Однажды, еще в спокойное время, врач Камари принес Хусайну письмо.
Он мягко прервал ее:
— Это письмо от молодого Бируни, ученика Масихи. В письме есть такие вопросы, для ответа на которые знаний моих недостаточно. Может быть, ты ответишь ему. Он старше тебя лет на шесть-восемь.
Хусайн ответил. Он объяснил ученику Масихи, почему «если взять круглый, чистый и прозрачный стеклянный сосуд, наполненный чистой водой, то им можно пользоваться вместо хрустальной лупы для зажигания. Пустой же сосуд не будет ни зажигать, ни собирать лучи».
– Больше ни слова. Через полчаса мы будем в гостинице, я уложу тебя в постель, закажу обед и потом тебя выслушаю.
Хусайн объяснил также, каким образом и почему можно видеть то, что находится под водой; почему лед, сочетая качество холода и форму камней, все же всплывает над водой.
На все вопросы Бируни ответил Хусайн старательно. Но задал и несколько своих вопросов.
У Тани не было сил возражать. Она закрыла глаза и положила голову на плечо Тома. Попыталась расслабиться и подремать. Но в голове упорно стучало: «Сегодня! Сегодня в девять!»
Бируни скоро прислал ответ. Теперь письмо принесли прямо Хусайну. Оказывается, Бируни и Масихи жили уже не в Хорезме. Оба они были теперь в далеком Джурджане на службе у эмира Кабуса.
Бируни не просто задавал свои вопросы. Он имел уже по ним собственное мнение. С некоторыми ответами Хусайна он был не согласен.
«Ты утверждаешь, что в природе не бывает пустоты. Почему же, если пососать горлышко стеклянного сосуда, а затем перевернуть его в воду, то вода будет входить в сосуд, постепенно поднимаясь?» — писал Бируни.
Она почти добилась своего. Она его нашла. Но почему ей не нужна уже ни разгадка тайны, ни сокровища?
Во втором письме Бируни задавал такие вопросы, которые мучили и самого Хусайна, потому что на них никто не мог четко ответить.
«Кто из двух прав, тот ли, кто утверждает, что вода и земля движутся к центру вселенной, а воздух и огонь от центра, или тот, кто говорит, что все эти элементы
* * *
стремятся к центру, но что более тяжелые из них опережают?» — спрашивал Бируни.
У Рустама оставалась последняя – и единственная надежда. Надежда на то, что девица вернется в свою гостиницу в Париже. Надо же ей забрать свои шмотки?
На другой день Хусайн уже отсылал подробное письмо.
Так началась их переписка. И оба не предполагали, что через несколько лет станут они друзьями и необходимость в письмах отпадет, потому что они будут ежедневно приходить друг к другу для того, чтобы и поспорить, и посоветоваться, и вместе повеселиться.
Правда, внутренний голос ехидно комментировал: «На хрен ей это тряпье – она уже миллионерша!» И Рустаму хотелось заскрипеть зубами, стереть в порошок этот внутренний голос. Разбить окно в такси или морду этому козлу Мелешину. Впрочем, и Рыжий тоже хорош. Коцнуть бы их всех, помощничков… Довели дело до французской ментуры! И при этом девку опять упустили! Втроем упустили, придурки! А сами остались крайними. Их обидчик куда-то испарился, а хозяин кафе заявил полиции, что «эти русские передрались между собой». Робкие возражения Мелешина на ломаном его французском никто и не слушал!
А пока Бируни стал присылать Хусайну отрывки из книги, которую писал. Книга называлась «Хронология древних народов».
Хусайн видел отца часто. И не замечал, как тот стареет.
Ищи-свищи теперь эту телку! Только как ее искать?!
Хусайн работал днем и нередко, вернувшись из мечети, ночью. Кроме заказанных книг, он составлял еще многотомный медицинский словарь.
А когда заметил он слабость отца, было уже поздно...
В тот день отец пытался сесть на коня и не смог — подкосились ноги. Он прошел в комнаты. Лег и лежал до вечера.
Внутренний голос насмешливо подсказал: «Почему же, найти будет можно. В особняке где-нибудь на Багамах…»
Вечером он подозвал к себе Хусайна, Махмуда. И Хусайн только тут увидел бледность отца, почувствовал слабость его руки.
— Заботьтесь о матери, берегите ее, — шептал Абдаллах. — А ты, Хусайн, отправляйся на службу к другому правителю, там, где мир и закон. В Бухаре уже не будет покоя. Уйди дальше от нее. Лучше всего в Хорезм. Устройся там на службу, вызови семью... Я верю в вашу судьбу, — говорил Абдаллах.
Рустам аж застонал.
Потом возле него сидела мать. Они долго и тихо разговаривали.
* * *
Хусайна после смерти отца позвали в диван и предложили быть писцом. Должность эта была низкой для знаний Хусайна, но надо было кормить семью. Ведь ему было уже двадцать три года.
ОТСТУПЛЕНИЕ ВТОРОЕ
Эта история облетела многие города.
«Я с детства мечтала пожить в парижском «Рице», – промелькнуло в голове у Татьяны.
Жил в городе Тусе молодой помещик — дикхан Фирдоуси. Он увлекся сказаниями, которые слагал народ о своих богатырях. Стал записывать легенды, собирать древние мифы, перекладывать их в звучные стихи. Когда-то этим же делом занимался другой поэт — Дакики. Дакики умер, и незаконченные его стихи Фирдоуси тоже включил в свою поэму. «Эта поэма расскажет о благородных делах наших предков, — мечтал Фирдоуси. — Она расскажет о народных богатырях, о добрых и отважных воинах». Все дела хозяйственные запустил Фирдоуси ради поэмы. Поместье его обеднело, потом поместья и вовсе не стало. Сборщик податей освободил его даже от налога. «Пусть пишет», — решил сборщик.
И Фирдоуси писал. Он писал и десять лет, и двадцать, и тридцать. И уже немолодым он был, а стал стариком — вот и шестьдесят ему. Фирдоуси мечтал подарить огромную книгу — поэму какому-нибудь крупному правителю. Получить за это большую награду и на награду провести к своему родному селению канал.
Вот мечта и сбылась. Но только ее почему-то совсем не радовал ни отливающий золотом паркет, ни потолки с лепниной, ни огромные чудо-пальмы в кадушках…
Образованные люди ждали эту поэму во многих городах. Поэма называлась «Шахнаме», то есть «Царская книга». Люди любили читать вслух отрывки из этой еще не законченной поэмы. Наконец Фирдоуси полностью закончил книгу. Но к тому времени не было уже в Бухаре великого властителя — эмира. Зато появился другой крупный властелин — султан Махмуд Газневи.
Махмуд завоевал огромные территории, присоединил к себе обломки государства Саманидов и стал султаном. Столицей своей он сделал город Газну.
Побыстрей бы добраться до постели!
Вблизи, за горами, лежала богатейшая страна Индия. И султан решил отправиться на нее войной. А чтобы оправдать свой грабеж, султан объявил, что война его священная — газават. Он призвал присоединиться к священной войне за веру, к газавату, добровольцев из соседних земель. И к нему шли добровольцы, желающие повоевать да пограбить, даже из далекого Хорезма. Самой мощной на Востоке была армия султана Махмуда. В нее входили даже боевые слоны. Воины из сотен племен, говорящие на разных языках, были старательно перемешаны, чтобы случайно они не объединились и не восстали.
Том понял ее состояние. Он помог ей раздеться, принес из ванной мокрое пушистое полотенце и положил на ее пылающую голову. «По-моему, у тебя температура».
В Газне были самые дешевые рабы. Там даже на улицах валялись редкие индийские вазы. Воины возвращались из Индии, увешанные драгоценностями.
Багдадский халиф, которому подчинялся султан Махмуд, полюбил своего подчиненного. Султан слал халифу письма, в которых обещал истребить всех неверных, а также шиитов, мутазилитов и прочих сектантов-вероотступников. Это были не пустые обещания. Султан истреблял их с таким рвением, что трупы несчастных иногда не успевали закапывать в землю. Но все же он был единственным крупным правителем, способным дать большую плату, и к нему отправился Фирдоуси со своей поэмой.
Быстро заказал обед – зачем-то с черной икрой.
Махмуд читал поэму несколько дней. Ему не понравилась гениальная «Шахнаме». Слишком вольные мысли были в поэме. И поэтому султан переслал Фирдоуси смехотворную сумму денег.
С этими деньгами Фирдоуси тут же пошел в баню, выпил в бане шербета, а оставшиеся деньги разделил поровну между банщиком, продавцом шербета и гонцом, который принес награду.
– Том, ты с ума сошел! Мне икра в Москве надоела! – попыталась соврать Таня.
Султан об этом узнал в тот же день. Он приказал разыскать старого поэта и бросить его под ноги слонам. Но поэт исчез. Его искали во многих городах и не могли обнаружить. Зато появилась сатира, которую сочинил Фирдоуси на султана. Сатиру передавали шепотом друг другу.
– Икра отлично восстанавливает силы, – отмахнулся Том.
Обидчика поэт сатирой пригвоздит,
И будет жить она, покуда мир стоит, —
такие были в ней строки.
Официантка быстро принесла заказ. Она с легкой завистью посмотрела на красивую девушку в постели и на представительного мужчину, который заботливо попросил подкатить столик с изысканным обедом поближе к даме.
Эта история имеет конец. Пройдет лет двадцать. Хусайн уже будет везиром при дворе хамаданского правителя Шамса уд-Даула. И в те годы Хусайн узнает, что гениальный поэт Фирдоуси вернулся в свой родной город Тус, чтобы умереть там. Стихи из поэмы станут к тому времени известны каждому землепашцу и воину. И даже султан Махмуд будет вынужден отправить караван, груженный драгоценностями, в подарок старцу поэту. И в тот час, когда караван войдет в ворота города Туса, из других ворот вынесут тело мертвого Фирдоуси.
И только когда Таня через силу впихнула в себя и икру, и нежнейшую форель, сваренную в белом вине, и два пирожных со свежими фруктами, Том сказал:
Несколько раз в дом к Хусайну стучались гонцы от султана Махмуда. С ними разговаривал брат Хусайна.
Наш великий султан сам очень образованный человек, — говорили гонцы. — В свободное от походов время он даже пишет книги по богословию. Его ученость в этом предмете известна всем.
– Теперь я тебя слушаю.
Мой брат на службе, он занят, — отвечал Махмуд. «И угораздило же меня получить то же имя, что и у султана», — думал он.
Наш султан призывает к себе ученых, поэтов и архитекторов. А также богословов, законоведов и астрологов. Наш султан поклялся искоренить всех неверных, шиитов и вольнодумцев. «Только бы Хусайн не попал к султану! — думал Махмуд, успевая вежливо улыбаться гонцам. — Иначе смерть или тюрьма».
Ее рассказ занял полтора часа. Том слушал, не прерывая, и только легонько поглаживал Таню по пылающему лбу. Впрочем, к концу рассказа лоб стал совсем прохладным – температура спала.
Почему бы твоему брату не переехать на службу к султану? — уговаривали гонцы. — Султан осыплет его милостями. Щедрость султана безгранична к тем, кто умеет угадывать его желания.
– Священник сразу спросил мое имя и фамилию. Я ответила. И он сказал, что интересующий меня человек будет сегодня в девять вечера у главной лестницы в «Чреве Парижа»…
«Никогда Хусайн не станет угадывать желаний. Он тот самый вольнодумец и почти шиит, которых вы искореняете», — думал Махмуд.
— Но того, кто отказывается от милостей султана, постигает тяжелая кара, как бы далеко он ни жил, — говорили гонцы.
– Знаешь, что в этой истории самое странное? – задумчиво спросил Том.
«Ого! — думал брат Махмуд. — Надо Хусайну уходить из Бухары».
– То, что меня до сих пор не убили?
– И это тоже… Но давай разберемся… Как я понял, владелец чемодана тебя просто использовал – для того, чтобы ты достала чемодан и вывезла его в безопасное место. Но на клад претендовали и другие люди. Кто?
Годы в Хорезме
Знакомый ал-Барки, того самого соседа, для которого Хусайн написал книги с разъяснениями законов, был купцом. Он жил в Гургандже, в столице Хорезма, но иногда приезжал в Бухару. Он согласился довезти Хусайна до Гурганджа и даже отказался взять деньги.
– Наверно, эти бандиты из Южнороссийска, – сказала Таня.
Это с меня следовало бы взять плату за удовольствие от общения с человеком, слава которого далеко опередила его пути.
Все нужные слова были сказаны дома вечером, все необходимые книги и вещи были собраны заранее.
– Точно! Они заметили, как ты доставала чемодан, и до сих пор за тобой следят. Возникает вопрос – почему же они сразу не отобрали у тебя сокровища?
У семьи осталось достаточно денег, чтобы прожить при нынешних ценах полгода. А там, поступив на службу, Хусайн снимет дом и вызовет семью.
Бухара осталась за спиной. Стены и крыши домов слились, и не видны уже Хадширунские ворота, от которых начиналась дорога в Хорезм, минареты; и уже не различить, где соборная мечеть, выстроенная Кутайбой.
– Я уже думала над этим. Может быть, им нужен не столько клад, сколько тот человек? Ну этот ОН, который его спрятал? Которого мы ищем? Может, он знает что-то очень ценное? Или владеет этим?
Когда-то и я оглядывался на свой город, — сказал купец, — когда отец первый раз послал меня с караваном в Египет.
Дорога до Гурганджа была длинна. Через селения и рабаты, через степь и пески к Амударье, к рабату Джигербент. Там была переправа с правого берега на левый
– Правильно, моя умница!.. Значит, бандиты задерживают теплоход и договариваются с таможней, чтоб тебя пропустили, – это возможно?
по мутной желтой воде, по широкой реке, глубины которой неизвестны. В низинах реки росли рощи, зрели фрукты в садах, а стоило отойти на несколько переходов — фарсагов, начинались пески, голодные и сухие. Джигербент — это уже Хорезм. Здесь свои обычаи и привычки, и даже язык иной — хорезмийский, слегка отличающийся от таджикского.
– В России – возможно, – уверенно ответила Таня.
Хусайн спал в рабатах, ел вместе с купцами, с погонщиками верблюдов и воинами, охранявшими товар от случайных людей.
Наконец они подъехали к воротам Гурганджа. Заплатили въездную плату. На минуту стало страшно. Незнакомые улицы, незнакомые дома, неизвестные люди.
Том продолжал:
— Пока остановишься у меня, — предложил купец. — Я буду счастлив дать кров ученейшему человеку.
На центральной площади продавали баранов. Эта площадь походила на Регистан в Бухаре. С двух сторон площади стояли дворцы. Первый построил хорезмшах Мамун. Хусайн долго рассматривал ворота этого дворца. Торговцы, бродяги в грязном тряпье крутились около ворот, закидывали головы, разглядывали росписи. Напротив, перед дворцом отца построил свой дворец нынешний хорезмшах Али, сын Мамуна.
– И они надеются, что ты приведешь их к этому человеку. Они твоими руками вывозят сокровища за границу и надеются там завладеть кладом и вдобавок выйти на другого человека. На того – Фрайбурга. Зачем-то он им нужен… Но он их опережает. До сих пор все понятно. Понятно, кроме одного. Как ОН узнал, что ты едешь именно в Стамбул? И как оказался там раньше тебя?
Совсем недавно Гургандж не был столицей Хорезма. Столицей был Кят. Кят стоял километров на двести выше по течению на правом берегу Амударьи, у самой воды.
— Наш город великолепен. В нем много знатоков изящной литературы, строители домов отличаются искусством, в нашем городе у чтецов корана самые красивые голоса, и нет им равных по благородству и познаниям. В нашем городе много богачей, много красивых
Татьяна только пожала плечами.
вещей и хороших товаров! — так говорили жители Кята. — В нашем городе — дворец хорезмшаха.
Том задумался. Он продолжал легонько поглаживать Таню по голове. Потом его рука скользнула на ее шею и задержалась на пульсе, бьющемся в сонной артерии:
И это было справедливо.
Ваш город — вонючая лужа. Его в любое время года заливает вода. Нечистоты проникают во все места. Не один приезжий утонул в ваших ямах грязи с наступлением темноты. — Так говорили жители Гурганджа жителям Кята.
И это тоже было справедливо.
– Многовато, около ста… – Том потеребил цепочку на Таниной шее и задумчиво спросил: – Слушай, а этот кулон… Он какой-то старинный…
Но главным городом был Кят.
В 995 году эмир Гурганджа Мамун осадил Кят. Жители долго сопротивлялись. Многие погибли. Мамун, получив Кят, получил и титул хорезмшаха, что значит — царь Хорезма. Город был жестоко разгромлен. Многие жители покинули дома, переселились в другие места. До последних сил вместе со всеми сопротивлялся, а потом ушел из города и молодой Бируни.
Татьяна вздрогнула:
Сын Мамуна хорезмшах Али был образованным человеком. При его дворе собирались математики и философы, врачи и законоведы — факихи. Это собрание позже стали называть «Академией Мамуна».
Может быть, пойти прямо к хорезмшаху, дождаться его выхода из ворот? — советовался Хусайн с купцом.
– Том, мне его прислала – «княжна»! Написала, что это фамильная драгоценность!
Лучше сделай иначе: пойди на прием к везиру ас-Сухайли и скажи, что ты знаток законов. Он известный законовед — факих — и потому любит факихов, принимает их ласково.
Для похода к везиру Хусайн оделся особо. Конечно, он надел лучший халат. Но главное было надеть, как нужно, чалму, не забыть тайласан. Чалму полагалось повязать так, чтобы оставался длинный конец. Этот конец проходил под подбородком, перекидывался через правое плечо за спину. На другом плече лежал длинный
– Княжна?! Быстро снимай.
кусок ткани — тайласан. Тайласан можно было превратить и в накидку. Так одевались факихи в те дни. По одной только одежде становилось ясно: этот человек ученый, факих.
Татьяна молча протянула ему медальон.
Идя на прием, Хусайн обдумывал, как начать разговор. Надо было сразу убедить везира, что перед ним не случайно заброшенный судьбой юноша, а человек, глубоко знающий законодательство, образованный в других науках и не имеющий никаких дурных намерений, наоборот — желающий приносить только пользу везиру и хорезмшаху Али ибн-Мамуну.
От первых фраз зависело многое. Например, если Хусайна возьмут на службу, то ведь положат и жалованье. А если на службу не возьмут, то, естественно, жалованья ждать неоткуда. А деньги кончались...
Том достал свой швейцарский офицерский нож. Внимательно рассмотрел медальон. Потом открыл золотую крышку.
Говорить придуманные по пути фразы Хусайну не пришлось. Везир ас-Сухайли, узнав имя молодого факиха, заулыбался, сам стал перечислять его достоинства:
Удивительное лечение эмира Нуха ибн-Мансура. Ну как же, это только незнающие люди считают Хорезм окраиной мусульманского мира. Мы узнаем новости часто раньше других. Двадцать томов разъяснений к фикху для ал-Барки. Говорят, благодаря им ал-Барки стал лучшим законоведом в Бухаре. Только жаль, что читает он их в одиночку и никого к этим книгам не допускает. А так полезно было бы размножить их...
В медальоне таилось что-то металлически-блестящее.
Вероятно, везир переписывался с ал-Барки или с его знакомыми.
Везир пригласил Хусайна на собрание ученых.
– Что это? – в ужасе спросила Таня.
Это собрание удостаивает посещением сам хорезмшах, и ему будет интересно послушать рассуждение образованнейшего, человека.
А главное — везир назначил Хусайну жалованье.
– Это? Насколько мне известно – передатчик. ОН все время знал о всех твоих передвижениях с точностью до километра.
Он сказал, что не станет обременять Хусайна долж
Таня утомленно закрыла глаза:
ностью. Пусть Хусайн занимается науками. И везир надеется, что своими открытиями Хусайн прославит и Хорезм, и двор хорезмшаха.
– О боже!
Жалованье было даже больше, чем ожидал Хусайн. Хусайн с трудом удержал радостную улыбку, когда везир ас-Сухайли назвал сумму. Но, видимо, все-таки лицо Хусайна выдало многое, потому что везир тут же, как бы между прочим, позвал писца, продиктовал ему и протянул бумагу Хусайну.
Деньги можно получить сегодня.
– Итак, – сказал Том, – мы поняли почти все. Кроме одного. Зачем ему с тобой встречаться?
Хусайн почти бежал по улице, так ему было радостно. Он тут же решил снять дом для семьи и написать письмо брату Махмуду, чтобы тот распродал имущество, собрал мать, слуг и отправлялся сюда, в Гургандж.
На ученое собрание сошлись люди разных возрастов. О некоторых Хусайн слышал раньше. Пришел Абу-ал Хайр Хуммар — известный врач. Пришел главный судья — кади. Судья поздоровался со всеми уважительно, но ни разу не улыбнулся. Он хмуро сел на свое место и сидел молча. Среди всех выделялся красивый юноша в очень дорогой одежде из египетского шелка. Везир ас-Сухайли шепнул Хусайну, что это Абу Наср Аррак, племянник хорезмшаха, талантливый математик.
* * *
Везир подвел Хусайна к Арраку и проговорил:
Разреши, Абу Наср, представить тебе этого молодого человека, Абу Али ибн-Сину, о чьих способностях в деле врачевания давно уже ходит слава.
Бронзовые часы на камине в номере 333 парижского отеля «Риц» показывали шесть вечера. Татьяна и Том уже перебрали тысячу вариантов – по какому сценарию пройдет сегодняшняя встреча?
Аррак удивился:
Оказывается, ты врач, — сказал он Хусайну. — А я подумал, что наш везир привел еще одного факиха.
Абу Али образован в фикхе не менее, чем в медицине, — сказал везир.
Они разыгрывали предположительные варианты и так и этак, но ничего путного не получалось.
А в математике? — спросил Аррак. И начал говорить Хусайну о математической работе Бируни.
При этом они должны были все время иметь в виду, что у Фрайбурга-«княжны» есть пистолет… Пистолет Татьяна уже видела в Стамбуле.
А когда Хусайн сказал, что он тоже знает об этой работе, Аррак обрадовался, и они наперебой стали рассказывать о книге Бируни «Хронология древних народов». Главный кади сидел около и недовольно морщился. Потом Аррак стал рассказывать о новом астрономическом приборе, который Бируни изобрел вместе с математиком ас-Сахри. Судья повернулся к ним и вдруг пробубнил:
Изучать то, что не написано в коране, лишне и преступно.
– Так мы совсем в дебри забредем. – Том решительно поднялся. – Слушай, давай сделаем вот что. Ты вещи не хочешь забрать из своей гостиницы?
Но в это время вошел сам хорезмшах Али ибн-Мамун, не старый, крепкий мужчина. Все замолчали. Хорезмшах сел и предложил сесть собравшимся.
В тот день главное выступление делал везир. Он рассказывал об истории права наследования. Как наследовали имущество в Древней Греции, в Византии, как наследуют у мусульман.
– Не отказалась бы!
Иногда везир ошибался.
Потом, когда его выступление стали обсуждать, Хусайн заметил уважительно:
– Тогда лучше сделать это сейчас, пока наши бандиты сидят в полиции.
Вероятно, наш ученейший и образованнейший везир еще не успел прочитать книгу Бируни, иначе бы он не допустил некоторых неточностей.
– А ты думаешь, они еще сидят?
И тут в зале внезапно наступила жуткая тишина. Потом везир как-то странно кашлянул, а Аррак дернул Хусайна за рукав.
Но Хусайн докончил:
Бируни по ряду вопросов придерживается другого мнения.
Молчание продолжалось. На Хусайна никто не смотрел. Все смотрели на хорезмшаха. Хорезмшах тоже молчал. Потом он улыбнулся.
– Где же им быть! Они же все кафе разгромили! Дай бог, завтра под залог выпустят. Здесь, в Европе, с этим строго.
Кто этот юноша? Вероятно, он впервые на нашем
собрании, иначе он не назвал бы так невпопад имя пособника наших врагов.
Теперь могло произойти все, что угодно.
Хусайн знал многих ученых, жизнь которых оборвалась в момент, когда они обратили на себя гнев тирана.
Но хорезмшах продолжал улыбаться.
Подойди же, назови нам свое имя.
Хусайн пошел. Ноги его почему-то плохо двигались...
Это молодой Абу Али Хусайн... — начал везир.
Мы думаем, если у него хватило смелости произнести в нашем дворце это имя, то хватит смелости назвать и себя.
Хусайн подошел ближе, поклонился и назвал свое имя.
– Ну давай съездим, – неуверенно сказала Таня. Она все еще неважно себя чувствовала.
А теперь расскажи нам, о чем же говорит тот человек в своей книге.
Слушающие задвигались.
– Не мы съездим, а я съезжу. А ты будешь спать, время еще есть. Не возражаешь?
Хусайн коротко пересказал главы Бируни о религиях и законах греков, римлян, персов. Заодно он исправил несколько неточностей в выступлении везира.
Никто его не перебивал. Все внимательно слушали.
Однако знания твои глубоки в этих вопросах, — сказал хорезмшах. — Мы довольны твоим первым выступлением на нашем собрании. И вот что... ты имеешь книгу того человека? — Хорезмшах никак не хотел произносить имя Бируни, потому что когда-то сам запретил называть это имя.
У меня есть эта книга, — сказал вдруг громко Абу Наср Аррак, племянник хорезмшаха.
Таня совсем не возражала. Ей было очень приятно, что нашелся наконец кто-то. Кто-то достаточно сильный для того, чтобы она позволила ему решать за нее.
Все посмотрели теперь на Аррака.
Ты первый человек, который произнес имя Бируни вслух при хорезмшахе, — сказал Аррак, когда они выходили из дворца. — Могло бы все кончиться печально. Восемь лет назад, когда войска моего деда ворва
* * *
лись в город, Бируни ушел оттуда последним. Потом он придумал о деде несколько оскорбительных шуток. Появись он здесь раньше, не выйти бы ему из тюрьмы.
«Да, тут, если возьмут, уж взяткой не отделаешься», – глодала Рыжего нехорошая мысль. Они с напарником, понукаемые безжалостным Рустамом, поднялись по водосточной трубе до третьего этажа и залезли в окно Таниного номера. Стекло бить не пришлось – щеколда была не заперта.
На собрании у хорезмшаха все обращались друг к другу почтительно. У кого не было титула, того звали по кунье — почетному прозванию по имени сына. Можно было звать человека и по нисбе. Хусайн мог себе взять нисбу Бухари. Из Бухары, значит. Но до него уже был историк с нисбой ал-Бухари.
Рустам с Мелешиным остались внизу.
У Хусайна была кунья — Абу Али.
— Уважаемому человеку необходим титул — лакаб, или кунья, или нисба, — говорил везир. — Представьте, вхожу я в помещение, где сидят десять Хусайнов, и зову: «Хусайн!» Все десять вскакивают, крича: «Я! Я! Я!» Так благородные люди себя не ведут. Лучше я войду и скажу: «Абу Али». И тот Хусайн, к которому я обращаюсь, сразу откликнется. Остальные станут молчать.
А Рыжий с Кольтом получили строгий наказ – мочить. Мочить без жалости.
На собрании всех звали почетно: отец Исмаила, отец Касима, отец Али.
Хусайн не был отцом. У него не было сына и не было жены. Но скоро он привык к этому почтенному обращению. Его никто уже не называл по имени. Только Абу Али.
Мобильный телефон прозвенел только в половине седьмого.
Абу Али любил бродить по городу. Он вставал рано утром, задолго до первого призыва к молитве — намазу. Он по-прежнему много занимался, изучал химию, астрономию, физику. Он задумал несколько книг, делал к ним наброски.
Жил Абу Али пока в доме того же купца, с которым приехал из Бухары. Купец отказывался брать с него деньги. Поэтому Абу Али решил заниматься с младшим сыном купца, с десятилетним мальчиком. Купец снарядил новый караван и отправился в неизвестные ему
места ка реку Волгу, в государство Булгар. Оттуда, с севера, от Булгар, привозили в город удивительные товары. Раз в неделю по четвергам открывался пушной рынок. Всевозможные меха продавали в этот день торговцы: соболей, горностаев, хорьков, лисиц, бобров, зайцев. Поблизости был другой базар, там тоже продавались невиданные славянские товары: березовая кора, рыбий клей, огромные острые гладкие кости, которые назывались рыбьими зубами, а на самом деле были моржовым клыком. О моржах Абу Али никогда не слышал и не читал. И не мог представить себе рыб, имеющих такие длинные зубы.
– К вам гребет американец. Глушите прямо у двери.
Иногда он с радостью узнавал товары родного города. До Хорезма довозили даже знаменитые на весь мир бухарские дыни. Их везли в свинцовых ящиках со льдом. Конечно, в Хорезме было много своих арбузов и дынь, но даже хорезмшах предпочитал бухарские.
* * *
Скоро у Абу Али появились ученики. Это были люди взрослые. Он объяснял им непонятные места в философии, или в фикхе, или в фигурах Эвклида. И конечно, очень часто к Абу Али обращались больные.
Однажды на базаре он заметил, что за ним все время идет какой-то бедно одетый человек. Абу-Али оглянулся, но человек спрятался за верблюда. «Уж не человек ли это султана Махмуда?» — подумал Абу Али. Он прошел шагов сто, несколько раз сворачивая в разные стороны. И повсюду, прячась, человек шел за ним. Тогда Абу Али зашел в тесное помещение к цирюльнику. Подождав несколько минут, он вышел на улицу. И тут же столкнулся с тем неизвестным человеком.
Перед глазами плавали разноцветные рыбы. Они постоянно меняли то цвет, то форму. Превращались то в крошечных карасиков, то в огромных китов. Он тщетно пытался сбросить наваждение, выбраться из этого рыбьего царства… Хотя бы взглянуть на часы… Но это ему никак не удавалось…
Человек вздрогнул и отступил назад. А потом вдруг заговорил:
— Прости меня, Абу Али, что я нарушаю твой покой. Я знаю, ты приехал недавно из Бухары. Я тоже
* * *
приехал из Бухары, и я не всегда был так бедно одет. Обстоятельства и страсть к познанию довели меня до этой жизни. Прошу тебя, пойдем к моему дому, и по дороге я все тебе объясню.
Дверь открылась без стука.
«А если это ловушка и меня поймают в сеть, как глупую птицу?» — подумал Абу Али, идя следом за ним.
Этот человек оказался алхимиком. Он читал древние книги магии и заклинаний. С помощью заклинаний он хотел добиться чудесного превращения дешевых металлов в золото. Когда-то в библиотеке эмира Абу Али тоже просматривал эти книги и сразу понял, как невежественны их авторы.
Таня, которая приходила в себя в теплой ванне, удивилась. Они с Томом договорились, что он постучит условным сигналом. Неужели в «Рице» такие бестактные горничные? Приходят убирать в присутствии постояльцев? Разве не висит на двери: «Просьба не беспокоить»?
Осталось совсем немного, — говорил человек по дороге к своему дому, — вставить два-три верных слова в формулу заклинаний, и я превращу в золото сплав олова и меди.
Абу Али вошел в дом этого человека. Дом был пуст. Не было ковров, не пахло пищей. В углах выросла мохнатая паутина. Всюду валялся мусор, обрывки бумаги.
Она быстро завернулась в полотенце с намерением устроить разнос нарушительнице покоя… И тут дверь в ванную комнату распахнулась.
Зато соседняя комната была забита всевозможными ретортами, горелками, химическими принадлежностями.
На пороге стоял Рустам. Он плотоядно улыбался.
В саду, в яме горел огонь. Над огнем висел котел, и в нем густой сероватой жидкостью колыхалось расплавленное олово.
Я увидел тебя, когда ты шел по моей улице, — сказал человек, — все бросил и побежал следом. Но так и не решился бы обратиться...
* * *
Абу Али вынул кошелек и протянул ему все деньги, какие были там.
Как я буду счастлив отблагодарить тебя! — сказал человек. — Ты увидишь, еще несколько дней, и я узнаю тайну получения золота. Я буду получать золото в любых количествах. Я куплю большой дом и заполню его книгами, о которых сейчас лишь мечтаю. Я тебе
БЕЗ ДЕСЯТИ ДЕВЯТЬ!
сразу верну свой долг. В десять раз больше верну! А может быть, ты вступишь со мною в долю? Хочешь, треть всего золота будет твоя?
А он лежит тут с разбитой головой!
Абу Али лишь покачал головой. Он не верил в силу заклинаний и магических формул. Он знал, что олово невозможно превратить в золото, как верблюжий помет невозможно превратить в верблюда.
— И все-таки я верну тебе в десять раз больше, чем ты дал мне! Я докажу всем! — говорил человек, прощаясь.
Том попытался вскочить на ноги и застонал. Глаза заливало кровью.
Однажды хорезмшах сказал на собрании:
Мы прочитали книгу Абу Райхана Бируни. В ней много интересных, хотя и вольных мыслей. К тому же нам сказали, что Абу Наср поддерживает с Бируни переписку? — Хорезмшах повернулся к племяннику.
Он полез в карман за носовым платком.
Да, я переписываюсь с ним.
В карманах явно кто-то рылся.
И Абу Али тоже поддерживает переписку?
Я переписывался с Бируни еще в Бухаре, и у меня нет причин прервать ее, — ответил Абу Али.
Деньги, паспорт и две кредитки оказались на месте.
Нам думается, будет неплохо, если и Абу Наср и Абу Али, оба от своего имени посоветуют Бируни переехать в Гургандж. Нам говорили, что Бируни еще занимается и наукой орошения. Орошение необходимо на наших полях. И Бируни может с пользой приложить свои знания. Как думает об этом ас-Сухайли?
Исчезла только визитная карточка отеля «Риц».
Мои мысли идут по той же тропе, что и мысли моего государя, — ответил везир.
* * *
Разговор перешел на другую тему, но Абу Али плохо прислушивался. Он радовался, что наконец увидит Бируни. И уже обдумывал письмо, которое напишет ему.
Ноги не слушались, голоса не было. Как в дурном сне, когда не получается выбраться из кошмара. Она только плотнее запахнулась в полотенце и перепуганно смотрела на Рустама. «Надо выглядеть смело!» – билось в голове. Но смелости не было. Смелость израсходовалась за все эти дни бесконечных поисков и погонь.
Наконец они встретились!
Аррак прислал своего слугу с запиской к Абу Али. Аррак просил скорее прийти к нему во дворец.
Татьяна слышала, как в комнате кто-то ходит, что-то падает на пол. Значит, этот человек здесь не один. Значит, здесь вся банда. А Том, где же Том?
Абу Али быстро собрался.
Кажется, этот вопрос она задала вслух. Потому что кто-то ей злорадно ответил: «Твой хахаль отдыхает!» Второй голос добавил: «Утомился, поди, тебя драть!» И ржание. Похотливое мужское ржание, такое неуместное в изысканном интерьере отеля «Риц»…
Часто Абу Али забывал о знатном происхождении Аррака. Аррак и сам не требовал особого к себе почтения. Он был математиком и художником, любил веселые компании и ни за что не согласился бы стать шахом, чтобы не отвлекаться от любимых дел.
Дворец Аррака был роскошен. Росписи на стенах (некоторые росписи делал сам Аррак), богатые самаркандские ковры на полу. Слуги Аррака одевались не хуже многих знатных господ.
Ей швырнули джинсы и футболку: «Одевайся!» Она не решилась попросить их отвернуться. Просто зашла за открытую дверцу шифоньера и молча натянула одежду. Интересно, как бы поступил сейчас какой-нибудь Рэмбо? Что бы он сделал против четверых вооруженных мужчин, которые застали его врасплох? Татьяна попыталась вспомнить, обсуждали ли они подобные ситуации с Валерой…
В большой комнате для гостей, кроме Аррака, сидели еще двое людей. Один — очень пожилой, с усталым лицом. Другой моложе — лет тридцати трех.
Абу Али мгновенно узнал пожилого и сразу же понял, кто молодой.
На первый взгляд ей остается только подчиниться. А на второй… Татьяна молча вышла из-за дверцы шкафа и прошла – под охотничьими взглядами мужчин – к комоду. Схватила огромную колониальную вазу – ого, какая тяжесть! – и изо всех сил швырнула ее в окно. Венецианское стекло разбилось с оглушительным звоном.