Когда она переоделась, тренер провёл её в спортивный зал. Сначала они позанимались разминкой. Потом тренер посмотрел на её неудачные прыжки, покачал головой, поставил планку в два раза выше, так что Оле вытянутой рукой было не дотянуться, и показал, как надо прыгать.
Оля разбегалась, торопилась, но перед самой планкой сбивала темп, путалась. И получалось, что она не столько вверх отталкивается, сколько назад.
А тренер бежал легко, не спеша, а над планкой он даже не летел — парил.
Они стали прыгать по очереди тренер и Оля. Наконец Оля прыгнула на восемьдесят сантиметров, и тренер поставил восемьдесят пять.
Оля и их взяла.
Тренер поставил девяносто.
Такую высоту Оля никогда не перепрыгивала. А сейчас разбежалась спокойно, оттолкнулась резко, взлетела и уже в воздухе почувствовала, что взяла опять.
— Молодец, Оля. Сделай ещё прыжок, чтоб закрепить победу, и одевайся — час прошёл.
Оля даже удивилась. Ей казалось, что они только-только начали заниматься.
Но закрепить победу она не сумела.
Опять засуетилась, плохо оттолкнулась и едва не свалила стойки.
— Устала. Приедешь ещё раз и будем прыгать выше, — сказал тренер.
Никишкина заимка
(Или то, что было давно)
О Никишкиной заимке в деревне мало кто знал, потому она и называлась заимкой, что стояла отдельно от деревни. Некоторые считали, что её вовсе нет, что это всё выдумки бабок, чтобы детей пугать.
Дорога к заимке появлялась лишь в начале зимы по малому снегу. А в другое время была тайная тропа среди болот. Сначала лес, потом болота, потом сухой сосняк, а там — большая поляна, заросшая мелколесьем, с кривой избой да сараями.
Когда-то на том сосновом острове среди болот основал свою заимку Никишка. Что это был за человек, если за хотел жить отдельно от людей, теперь никто не знал: может, он сбежал от злого помещика, а может, — от людского суда. Лишь одно знал Андрей Степанович — был Никишка хозяином добрым, строил крепко. Уж и память о нём растаяла, а в доме его до сих пор можно было жить, если крышу подправить.
Собрал Андрей Степанович пожитки и пошагал первым. За ним тётя Анюта с городским мальчиком да с попугаем, которого посадили в посылочный ящик, а ящик укутали тёплым платком. За ними — боец с командиром. Командиру после лечения травами стало легче. Медленно, с остановками, но идти он мог. К вечеру вывел Андрей Степанович свою команду на Никишкину заимку.
Кое-как подправили они крышу в доме и стали жить. Андрей Степанович вместе с бойцом каждый день ходили в деревенскую свою избу — и постепенно подполье с картошкой в деревенском доме пустело, а на заимке наполнялось. Даже корыто для тёти Анюты перенесли, даже корову перевели по болотной тропе.
А однажды Андрей Степанович привёл на заимку сразу шестерых бойцов. Они уже давно шли из окружения и заблудились в здешних лесах.
— Принимай, лейтенант, под свою команду. Теперь у нас всамделишный партизанский отряд.
Сначала Андрей Степанович и тётя Анюта называли ребёнка просто мальчик, дитя.
— Иди, деточка, сюда, — говорили они.
Ведь у ребёнка было уже имя, только они его не знали, оно как бы временно затерялось.
— Человеку без имени жить нельзя, сказал командир. — Меня, например, зовут Семён. И уж на Федота я не откликнусь. Назовите мальчика Колей — красивое имя. У меня друг недавно погиб в бою, Николай, мой командир.
Так и назвали они ребёнка этим именем. И по отчеству — Николаевичем.
Фамилия для этого случая подходила Найденовы.
— Николай Николаевич Найдёнов — звучит! — говорил Андрей Степанович. У попугая новое имя уже было — Орлик.
Партизанский отряд
(Или то, что было давно)
Отряд скоро стал большим — человек под семьдесят. Добавились другие бойцы, шедшие из вражеского окружения. Некоторым деревенским жителям нельзя было оставаться дома — они тоже ушли в лес. Андрей Степанович перевёл и их на заимку.
Они построили тёплые землянки. Отбили у фашистов обоз с зерном, картошкой и коровами, отнятыми у местных жителей.
Приходили партизаны с боевого задания, намёрзнувшись в лесу, рапортовали командиру и спускались в землянку, где жили Коля Найдёнов, попугай Орлик и тётя Анюта.
Около них душа и отогревалась. Попугай научился от них новым словам и часто докладывал вошедшим:
— Товарищ командир, ваше приказание выполнено!
А потом добавлял:
— Смерть фашистским оккупантам!
Однажды партизаны привели с задания тощего человека в изодранной одежде. Человек рассказал командиру, что сбежал из фашистской тюрьмы, просил принять в отряд, чтобы драться с врага ми. Его накормили кашей, дали место в землянке, повели к тёте Анюте, чтобы та помогла починить одежду.
Лишь увидел попугай нового человека, рассвирепел, стал махать клювом и кричать:
— Держи вора! Держи вора! Как дам!
И тут же добавил:
— Смерть фашистским оккупантам!
— Это же свой, наш новый товарищ, — успокаивали партизаны Орлика, но попугаи свирепел все больше, пытался клюнуть в голову нового человека, пришлось тому выйти из землянки.
— Поговорю-ка я с командиром, — сказал Андрей Степанович тёте Анюте. — Конечно, смешно птицу слушаться, да не пожалеть бы потом…
— Ты присматривай за этим новым человеком, лейтенант, — посоветовал Анд рей Степанович, когда они остались с командиром вдвоём. — Сам я ничего худого сказать о нём не могу, но животные — они более чуткие к тайной злобе, чем мы с тобой. Всем доверяет Орлик, а ему — нет.
И решил командир испытать того человека. Послал его с заданием в дальнюю деревню. А следом троих партизан, чтобы наблюдали, как он себя поведёт.
Человек всё сделал, что приказывали, только на обратном пути свернул к дороге и в дупло кривой приметной берёзы забросил спичечный коробок.
Посмотрели партизаны, что в коробке — а там подробный план, как выйти к Никишкиной заимке, где какие землянки, где штаб и где находятся партизанские секретные посты.
Поняли партизаны, что человек этот фашистский шпион, и что не зря командир послал их за ним наблюдать.
— Стой! — закричали ему.
Но шпион побежал по дороге в сторону города. А тут как раз ехала машина с тремя фашистами в кузове. Шпион замахал им руками, машина остановилась. Фашисты спрыгнули вниз с автоматами на изготовку. Из кабины вышел недовольный офицер. Шпион крикнул им что-то по-немецки. Партизаны первыми открыли огонь — шпиона надо было обезвредить обязательно.
Всё это рассказал командиру молодой парень — единственный оставшийся в живых после боя. Он собрал с убитых фашистов оружие и документы, машину поджег, похоронил двух своих товарищей и всю ночь шёл по лесу к отряду.
— Спаситель наш твой Орлик, — сказал Андрею Степановичу командир. Не он — мы все бы могли здесь полечь. Человека за такое дело награждают медалью, а птице… что же — лично объявляю благодарность.
После того случая партизаны ещё больше полюбили попугая.
А был Орлик в эту зиму совсем не красавцем. Перья у него вылезли, наверно, витаминов не хватало, да солнца! Остался лишь на голове хохолок. Попугай сидел в землянке на специальной жёрдочке, тощий, с голой синеватой кожей и учил городского мальчика, Колю Найдёнова, разговаривать.
Первым словам Коля выучился у попугая.
Был Коля уже не городским мальчиком, а партизанским. Один партизан, в мирной жизни сапожник, сшил ему сапожки. Из трофейной офицерской шинели сделал ему тёплое пальто. Даже шапка-ушанка, была у него со звёздочкой.
Завидев командира, Коля Найдёнов, как и все партизаны, прикладывал руку к шапке, здоровался:
— Здравия желаю!
Вывих
В понедельник преподаватель физкультуры объявил:
— Прыгаем на отметку.
Оля считала, что она ещё успеет натренироваться, а тут сразу — отметка.
— Каждому три попытки, — сказал учитель.
Оля смотрела, как одна за другой прыгают девочки, и переживала. В классе привыкли, что у неё не получается с прыжками. Но сейчас она побежала и уже во время разбега знала, что прыгнет. И прыгнула!
— Молодец, Оля! — обрадовался учитель. — Четвёрка твоя. Теперь кто хочет на пятёрку?
Оля тоже встала в группу желающих пятёрку. Учитель взглянул на неё с удивлением и сказал:
— Ну, настойчивая!
И снова она побежала, но получилось это не так ловко, как в первый раз. Она от толкнулась изо всех сил, но задела планку, а главное — неуклюже упала на левую ногу. Нога подвернулась, и сразу стало так больно, что до стены было не дойти.
— Я сейчас, сейчас! — сказала Оля. — Можно снова попробовать?
Она ещё верила, что через минуту боль пройдёт и у неё всё получится. Но боль не проходила, даже сильней стала, и она испугалась.
Учитель тоже испугался.
Он посадил её на низенькую скамейку, сказал всем, чтоб сидели тихо, а сам побежал в канцелярию вызывать по телефону «скорую помощь».
Девочки помогли ей одеться. А потом приехала «скорая», Олю положили на носилки и понесли по школьному коридору. Как раз началась перемена, и все ученики в коридоре смотрели, как Олю несут на носилках. И ей было так неудобно — спрятаться куда-нибудь подальше хотелось от такого внимания.
Учитель физкультуры тоже сидел рядом с ней в «скорой помощи», тяжело вздыхал, качал головой и бормотал:
— Как же это я допустил?
В травматологическом пункте ей сделали рентген, определили, что кость цела, только сильный вывих, наложили гипсовую повязку.
Учитель отвёз её на другой «скорой помощи» домой.
Он открыл Олиным ключом дверь, отвёл Олю к дивану и сказал:
— Лежи смирно, а я в школу побегу, успокою директора.
Теперь Оля лежала одна и представляла, как придёт с работы мама и удивится, увидев любимую дочь лежащей на диване с ногой в гипсе.
Как удивилась мама, Оля не увидела, потому что заснула.
Мирная жизнь
(Или то, что было давно)
Два года жили с партизанами мальчик Коля Найдёнов, попугай Орлик, дед Андрей Степанович и бабушка Анюта.
А потом фашистов погнали, можно было вернуться в деревню. Только на месте деревни дымились сожжённые дома да стояли заросшие огороды.
Поэтому первый год жили снова в землянках.
От командира отряда иногда приходили письма. Был он уже не партизаном, а командовал батальоном, освобождал от врагов другие города и деревни. А к концу войны, когда брали Берлин, полком командовал.
Началась мирная жизнь. Андрей Степанович сначала ждал с боязнью, что вот-вот приедут незнакомые люди и заберут у них внука с попугаем Орликом. Скажут: «Спасибо вам, что вырастили нашего сына и редкую птицу подержали». Но люди такие не появлялись.
На всякий случай он сам написал письмо в город. Оттуда пришел ответ: «Об утерянном ребёнке никто не спрашивал. А если трудно его воспитывать, отдайте в детский дом, государство его воспитает».
— Что ещё выдумали! — сердилась бабушка Анюта. — И никуда мы его не отдадим.
Так мальчик стал деревенским. Летом он играл вместе с другими ребятами, и всюду летал за ним верный попугай. А если начинались между ребятами ссоры и Колю могли обидеть, Орлик грозно кричал:
— Держи вора! Как дам!
Клевался он больно, во второй раз обижать Колю никто не хотел.
Потом Коля Найдёнов пошёл в школу.
В тёплую погоду попугай летал за ним следом. Иногда влетал в окно и усаживался в классе. На уроках рисования он был наглядным пособием — ребята рисовали его с натуры.
Коля вырос, его уже многие Николаем звали, а попугай по-прежнему считал его ребёнком и пел иногда по вечерам нежным голосом:
— Баю-бай, баю-бай, спи, мой мальчик, засыпай.
— Это ведь он голосом матери разговаривает, — шептала бабушка Анюта деду Андрею Степановичу. — А ну как живы его родители, да не догадываются, горемычные, где искать!
Поэтому после окончания школы отправили Колю Найдёнова в Петербург, учиться в заводском училище.
— Не пропадёт, — утешал жену Андрей Степанович. — Я уходил в город — не пропал, а Коля наш весь в меня.
Была у старика и тайная мысль: вдруг произойдёт чудо, И Коля сам встретит в городе своих родителей. От этой мысли становилось Андрею Степановичу страшно.
Ведь порвётся навсегда их деревенский корень и не будет наследника у их рода. Но с другой стороны, гордился Андрей Степанович, глядя на внука. Николай вырос большим, красивым и умным. Встретит своих родителей — стыдно перед ними старику со старухой не будет.
Сначала они думали попугая оставить в деревне. Сделали ему специальную клетку. Но Орлик так кричал, стонал и бился о стены клетки, что Николай не выдержал, взял его с собой.
Так и приехал в Петербург, в заводское общежитие — с чемоданчиком и большой клеткой, а внутри — попугай.
Были в его душе страх и радость. Страх оттого, что начиналась новая, непонятная жизнь. А радость — от того же самого, от ожидания нового.
Максим
Если бы Максиму сказали, что Оля называет его Злейшим Врагом номер один, он удивился бы. Он знал, что у девчонок бывают непонятные капризы: вдруг из-за пустяка перестанут разговаривать, а то ещё и заплачут, потом снова разговаривают и снова ссорятся.
Ну обрызгал он ей передник первого сентября, так ведь не специально же — она сама видела.
Когда его посадили рядом с Олей, он и не опечалился и не обрадовался.
Не опечалился оттого, что раньше сидел с беспокойным Урьевым. Тот постоянно крутился, вздыхал, причмокивал, спрашивал о какой-нибудь ерунде. А с Олей можно было сидеть тихо и думать о своих делах.
Не обрадовался — оттого, что и Оля тоже была человеком, с которым о своих делах и мыслях разговаривать не станешь.
А дела и мысли были у Максима серьёзные.
Увлечение Максима
Максим увлекался путешествиями по Арктике и Антарктике.
Он мог нарисовать по памяти карты полярных морей, островов и прочертить по ним походы великих исследователей. Маршрут Нансена, пока тот дрейфовал на «Фраме», И потом, когда шёл пешком по льдам через океан с Йохансеном. Пути Седова, де Лонга, шхуны «Мод», дрейф наших полярных станций мог изобразить он в любое время, рассказать о каждой нечаянной остановке, о загадочной гибели некоторых экспедиций, о великих открытиях и героических поражениях…
Не верилось, что два года назад Максим был обыкновенным человеком, без увлечений, без мечты. Тогда в библиотеке он читал то, что под руку попадало, что предлагала библиотекарь.
Пробовал марки собирать — скучно.
Солдатиков делал из пластилина, как все мальчишки в их классе, — тоже надоело. Да и куда этих солдатиков понесёшь, не домой же?
Дома было плохо. Дома не хотелось жить.
У каждого человека есть первое воспоминание. Первым воспоминанием Максима была ссора матери и отца. Наверно, они ссорились и до его рождения — каждый день ссорились, по любому пустяку, яростно и со вкусом.
Однажды Максим прочитал о профессии социальных психологов. Эти люди испытывают членов космических экипажей и дальних экспедиций на совместимость, чтобы не было потом ссор и распрей.
Отца и мать Максима вместе не взяли бы ни в один экипаж. И всё-таки уже пятнадцать лет они живут одной семейной командой, в одной комнате, ежедневно ссорятся, но команда не распадается.
Однако существовать в такой команде тяжело, и Максим старался больше жить на улице, а не дома.
Постепенно он открыл немало потайных мест. Даже в собственном доме на собственной лестнице было такое место. Выше их квартиры пылились лишь одни заколоченные двери, потому что жильцы, которые жили выше, поднимались с другого входа. Стоило пройти два лестничных пролёта, сесть на широкий подоконник у жаркой батареи — и вот уже и наблюдательный пункт и место для чтения.
Дождливый холодный день
Открытие Арктики для Максима началось два года назад в одно обыкновенное воскресное утро.
Его прогнали с тайного подоконника трое взрослых, которым потребовалось говорить о чем-то своём, сидя именно на этом подоконнике.
На улице шёл противный монотонный дождь, но дома у родителей ссора была в самом разгаре, и Максим бродил по улицам в промокших ботинках и сыром пальто. Будто специально, все его потайные места в этот день были кем-нибудь заняты. Он совсем замёрз от дождя и ветра, когда шёл по небольшой площади мимо церковного здания с высоким каменным крыльцом. То, что там не церковь вовсе, а Музей Арктики и Антарктики, Максим знал давно — сколько раз мимо ходил. Но у него и мысли не было зайти в музей. Он бы и сейчас не пошёл, если бы не замёрз, если бы не увидел, что широкая дверь музея приоткрыта.
«Зайду, погреюсь», — подумал Максим.
Он вошёл и тут же наткнулся на строгого старика в огромных валенках.
— Куда ты? А билет купил? — спросил старик.
Максим смутился. О билете он забыл, а денег не было. Он уже хотел повернуться и выйти снова на дождь. Но старик посмотрел в пустой музейный зал, взглянул на мокрое лицо Максима и махнул рукой:
— Заходи, только тихо там, смотри.
Так Максим впервые очутился в музее, где теперь ему было знакомей, чем в своей комнате. Он вошёл тогда в полутёмный зал, а старик затопал валенками к стулу, уступив место настоящему контролёру.
Старик был в этом музее смотрителем.
Смотритель
Только сейчас, в музее, Максим понял, как он замёрз.
Он ходил по залам и, задирая голову, глядел на одномоторный самолёт-амфибию с лыжами. Самолёт мог сесть на лёд, а мог и на воду. Потом останавливался у палатки, героической — папанинской, впервые в истории человечества поставленной на Северном полюсе. Потом у макетов знаменитых ледоколов. Правда, в те минуты ему было всё равно, где стоять, где ходить — лишь бы скорей согреться. Он заметил в нише батарею, но тепло оттуда шло едва-едва.
Он слышал, как куда-то, снова громко вздохнув, протопал в своих валенках старик, потом в зал спустились по лестнице двое смеющихся людей и пошли к выходу. Но Максиму было не до них.
Он продолжал трястись от холода, дрожь эта шла изнутри, и её было никак не остановить.
Неожиданно сзади него оказался старик. Он положил Максиму на плечо руку и проговорил тихо:
— Пойдём, парень, чаю с халвой попьём?
Максим ещё не успел отказаться, а смотритель его уже легонько подталкивал:
— Пойдём, пойдем.
Так они познакомились.
Смотрителя звали Матвей Петрович. Они сидели в маленькой комнате за столиком, друг против друга, рядом стоял чайник, халва, сушки, две чашки в красный горошек. Они размачивали сушки в горячем чае, и Матвей Петрович учил Максима пить чай из блюдца.
Нынче совсем отвыкли от блюдец, все из чашек пьют, а из блюдца теплее чай, потому что пар лицо согревает и душу.
Максим и в самом деле стал согреваться. И не хотелось ему никуда уходить из этой узкой комнаты, где только диван, шкаф да столик. Сидеть бы так в тепле да прихлёбывать чай из блюдца в красный горошек.
— Ты, Максим, в музей ради интереса пришёл или от безделья какого? — спросил смотритель.
И Максим испугался: вдруг старик рассердится и выгонит, если сказать, что погреться.
— Ради интереса, — выговорил он с трудом.
— Ну-ну, ты не смущайся. Интерес штука великая, с него все мировые открытия идут, — успокоил его старик.
В музей вошла группа молодых солдат, их привели на экскурсию, и Матвей Петрович пошёл на пост. А Максиму велел сидеть в комнате, доедать халву и читать книгу Нансена, если он в ней что-нибудь поймет.
Книга называлась «\"Фрам\" В Полярном море».
Максим не догадывался тогда, что с этой книги начиналось увлечение Арктикой у многих знаменитых полярников, он просто открыл её и стал читать предисловие.
И узнал, какой великий человек этот Нансен.
Великий Нансен
Сначала Нансен решил пересечь ледники Гренландии на лыжах.
Многие называли его сумасшедшим: в центре этой огромной заледеневшей земли никто никогда не был и не знал, что там находится. «Нансен мог бы найти более лёгкий способ самоубийства», писали газеты. Но мало кто знал, что молодой учёный-зоолог был чемпионом по лыжам в своей местности и умел предусмотреть в пятнадцать раз больше случайностей, чем могло произойти.
С несколькими товарищами он высадился на пустынном берегу Гренландии.
По другую сторону земли лежало селение эскимосов. Нансен достиг селения через полтора месяца, опоздал к последнему пароходу в Европу и остался у эскимосов на зимовку. Лишь в конце мая он прибыл на родину, в Норвегию. Его провожали как безумца, а встречали — как героя.
Теперь он стал готовиться к новой небывалой экспедиции. На специально построенном судне он решил подойти к полярным ледяным полям, вморозить корабль и вместе со льдами дрейфовать по Северному Ледовитому океану. «Океанское течение, которое, я предполагаю, вынесет нас к Гренландии», уверял Нансен.
Ни один северный мореплаватель не соглашался добровольно зимовать в океане. В зимовках погибли от цинги десятки знаменитых исследователей. Нансен собирался прожить среди пустынных ледяных полей года три-четыре.
«Для удачной зимовки надо выполнить лишь несколько условий, — говорил он, — крепкое, специально построенное судно, тепло и хорошая пища. Все экспедиции терпели неудачу от того, что снаряжались наспех».
Деньги на эту экспедицию собирал весь народ.
Три года Нансен готовился к плаванию. Вместе со строителями обсуждал чертежи корабля, вместе с учёными испытывал продукты, паровые котлы и приборы.
Три года корабль, вмороженный во льды, носили океанские течения, и вынесли точно туда, как рассчитал Нансен.
Сам великий учёный плыл на своём «Фраме» лишь две зимы и два лета.
Убедившись, что корабль выдерживает натиск могучих льдин, он решил пройти на лыжах через океан, чтобы исследовать полярную зону. С собой он взял лишь одного спутника — Йохансена.
К концу короткого полярного лета они достигли безлюдной земли. Начиналась долгая морозная ночь. Они построили из камней нору, пол выложили медвежьими шкурами и в этой норе прожили несколько зимних месяцев, питаясь мясом медведей.
Домой они прибыли почти одновременно с «Фрамом».
Все жители страны встречали Нансена. Люди специально покидали дома и приезжали на берег, чтобы хотя бы издали помахать шляпой проплывающему мимо «Фраму».
Огромные военные корабли салютовали Нансену тринадцатью залпами: так приветствуют лишь королей.
Общежитие
(Или то, что было давно)
Комендант общежития, в котором поместили Николая, смотрел на попугая хмуро: это ещё что за новости!
Но Орлик весело крикнул ему:
— Здравия желаю! Здравствуйте, дети! Разучиваем новую песню.
И тут же добавил голосом бабушки Анюты:
— Помолчи, балаболка!
Комендант улыбнулся и вместо слов: «Куда это ты с птицей, у нас животным жить не позволено» — сказал:
— С таким не соскучишься. Но смотри, чтобы имущество не портил.
В первые дни в комнате, где поселился Николай с Орликом, постоянно топтались люди. Каждый хотел сказать птице что-нибудь приветливое.
И попугай быстро научился выговаривать слово «фрезеровщик». А по утрам стал будить выкриками:
— Здравствуйте, ребята! Ваше благородие, экипаж на палубе выстроен. Фрезеровщик! Фрезеровщик! Койки катать, на молитву становиться. Подъём!
Окончил Николай училище и пошёл в цех работать.
Поисками родителей он особенно озабочен не был. Возвращался с работы: пока с друзьями хорошими разговаривал, пока книжку читал, там и день кончался. Пришёл однажды в газету с объявлением, его попросили зайти в другой раз. Но он так и не зашёл: всё откладывал на будущую неделю.
А потом призвали его в армию. Написал письмо деду и бабушке. Собрал скромное своё имущество, посадил попугая в клетку, клетку обернул лёгким одеялом, чтоб Орлик не простудился от осеннего ветра. И поехал служить в воинскую часть.
Военное начальство встретило Николая Найдёнова неодобрительно.
Выстроил командир роту новобранцев. Стал обходить строй, остановился около Николая.
— Товарищ солдат, вы куда служить прибыли?
— В Советскую Армию, товарищ майор.
— А я решил, что в зоосад. Отправьте птицу немедленно домой.
— Не могу, товарищ майор.
Командир роты удивился. Он не привык, чтобы на его приказ отвечали подобным образом.
— Почему не можете?
— Попугай с детства со мною вместе. Он с тоски умрёт, если его домой отправить. Да и на почте не примут.
Майор долгие разговоры в строю презирал.
— К вечеру доложить о выполнении приказа, — сказал он и пошёл вдоль строя дальше.
Однако через час майор призадумался.
Сначала он вспомнил, как всё детство мечтал о говорящем попугае. Потом подумал, что ведь и в самом деле в письмо попугая не вложишь да и в посылке его не пошлёшь.
«Отдать в подшефную школу, пусть пионеры с ним развлекаются, — решил майор — а пока пусть поживёт в казарме. В конце концов, в уставе внутренней службы о попугаях ни слова не говорится».
Николай Найдёнов сидел в казарме грустный. Рядом по подоконнику расхаживал ни о чём не догадывающийся Орлик. Время от времени Орлик вскидывал голову, оглядывал собравшихся солдат и весело вскрикивал голосом Андрея Степановича:
— Николай, вставай, школу проспишь!
И тут же отвечал голосом бабушки Анюты:
— Не трожь ребёночка, пусть подремлет.
А потом голосом восьмилетнего Коли выговаривал:
— Пятью пять — двадцать пять, пятью пять — двадцать пять.
— Такую умную птицу нельзя губить, — сказал сержант. Ему оставалось отслужить последнюю неделю. — Надо командира просить.
Но командир роты уже сам стоял у дверей казармы. «Вот и цирк развели», — была его первая, сердитая мысль. Но её перебила мысль другая: «Ребята молодые, а радость — любому человеку нужна».
— Рядовой Найдёнов, — повернулся он к Николаю. — Птицу вашу разрешаю временно оставить в казарме, до нового приказания.
Так Орлик начал воинскую службу вместе с Николаем.
Встреча
(Или то, что было давно)
В полк, где служил Николай, приехал генерал, командир дивизии.
В казармах уже с утра солдаты наводили особенный блеск: в который раз намывали полы, выравнивали койки. Попугая решили убрать подальше от генеральских глаз. Клетку с ним поставили в шкаф, где хранилось имущество для учебных занятий.
Когда увидели, что генерал в окружении старших офицеров из штаба направляется к казарме, майор выстроил роту, и едва генерал перешагнул верхнюю ступеньку лестницы, звучно скомандовал:
— Равняйсь! Смирно! Равнение налево!
И чётким шагом пошёл рапортовать генералу.
Николай, как и все молодые солдаты, первый раз видел боевого командира и смотрел на него во все глаза. Седой генерал принял рапорт и громко поздоровался:
— Здравствуйте, товарищи солдаты!
Вся рота дружно, в один голос ответила:
— Здравия желаем, товарищ генерал майор!
— Вольно! — кивнул генерал.
— Вольно! — скомандовал командир роты.
И тут внезапно в тишине раздался громкий крик Орлика:
— Койки катать! На молитву становиться!
У командира роты даже ноги подогнулись от неожиданного позора. Все старшие офицеры смотрели на майора с суровым недоумением: что за хулиган спрятался в роте, и выкрикивает несуразные глупости.
А попугай продолжал издеваться:
— Товарищ командир, разрешите доложить, ваше приказание выполнено!
А потом молодым голосом партизанского командира выкрикнул:
— Здравствуйте, товарищи партизаны!
Многие заметили, что голос хулигана был похож на голос генерала, и решились посмотреть в лицо командиру дивизии.
Генерал улыбался. Он оглядывал коридор, в котором выстроились солдаты, неожиданно спросил:
— Чей попугай, товарищи солдаты?
Командир роты хотел объяснить, что это он виноват, что это он позволил молодому солдату временно подержать редкую птицу в казарме.
Но генерал остановил его:
— Подождите, майор.
Николай Найдёнов с виноватым лицом шагнул из строя.
— Коля? — неуверенно спросил генерал. — Найдёнов?
Тут уж командир роты и вовсе растерялся. Откуда генералу известно имя солдата?
— Так точно, товарищ генерал, — отрапортовал Николай.
— А Орлика куда засунули?
— Он в шкафу, товарищ генерал.
— Мы с этой птицей в одном партизанском отряде были, а также и с солдатом Найдёновым, — объяснил генерал. Правда, солдат меня не помнит, а попугай — не забыл.
Тут все сразу заулыбались.
— Попугай, можно сказать, геройский партизанский отряд спас.
Коля Найдёнов лишь сейчас понял, что за генерал командует их дивизией. Ведь когда они виделись в последний раз, Коле было всего года четыре.
Генерал приказал отпустить солдат, а с Николаем и попугаем Орликом уединился поговорить о жизни.
Все ходили на цыпочках мимо комнаты, где за дверью беседовали старые боевые друзья.
— Дед и бабушка Анюта живы? Здоровы?
— Так точно, живы-здоровы.
— Пишешь им часто?
— Так точно, часто.
— Да ты мне, как человеку, отвечай. Перед тобой сейчас сидит не генерал, а старый знакомый. Понял?
— Так точно, товарищ генерал, понял.
Генерал махнул рукой на Колины «так точно» и спросил:
— Родителей своих не нашёл?