в бетонную трубу поток.

Рассмеявшись, я покачал головой и с моей шапки полетел мелкий снежок:

— Драный, пойдешь первым, я замыкающим.

— Мужиком не сила делает, а решительность, Гордиян Трофимович. Я знавал многих молодых, кто побоялся бы и подойти к этой скале под мертвым городом чужих… Так что ты мужик из мужиков.

Неожиданно ровный машинный гул прорезал телефонный звонок, и Толя, подойдя к орошенному кровью столу, почтительно рявкнул в трубку:

Осторожно стравливая веревку в то время, как старик медленно спускался, цепляясь за каждый уже пройденный нами уступ и щель, я внимательно наблюдал, но он вполне справлялся, действуя пусть на пределе истощившихся сил, но при этом не впадая в панику и не поддаваясь обессиленной безразличности.

— Яволь, яволь. — Лицо его стало злым и решительным. — Хватились, сейчас начнется. Надо было поспешать.

Спустившись следом, я стряхнул с себя снег, помог подняться сидящему прямо на промороженном камне окончательно понурившемуся старику и почти потащил его к стеклянной «дрезине».

— Господи, это же дерьмо! — Женя обреченно вздохнула, однако без колебаний полезла в люк следом за Прохоровым, ее ноги в огромных сапогах неловко скользили по железным прутьям лестницы.

— Спасибо — прохрипел старик.

— Да, амброзия. — Подслеповато щурясь. Вика медленно спустилась вниз, оказавшись по колено в зловонной жиже, охнула, схватилась за стену и, стараясь не споткнуться, побрела вперед, с непривычки ее мутило.

— Да было бы за что — хмыкнул я, открывая ему дверь.

— Хрен вам, фрицы. — Заслышав вой сирен, Громов залез по плечи в люк, поднапрягся, сдвинул массивную крышку с надписью «рейнметалл» и, придерживая ее головой, опустил на место. — Поищите-ка, ублюдки, пещера большая.

Ввалившись внутрь, мы кивнули страхующим нас двоим луковианцам, выглядящим как престарелые братья близнецы с их одинаковыми прическами, аккуратными шкиперскими бородками, свитерами с высоким горлом и сочувственными улыбками. Вунсо и Локло Торичи. Не родственники. Одни из самых молодых в луковианском Убежище. Их задача была простой — наблюдать, в случае падения подобрать, дотащить до вагонетки и гнать за помощью, оказывая по пути медицинскую помощь — оба были этому обучены на «крепком фельдшерском уровне», как пояснил мне Панасий.

Несмотря на смертельную опасность, сердце его пело, кровь все еще горячило яростное упоение боя — личный счет, как-никак, близился к десятку! — а главное — в двух шагах от него шла девушка, от одного только имени которой бросало в жар, хотелось летать, читать стихи, вопить от счастья, делать несусветные глупости. Вика, Викочка, Викуся, Виктория! Победоносная! Никогда еще Толя Громов не видел таких красивых ног, такой потрясающей, словно два молодильных яблочка — так и сожрал бы! — груди, не слышал столь волнующего голоса, чуть низковатого, с приятной хрипотцой, не встречал такой загадочной, бередящей душу улыбки. Надежная и смелая, ничего не боится, вон как по дерьму пошла, словно Бегущая по волнам… Эх, только бы выбраться отсюда побыстрей…

— Как ты там? — Толя то и дело включал фонарь, подсвечивая Вике путь, с нежностью смотрел на ее хрупкие плечи, обтянутые нелепым комбинезоном, на тонкую, легко угадываемую под грубым материалом талию, хрипел от злости, с яростью сжимая кулаки — такую девушку в канализации полощут, сволочи!

В этот раз такая помощь не понадобилась. Зато уже через минуты мы были укрыты одеялами, а сверху прикрыты шкурами, следом с нас содрали утепленные перчатки и принялись растирать руки. После быстрой процедуры нам дали по кружке чая, а на маленькой тарелке подали несколько кубиков кускового сахара и завернутых в фантики конфет. Рассасывая стремительно тающий кубик сахара, я мелкими глотками пил горячий чай и не отрывал взгляда от покачивающейся на стене веревки. Хорошо… этот участок пути мне уже знаком. Немного восстановлю силы и повторю попытку. Если не сумею и придется вернуться — то следующий заход будет уже завтра. Рисковать и пытаться пробиться вверх на одном упорстве, не подкрепленном ни умением, ни запасом сил, я не собирался.

Тем временем идти стало труднее: бетонная труба закончилась, поток свернул в естественную расщелину, — пришлось сначала опуститься не четвереньки, затем ползти, стараясь не хлебать омерзительную, зловонную жижу.

Если же и завтра не получится… то штурм скалы я отложу — пора возвращаться в родное Убежище.

— Все, я больше не могу. — Женя вдруг поперхнулась и, задыхаясь от слез и рвотных спазмов, зарыдала, размазывая по лицу фашистские нечистоты. — Лучше пристрелите!

Даже сейчас я поступаю глупо. Нерационально. Куда мудрее было бы сначала нагрузить вездеход тем, чего так не хватает в Бункере и доставить припасы — тот же корнеплод в долгосрочной перспективе выглядит очень многообещающей прибавкой к продовольственной корзине бывших сидельцев. Еще мне обещали теплую удобную одежду, а за успешное покорение стены, чтобы закрепить на ее гребне пару веревок я выторговал удвоение количества даров. И вполне мог бы получить часть будущей оплаты авансом. Риск сорваться и разбиться велик…

Истерики только не хватало!

Глянув на продолжающего задыхаться Гордияна, я покачал головой, удивляясь упертости этого жилистого старика — он продолжал жадно глядеть на непокоренную стену, лишь краем уха вслушиваясь в сочувственные слова луковианцев.

— Ты, майн либхен, волну-то не гони. — Голос Тормоза был суров и ничего хорошего не предвещал. — Твоя задница в этой канаве как затычка, тебя-то пристрелим, а как остальные пройдут? И вообще, тихо там на полубаке, вижу свет.

— Я подниму тебя — уверенно сказал я, отставляя опустевшую кружку и осторожно цепляя с тарелки конфету — Подниму на веревках до самого верха, раз уж ты так сильно хочешь туда попасть.

Рыдания потихоньку смолкли, движение возобновилось, и скоро Женя ткнулась головой Прохорову в зад:

— Чего, пришли что ли?

— Хочу… я хочу…

— Пришли, стопори машину. — Серега изучал решетку, закрывавшую выход из расщелины. Она была склепана из толстого восьмигранного прутка, однако поток времени и дерьма сделали свое дело: металл был изъеден глубокими язвами коррозии.

— А зачем? Просто увидеть?

— Стена, да трухлявая. — Прохоров ухватился за проржавевшие прутья, пошатал, ухмыльнулся. — Ткни пальцем, и развалится. Жека, держи фонарь., Э-эх, ухнем!

— Это цель… цель… понимаешь?

Перевернувшись на спину, он с головой погрузился в жижу и что есть сил пнул ногами решетку.

— Понимаю — вздохнул я, поднимаясь и сбрасывая с себя шкуры — Понимаю…

Всплыл, перевел дыхание и снова вдарил — так раз десять, пока не поддались заклепки и не лопнули прогнившие прутья.



— Окно в Европу прорублено, прошу, дамы и господа. — Прохоров выдавил решетку наружу и, ободрав в кровь ладони и плечи, просочился в небольшую пещерку. Фекальная река пересекала ее по диагонали и с шумом исчезала в углу, видимо низвергаясь в колодец, рядом была железная дверь, сквозь дырки в напрочь проржавевшем металле струился свет осеннего дня.

Как я быстро убедился, в медленном осторожном подъеме самое главное это сохранение сил и трезвый расчет.

— Быстро, быстро. — Прохоров выбрался на сухое место, помог Вике с Женей, протягивая руку Громову, хмыкнул: — Ну ты и красавчик.

Тянуться к той многообещающей широкой щели? Или лучше сделать мелкий шажок в сторону и сделать небольшую передышку на достаточно широком карнизе, после чего закрепить веревку с помощью узлов или самодельного крюка с петлей?

Его переполняло бешеное, неистовое веселье — что, взяли, гады фашистские?

Во всех случаях мне удалось сдержать дурацкий авантюрный порыв и проявить разумную осторожность. А если в душе начинало шевелиться что-то мальчишеское и нетерпеливое, мне хватало двух взглядов, чтобы прийти в себя. Первый взгляд вверх — на торчащую из щели замерзлую ногу покойника. Второй взгляд вниз — на отдаляющуюся с каждым метром стеклянную повозку. Сбивая сосульки и ледяные глыбы, в снежном облаке я медленно поднимался наверх, оставляя за собой ломанную линию причудливого вертикального графика. Примерно через каждые десять метров я останавливался и глядел на столь же допотопный термометр явно не нашего производства, похожий на часы луковица с красивой медной крышкой и циферблатом под ней. Только вместо времени устройство показывало температуру.

— На себя посмотри, Бельмондо сраный. — Оставляя за собою осклизлый, мерзкий след, Толя Громов подошел к двери, с ходу приложился каблуком, покачав головой, вытащил «вальтер». — Ногой не вышибить.

Почти минус сорок. Вот уже тридцать метров вверх, а температура не меняется. Все те же примерны минус тридцать девять. Хорошо это или плохо? Не знаю. Но я старательно фиксировал данные, первое время выкрикивая показатели, чтобы оставшиеся внизу записывали их. Когда поднялся слишком высоко, кричать перестал — шарф на рту глушил слова, а снимать его и надсадно орать, запуская стылый воздух в легкие, я не собирался.

Выстрелы канонадой зазвенели в ушах, эхом отражаясь от гранитных стен, замок после хорошего пинка упал на землю, и в лица пахнуло свежестью, ослепило солнечным светом. Какое сладкое слово — свобода! Только как отдает дерьмом…

Первая действительно долгая остановка, причем в крайне неудобном месте, случилась, когда я увидел тревожные частые вспышки света бликующие над грозно нависшими надо мной старыми мутными сосульками, каждая из которых служила немым вопросом без ответа — откуда сосульки в месте, где не бывает плюсовой температуры? Тут нет таяния… Я как раз размышлял об этом, когда снизу пришел ответ.

— За мной, живо! — Крадучись, Толя Громов выбрался наружу, стремительным рывком преодолел открытое пространство и, прикрывая отход с «вальтером» в руке, притаился в ложбинке. Вика с Женей из последних сил бросились за ним, Прохоров легко догнал их и, укрывшись за кустом, перевел дыхание, огляделся. Нелегкая занесла их на каменистый, поросший редколесьем косогор. Внизу на водной глади играли солнечные блики, слева берег вздыбливался отвесной, далеко выдающейся во фьорд скалой, справа сверху из-за чахлых, гнущихся к земле сосен слышался рев моторов.

Один взгляд вниз… и я замер, вцепившись в так вовремя закрепленную чуть выше веревку. Левая рука сама проверила два имеющихся карабина защелкнутых на том конце веревке, что свободно свисал вниз. Любая угроза… и я начну неумелый, но быстрый спуск. У меня не будет другого выбора, если две эти твари вздумают меня атаковать…

— Давайте к шоссе. — Прохоров поднялся, коротко взглянул на обессилевших, синих от холода спутниц, рассвирепев, яростно прошипел: — Бегом, суки, если жизнь дорога.

Вжавшись в неглубокую впадину, держась за веревку, чувствуя, как подрагивают от выплеска адреналина ноги, я смотрел за происходящим внизу. Там появилось две светящиеся голубоватым линии, что стремительно «вытекли» из тоннеля, обогнули дрезину испускающую тревожное мигание, а затем, по проделанным в полу колеям, грациозно двинулись к скальной стене.

Он легко, словно котят, подхватил девушек под руки и, матерясь сквозь зубы, потащил их вверх по склону. Толя Громов, прикрывая отход, поддерживал его морально:

— Двигайтесь, барышни, двигайтесь, не май месяц. Еще воспаление легких схватите…

Тихо… тихо…

— Ладно, ладно, я сама. — Судорожно хватая ртом воздух. Женя наконец согрелась и почувствовала прилив очередного по счету дыхания. — Не тяни так, руку оторвешь.

Тяжело переставляя ноги, упершись взглядом в спину Прохорова, она шла, словно робот, на автомате; если бы не горящие от ярости глаза, ее можно было бы принять за зомби. «Мертвецы возвращаются… — Усмехнувшись, она остановилась, через плечо глянула вниз — зловещие скалы, чахлый, умирающий лес, черная лужа фьорда. Фьорда, в котором плавают косатки… — А вот Ингусик уже не вернется…» Женя судорожно вздохнула, спазм захлестнул ей горло, но глаза оставались сухими — весь лимит слез она уже выплакала…

Заставляя себя дышать, я проверил оружие, убедившись, что ничего не потерял. Ранец со смертоносным оружием оставался в сугробе за пределами убежища, и я не собирался за ним возвращаться — тяжел. Слишком тяжел для такого вот восхождения. На мне рюкзак с термосом и едой, нож у пояса, за спиной короткая легкая острога, на запястье болтается ледоруб… Еще у меня есть пистолет с полным магазином — выдано луковианцами. Пистолет наш — Макаров. Спрятан под одеждой. За поясом, вернее у пояса под курткой, я его держал из-за боязни, что пистолет на морозе заклинит.

— Что, суки, взяли? — Ее мрачные мысли прервал негромкий голос Прохорова, он был полон презрения, торжества, неукротимой свирепости воина. — Рылом не вышли, псы тевтонские, подождите, мы еще вернемся, поотрубаем вам хвосты!

До этого момента я думал, что хорошо вооружен. Но едва увидел этих грациозных хищников, понял, что я безоружен перед подобным.

Далеко внизу, у подножия холма, суетились люди в хаки. Рыскали с автоматами наперевес вдоль берега, цепью прочесывали местность, осматривали в бинокли скалы. Крошечный, с булавочную головку, эсэсовец в черной форме исступленно жестикулировал.

Быстрые… целеустремленные… двигаясь со скоростью бегущего человека, два светящихся снежных огромных червя добрались до стены и без малейшей паузы двинулись вверх, даже не потеряв в скорости, будто законы гравитации не про них писаны. Их окутывали легкие белесые облачка. Я вжался в стену сильнее, одновременно готовясь оттолкнуться и скользнуть вниз. Краем глаза увидел, как в из дрезины высыпали и замерли в тревожном ожидании фигурки стариков.

— Это точно. — Толя Громов зловеще оскалился, с хрустом сжал кулаки. — Клянусь дружбой народов, мы еще вернемся, на кишках повесим, костями срать будете!

Чтобы добраться до меня червям понадобилось меньше минуты времени. Еще секунда… и они прошли мимо подобно миниатюрным причудливым лифтовым кабинкам. Я автоматически отметил, что свечение у них лишь по центру, но в передней части туловища виднеется еще одно световое пятно — красное неяркое. И с это точки доносилось отчетливое шипение, оттуда же исходило облако почти сразу исчезающего пара. Часть оседало на льду вокруг, на мгновение превращаясь в крохотные капли воды, что не успевали продвинуться и на сантиметр вниз, тут же замерзая.

По выражению его лица было видно, что он не шутит.

Вот откуда здесь сосульки… это сколько же лет понадобилось на выращивание таких вот монстров, вроде тех, что нависают надо мной?

Глупые мысли в глупой голове висящей над пропастью букашки…

— Не берите в голову, дамы, страшный человек, убивец. — Прохоров ожесточенно покрутил руками, разминая плечевой пояс, усмехнулся. — Палач Скуратов-Бельский.

Еще несколько секунд и я опять остался в одиночестве. Светящиеся снежные черви прошли в нескольких метрах от меня и даже не обратили внимания. Зато я был весь внимание, за эти считанные секунды умудрившись увидеть и буквально впитать в себя все мельчайшие детали.

— Ну виноват, погорячился. — Громов сразу остыл, порозовел ушами, улыбнулся вдруг смущенно и простодушно. — А вообще-то друзья зовут меня Толей.

Судя по его красноречивому взгляду, это было сказано исключительно для Вики.

Белые безглазые змеиные тела. На них видны места, где раньше крепились отгрызенные крылья, что стали… ненужными? Снизу тела вроде как чуток сплющены и легко скользят по глубоким колеям. В центре сгусток голубоватого искристого свечения. Спереди, у самой морды, аномальная горячая зона, если не сказать раскаленная. Очень странные и опасные существа с немаленькой пастью… Хищники, что спешат на нерест, неся в себе сотни икринок? В задней части тела у каждого из червей было отчетливо заметно продолговатое вздутие…



Что ж…

Было утро. Павел Семенович Лютый с дочерью завтракали: всемирно известная, черт бы ее побрал, норвежская сельдь, жаренная во фритюре, с маринованными овощами, знаменитое, мать его за ногу, вызывающее тошноту норвежское пиво, изысканная, с душком, чуть осклизлая баранина с морков-но-брюквенным гарниром. Параша с пониженной жирностью. На строгаче в Якутии, где добывают вольфрам, Павел Семенович питался гораздо лучше. Пристяжь по соседству вяло хавала вареную треску, ковыряла вилками «братскую могилу» — рыбное рагу из пикши, потрошеной кильки и морской капусты. Лица у братвы были постные, \" — ни тебе колбаски, ни сала с чесночком, ни наваристых, так чтобы ложка стояла, кислых щей со свининой. Тоска. Музыканты наигрывали то «Калинку-малинку», то «Сударыню-матушку», то «Светит месяц ясный» — родные, в печенках засевшие мелодии, это благодарный мэтр с утра пораньше науськивал оркестр, чтобы ублажить драгоценных русских клиентов. Очень, очень достойные люди! Заселились в лучшие номера, потеснив любимую жену арабского шейха, платят исключительно наличными и ведут себя достойно и щедро — мафия!

Очнувшись через несколько минут от задумчивого ступора, я успокаивающе помахал старикам и продолжил подъем, уже зная, что в самом скором времени окажусь внизу — силы подводили. Вроде бы такая небольшая высота, но я уже на пределе. А еще… щелкнув крышкой висящего на короткой цепочке термометра, я убедился, что «за бортом» минус сорок шесть. По абсолютно непонятной причине температура понизилась на пять градусов. И меня начало «прихватывать»…

— Папа, что же вы не едите сельдь? — Леночка Таирова, похорошевшая, заневестившаяся, увлеченно пробовала местные деликатесы, щеки ее раскраснелись, глаза блестели. — Смотрите, как наложено фигурно, морква, буряк, яйца отварили вам вкрутую…

Последние метры…

— Кушай, детка, кушай. — Павел Семенович нежно посмотрел на дочь, вздохнул от прилива чувств и незаметно скосил глаза в угол, где занимал почетный стол арабский шейх со своим визирем, старшим сыном и любимой женой, бриллиантовые россыпи на их одеждах переливались всеми цветами радуги. — И хрена ли понтуетесь? Все равно деньги ваши станут наши.

Неторопливо пройти последние метры…

Шейх этот, видать, по жизни был полный лох, мудак и извращенец. Он не только приволок в Норвегию гарем, он и верблюдиху прихватил, белую, в лентах, якобы для дойки, ходит исключительно в подштанниках и ночной рубахе и все бубнит себе под нос: «Бисми лла, бисми лла», матерится, наверное. Третьего дня Павел Семенович посчитал не подлость пошуршать с арабом в карты и обул его с ходу на триста косарей. Долг тот отдал без заморочек, но катать больше не хочет, — ясное дело, здесь мозгами шевелить надо, это тебе не верблюдиху крыть. Ишь как лыбится, цацками сверкает, а в глаза, гад, не глядит, отворачивает харю-то. И чего ему здесь, на северах, ехал бы к себе в сектор Газа…

Мысленно подбадривая себя, я продолжил осторожно подниматься, двигаясь из стороны в сторону в поисках наиболее безопасного маршрута.

— Мерси за компанию, папа. — Промокнув салфеткой губы, Леночка достала пудру, слегка подправила нос, поднялась. — И поспешили бы вы, госпожа Фридрихсблюм уже ждет.

Мне показали тот путь, которым в свое время двигалась луковианская экспедиция и часть моего маршрута пролегла по их старым следам, но во многих местах я далеко уходил в сторону, отвергая их опыт. Пройти можно — но слишком затратно по силам. К чему? Лучше подняться чуть в стороне, а затем опять сместиться и закрепить веревку на той же вертикали. А они старательно перли почти по прямой, пасуя только перед совсем уж неприступными зонами и с неохотой идя в обход.

Госпожа Фридрихсблюм — это персональный гид, длинная, плоская, как камбала, со снулыми, почти незаметными на лице глазами. Та еще красотка. Хотя здешним мужикам вообще не позавидуешь, с верблюдицей, наверное, и то приятней. Вон как суетится: рот до ушей, ручкой машет, бес-толковкой трясет, эх, ничего не поделаешь, придется ехать. «И у кого, интересно, на нее встает?» Вздохнув, Павел Семенович поднялся, махнул пристяжным и с обреченным видом отправился на экскурсию.

Выехали на двух машинах. В головной, шестисотом «мерее», сидели Лютый с дочкой, Лешик-поддужный и госпожа Фридрихсблюм; замыкающая, джип «лендкрузер», была набита мореной, дохнущей от скуки братвой. Эх, где бронированный членовоз и кладбищенский автобус цвета воронова крыла? Ас Семенов-Тян-Шанский уверенно рулил по серпантину шоссе, за тонированными стеклами проносились суровые северные пейзажи, мелькали дикие скалы, тянулись назад лесистые холмы, исчезали за поворотами лужи фьордов. Павел Семенович хмурился, курил, — сосен он не видел в своей жизни, едрена мать! А ведь культурная программа еще только начиналась, впереди была рыбалка на сейнере в Норвежском море, путешествие на воздушных шарах к Лофотенским островам и охота на овцебыков на Шпицбергене. Хвала Аллаху, что не на Северном полюсе. Породисто урчал шестилитровый двигатель, занудно распиналась камбалооб-разная экскурсоводиха, петляло бесконечное, без ям и надолб, шоссе. Когда миновали маленький заводик, притулившийся на берегу узкого, зловещего вида фьорда, Леночка заерзала, тронула отца за рукав:

А к чему тогда такое глупое упорство, если все равно приходится сворачивать? Лучше уж я вовремя сверну сам и выберу иной подходящий маршрут, не дожидаясь, когда меня заставят это сделать в неподходящем месте и по чужим условиям.

— Посодействуйте, папа, по нужде бы мне, по малой.

В очередной раз подняв голову, смаргивая с ресниц иней, я увидел то, к чему стремился — свой ужасный ориентир. Бурый покачивающийся на стылом нисходящем ветру лоскут материи, что превратилась в заледенелую пластину. А рядом торчащая из глубокой щели нога мертвеца.

— Стопори. — Лютый покосился на Семенова-Тян-Шанского и, улыбнувшись, подмигнул дочке; — Идемте ссать, я угощаю. Составлю тебе компанию, Ленок, чертово пиво.

Вот и добрался…

Выехав на обочину, процессия остановилась, Павел Семенович с Леночкой перешли шоссе и углубились в лес — мальчики налево, девочки направо. Шуршала под ногами осыпавшаяся хвоя, ветер лениво шевелил лапы сосен, пахло прелью, смолой, неотвратимой неизбежностью осени. Павел Семенович выбрал ствол посолидней, облегчился, но едва, вжикнув молнией, собрался закурить, как откуда-то выскочили двое в камуфляже с «вальтерами» в руках.

Одна из вех моего пути наверх. Луковианцы обещали не обидеть в подарках, если я сумею доставить тело их павшего в бою с усталостью, старостью и стужей товарища вниз.

— Хальт, хенде хох!

Поднявшись еще чуть выше, закрепив веревку, я убедился, что это место восходившие до меня выбрали не случайно — в стене глубокая выбоина, разрезанная двумя щелями. Причем одна выглядит чуть ли не пещеркой, но сейчас полностью «залита» почти прозрачным зеленоватым льдом. Вторая тоже замерзла, но уже обычным белесым мутным месивом, что скрыло тело покойника. Ко всему этому щедрому великолепию в довесок шла широкая каменная полка шириной чуть больше полуметра. С ней я и начал, первым делом сбив весь покрывающий ее лед, чтобы уменьшить скользкость и избавиться от предательского горки ведущей в бездну — прокатись с ветерком.

Они были решительны, неимоверно грязны и источали жуткую вонь.

Не успел Павел Семенович и глазом моргнуть, как незнакомцы содрали с него пропитку и пиджак и бросили добычу двум каким-то шалавам, тоже донельзя зачуханным и пропахшим дерьмом. Этого господин Лютый снести не мог: чтобы сраные заморские фраера брали русского блатаря наскок с прихватом? Да ни в жисть!

Покончив с этим, занялся делом посерьезней. Стащив рюкзак, отвязал от него шкив, сотворенный из переточенной тонкой шестерни, насаженной на тонкую ось. Примерившись, принялся рубить лед, вырубая длинную глубокую горизонтальную щель, уходящую под углом в ледяную толщу. В центре вертикальная прорезь… закончив, вставил шкив, после чего заблокировал ось внутри единственным доступным цементом — смесью из ледяного крошева, политой чаем из крышки термоса. Схватилось намертво. Вот только ненадолго вся эта система — рано или поздно колесо шкива замерзнет на оси и перестанет двигаться. Да и веревка примерзнет. Тут нужен постоянный присмотр за примитивным оборудованием, но я сомневаюсь, что даже столь трудолюбивые и фанатичные луковианцы станут регулярно отправлять сюда бригаду очистки. Хотя это в их интересах… Раз уж на них давит тот «самый старый бункер» Восемь Звезд.

— Вы на кого, суки, тянете? — Лютый вдруг рванул на груди рубаху, так что во все стороны брызнули перламутровые пуговицы, и, сделав пальцы веером, буром попер на обидчиков. — Ушатаю, говнюки, на ноль помножу, педерастами сделаю! На, на, стреляй фашист, ты увидишь, как умрет русский вор Лютый! Ну давай, прямо в сердце!

Глянув на термометр — минус сорок восемь — я заторопился, чувствуя, что исходящий сверху стылый «выдох» становится сильнее и морозней.

На губах его пузырилась пена, налившиеся кровью глаза метали искры, пальцы яростно скребли татуировку — сердце, пронзенное кинжалом с гадюкой на рукоятке.

Вырубить тело старика, обмотать веревкой понадежней и отправить за край скальной полки. Дождаться, когда травящие веревку старики спустят скорбный груз вниз, стараясь при этом сдерживать бьющую меня крупную дрожь. Следом принять поднявшийся по веревке тяжелый мешок и, не открывая его, разместить в дыре, которую недавно занимало мертвое тело. Напоследок нанести пару ударов ледорубом, выбивая крупные ледяные осколки. Смести все вниз, закрепиться на веревке самому и довериться еще крепким стариковским рукам.

— Да будет вам, папа. — Привлеченная родительскими криками, Леночка Таирова вышла из-за кустов, кивнув на одного из налетчиков, разочарованно поджала губы. — Какие из них фашисты! Это вот сосед мой бывший, по хрущовке, тоже гад, конечно. Тампакс мне однажды засадить пытался…

Минус сорок девять… крышка термометра щелкнула, закрываясь, а я провалился вниз.

— Тампакс засадить? — Павел Семенович, остывая, смерил Прохорова презрительным взглядом. — Ну ты редиска, Навуходоносор, петух гамбургский. Дело твое теперь телячье, обосрался и стой. Босота! Нюх потерял, в масть не въезжаешь? На своих, говнюк, прыгаешь, местных лохов тебе мало? Колись до жопы, на гастролях?

Когда меня подхватили под руки и потащили к дрезине, я уже едва переставлял ноги. Слишком много потрачено сил и уж точно слишком много нервного напряжения. Выдавив из себя одну короткую фразу, выпив полную кружку обжигающе горячего чая, не слушая сбивчивых удивленных и благодарных слов, я откинул голову и провалился в сон еще до того, как «аквариум» пустился в обратный путь. Я продолжал спать, сквозь тяжелую дрему ощущая, как меня переносили в приятное тепло, раздевали и укладывали на знакомую постель. Дальше лишь успокоительная теплая темнота…

— Ошибочка вышла, отец. — Толя Громов вступил в разговор и как бы невзначай продемонстрировал запястье с набитыми кандалами. — В бегах мы, с крытки когти рвем. Дубрано[19], заголодали…

***

— А что это за метелки с вами? — Благожелательно глянув в его сторону, Павел Семенович подобрел, закурил беломорину. — Клюшки? Кобры? Скважины? Ковырялки? Знать желаю, кто мою теп-луху испоганил.

Первое, что я увидел, проснувшись — лежащий на столике пистолет и термометр, что так походил на часы-луковицу. Странноватое и почему-то красивое сочетание, что тут же вызвало закономерную ассоциацию — дуэль. Хотя приклеенные на циферблате крохотные римские цифры поверх чужих луковианских вне

— Самостоятельные они. — Толя Громов кивнул на Женю и Вику, уже освоивших пропитку и пиджак Лютого, в голосе его послышалось уважение. — Шедевральные чувихи! Слушай, отец, а мобильник у тебя с роумингом?

— Хрен у меня с винтом. — Павел Семенович зябко передернул плечами, глянув на посиневшего Прохорова, вспомнил вдруг, как сам рвал когти с Печоры — израненный, голодный, холодный… Помрачнел, насупился. — Хватит лясы точить, пошли к машине.

Второе, что я увидел — мирно улыбающегося Панасия, сидящего на противоположной койке и делающего вид, что погружен в чтение. Я видел обложку. Путешествие Чарли в поисках Америки. Старое издание. Книга из тех, что входит в список обязательного прочтения теми, кто собирается посвятить немалую часть жизни путешествиям или бродяжничеству.

Говорят, нет ничего приятней, как встретить земляков на чужбине…

— Ваша литература удивительна — буднично произнес луковианец, поймав мой сонный взгляд — Кофе?



Был день как день. С раннего утра комсостав «Эгиды» находился на секретном полигоне у деревни Крюгерово — отрабатывали методы борьбы с бронетехникой и живой силой потенциального противника. Метали в мутную, изображающую окоп лужу гранаты РГ-42, с криками «Ура!» с автоматами наперевес бежали добивать воображаемого врага, до седьмого пота занимались физо, аутотренингом и рукопашным боем. Стреляли из гранатометов по геройским, еще хранящим надписи «За Родину» «тридцатьчетверкам», ползли, маскируясь в грязи, к ржавым громадам «KB», кремировали их при помощи бутылок с зажигательной смесью. Завершали программу кросс, спецупражнения с пистолетом Макарова и обязательный факультатив по снятию дозорных с вышек. Низкое небо хмурилось, ветер бросал в лицо студеную морось, листва на дубах по краю полигона полыхала желтым прощальным огнем — осень, природы увяданье. Стаи воронья, облепив мокрые деревья, косили бусинками глаз на копошащихся в грязи людей, недоуменно каркали, водили крепкими, отполированными клювами: и что это вдруг нашло на двуногих? Шум, вонь, грохот, чего все ради?

Я медленно кивнул и еще медленнее сел на кровати, с удивлением ощущая уже ставшую такой непривычной боль перенапряженных мышц. А я-то наивно полагал, что давно привык к беспощадным физическим нагрузками и лишениям. Так старательно закалял себя, изнурял тренировками… и не столь уж высокий подъем по отвесной стены обнаружил в моем теле те мышцы, о которых я раньше даже и не подозревал. А пальцы… сжав кулаки, я поморщился от тупой ноющей боли в пальцах. Не зря говорят, что для скалолазания требуется тренировать совсем иные мышцы… Что ж — теперь я в этом убедился.

Наконец маневры закончились, инструктор, одноглазый спецназовец, прошедший Афган, Сербию, Колыму и Чечню, скомандовал общее построение.

Спустив ноги, сомкнул пальцы на одном из двух столбиков у кровати — что лишний раз напоминали о том, что эти ложа предназначены для медленно теряющих силы стариков — я охнул, когда в пальцы впилась тупая ноющая боль. Вот это да… Первая и ошибочная мысль — обморозил несмотря на двойные перчатки. Вторая и верная после тщательного осмотра — все то же самое перенапряжение мышц. Пальцы, предплечья, бицепсы, мышцы плеча, что-то в ребрах, пресс, часть спинных мышц и почему-то голени — все ныло от тупой сильной боли.

— Поздравляю вас, отлично. — Скупо улыбаясь, он пожал руку Пиновской, во взгляде его блеснула сталь. — Учитесь, товарищи офицеры, даром что четырехглазая и баба.

— Проклятье — пробормотал я, возвращаясь в постель — Не сочти за грубость, но…

Действительно, несмотря на близорукость, возникшую как следствие ранения, Марина Викторовна была отличным стрелком.

— Лежи — успокаивающе улыбнулся луковианец — Телу приказать можно при острой нужде, но оно не раб, а друг… поэтому лучше проявить ласку и заботу. Пюре с котлетами?

В это время неожиданно раздалась телефонная трель.

— Двойную порцию. Но сначала побольше жирного подсоленного бульона — улыбнулся я в ответ и, превозмогая боль, потянулся за лежащим у кровати рюкзаком — Найдется пара листов чистой бумаги?

— Разрешите, товарищ инструктор? — Не дожидаясь ответа, Плещеев вытащил трубку, покинул строй. — Это я. Это ты? Ты где? Ага! Никакого посольства! Ни о чем не беспокойся, прорывайся На север. Да, можешь и этих взять. На границе вас будет ждать окно. Ну все, обнимаю, рад был тебя слышать.

— Сыщем. Еще могу предложить пластиковую папку и чернильную ручку. Но их подарить не сможем…

Несколько секунд он стоял неподвижно, задумавшись, и вдруг, словно очнувшись, не сдерживаясь, радостно закричал:

— Конечно — кивнул я — Верну.

— Толик жив, домой едет!