Хоргут немного успокоился. Судя по всему, основные силы дагбордов еще долго будут заняты ложной высадкой пиратов. Лишь бы Владигора-Ассируса не подвела какая-нибудь случайность… «Не беспокойся, брат, — отозвалась в нем мысль Скилла. — Синегорца на мякине не проведешь. Он всегда знает, что делает». — «А я, по-твоему, нет?! — взъярился Хоргут, отчетливо уловив двусмысленность заявлений Скилла. — Займись делом, ищи Ассируса!»
Панорама бухты скользнула в сторону, и перед мысленным взором вновь открылась непроницаемая темно-зеленая ширь тропического леса. «Ищу, брат, ищу», — откликнулся грифон, даже не пытаясь выбросить непочтительную иронию из своего ответа.
Вытащив бесчувственного верзилу на берег (ох и тяжел оказался!), Дорк утер пот со лба и. присев на камень, спросил:
— Зачем он тебе, скажи на милость? Придется ведь безоружного добивать… Иначе нельзя. Отпустим — сразу на след наведет.
Владигор, не отвечая, уселся на корточках рядом с дагбордом, коснулся пальцами его висков и тут же отдернул руки.
— Сейчас он очнется, — негромко сказал Владигор, отрешенно глядя сквозь Дорка. — Его зовут Наггуззимз, и он главный ученик шамана…
Потом взгляду князя вернулась былая живость, он тряхнул головой и почти весело произнес:
— Наггуззимз должен знать дорогу к шаману. Во всяком случае, эти четверо — последние из его охраны. Шаман почуял неладное и послал их выяснить, что происходит в Лазурной бухте.
— А то не знал! — недоверчиво хмыкнул Дорк.
— Его напугали барабаны. Вождь племени почему-то созвал на берег всех, кто способен держать оружие.
— Так мы на это и рассчитывали! — с довольным видом воскликнул Дорк. — Правда, шамана забыли предупредить… И что дальше?
— Сейчас выясним, — сказал Владигор и приложил правую ладонь ко лбу дикаря.
Тот неожиданно вздрогнул, широко распахнул глаза, увидел Владигора и попытался вскочить на ноги. Острие меча Дорка, мгновенно уткнувшись в его горло, заставило дикаря приутихнуть и остаться в горизонтальном положении.
— Ты проведешь нас к пещере своего хозяина или… умрешь, — нарочито скучным голосом произнес Владигор. — Выбор остается за тобой. Все понятно?
Глаза дагборда налились кровью.
— От меня, белолицый, ты ничего не добьешься!
— Добьюсь, — спокойно возразил Владигор. — Я просто надеялся сохранить тебе жизнь. Итак, ты не передумал?
— Нет! — выкрикнул дагборд и плюнул в лицо Владигора.
Синегорец, не ожидавший подобного оскорбления, побледнел. Его уста скривились в недоброй усмешке, но он не сделал ни малейшей попытки утереться.
— Тем хуже для тебя, — тихо сказал Владигор.
— Поджарить? — спросил Дорк. Однако в его голосе не было уверенности, что подобная мера развяжет язык упрямца.
— Незачем. Есть более надежный способ.
Владигор дважды взмахнул ладонью над раскрашенным лицом дикаря — и глаза дагборда застыли, остекленев как у покойника.
Несколько мгновений Владигор сидел молча, сосредоточенно глядя в переносицу Нагтуззимза, затем строгим голосом велел:
— Говори!
По телу дикаря пробежала крупная дрожь. Было ясно, что он пытается противостоять чуждой воле, но силы были слишком неравны, и Наггуззимз покорно выдохнул из себя:
— Все скажу, господин…
— Как найти пещеру шамана?
— Возле Красных камней… Ступай по моим следам… Будь осторожен… Ловушки…
Дикарь говорил, едва ворочая языком.
— Шаман знает о тебе, чужеземец… Ему было видение… Великий Бордиханг гневается на своих детей… Близится ночь огня и грома! Никто не спасется… Никто!
Губы дикаря раздвинулись в жутковатой улыбке, глаза яростно засверкали, руки потянулись к горлу князя. Владигор небрежно оттолкнул от себя его руки и встал.
— Надо спешить, — сказал он Дорку.
— Хорошо, — кивнул Дорк. — Иди, я тебя догоню.
Владигор, не оглядываясь, направился к зарослям папоротника на противоположном берегу ручья. Вскоре Лысый Дорк присоединился к нему. О том, что стало с учеником шамана, не было сказано ни слова.
— Дикарь-то не обманул, — с некоторым удивлением произнес Дорк, стараясь рассмотреть, что скрывается в темном наклонном туннеле, ведущем в глубину Гремучей Горы, но, кроме вырубленных в камне дюжины ступенек, ничего не было видно. — Я был уверен, что придется изрядно попыхтеть, отыскивая шаманье логово. А теперь такое ощущение, будто нас прямо-таки приглашают в него зайти…
Они стояли на широкой гранитной площадке — единственном ровном месте среди хаоса странных красно-бурых камней у подножия Гремучей Горы. Словно сам Великий Бордиханг когда-то набрал их в свою великанью горсть, полюбовался немного, позабавился, а наскучили — небрежно бросил их себе под ноги и ладони отряхнул.
Узкий вход в тайную пещеру, расположенный на склоне горы, у края гранитной площадки, оказался слишком приметным, хотя, наверно, плечистым чернокожим стражникам шамана не трудно было бы прикрыть его от посторонних взглядов с помощью краснобоких валунов.
— Ну что, лезем в эту нору? — спросил Дорк.
— Ты останешься здесь. Похоже, приглашают меня одного.
— С чего ты так решил?
— Чувствую, — ответил Владигор, не вдаваясь в подробные разъяснения.
Он в самом деле неожиданно почувствовал острое желание остаться одному. Нечто похожее, вспомнил он, произошло с ним на берегу Угоры, перед роковой встречей с колдуном в багровой хламиде. Неужели шаман из племени дагбордов имеет какое-то отношение к «багровым»? Или здесь другая причина? Так или иначе, решил Владигор, дальше надо идти одному.
— Я долго не задержусь, — заверил он Дорка. — А ты пока на лес поглядывай. Вдруг дикари надумают кинуться к своему шаману за подмогой?
Не тратя больше времени на разговоры, князь обнажил меч и шагнул в темный туннель. Как он и ожидал, спуск оказался пологим, устроенным специально для старческих ног. Владигор насчитал тридцать ступеней — и наткнулся на большую мохнатую шкуру, плотным занавесом перекрывающую проход. Он резко откинул ее, готовый к любым неожиданностям…
Перед ним была просторная пещера, озаряемая светом масляных светильников. Впрочем, она скорее напоминала подземный зал какого-нибудь дворца, а не пещеру дикарей: стены были расписаны таинственными значками и узорами, каменный пол покрывали звериные шкуры, а под высоким сводом на тяжелых цепях висели большие серебряные шары.
Разглядывая эти странные шары, Владигор не сразу заметил человека, который молча стоял у противоположной стены и внимательно наблюдал за ним. Человек был один, в его спокойной позе не было и намека на враждебность, поэтому князь вложил меч в ножны и, выйдя на середину подземного зала, громко произнес:
— Я разыскиваю шамана из племени дагбордов. Это ты?
Человек, не говоря ни слова, сделал несколько шаркающих шагов навстречу Владигору.
Это был невысокий худощавый старик, безбородый, с впалыми щеками и усталыми подслеповатыми глазами, глубоко сидевшими под густыми бровями. И брови, и короткие вьющиеся волосы на большой бугристой голове были выкрашены охрой. Несмотря на жару, он был обряжен в пятнистую шкуру диковинного животного и обут в меховые сапоги. На кожаном поясе висели ножны с кинжалом и десяток шнурков с разнообразными костяными амулетами. В руке он сжимал толстую бамбуковую палку с навершием из орлиного черепа.
Взгляды шамана и князя скрестились подобно молниям, и в спертом, затхлом воздухе пещеры вдруг повеяло ледяным холодом. Незримый поединок длился несколько мгновений, затем Владигор шагнул назад и растерянно отвел взгляд.
— Не пытайся проникнуть в мой разум, князь, — скрипучим голосом произнес старик. — Это даже тебе не по силам. Во всяком случае, не теперь и не здесь. У тебя были хорошие учителя, но сам ты еще не достиг подлинной зрелости.
Владигор неожиданно понял: что не удалось ему, то с легкостью проделывает чернокожий шаман — копается в его мозгах! Владигор тряхнул головой, отшатнулся, его рука потянулась к мечу.
— Незачем хвататься за оружие, князь, — присаживаясь на камень, покрытый звериной шкурой, сказал старик. — Я ведь мог убить вас обоих у входа в пещеру, но не сделал этого.
В сознании Владигора ярко вспыхнула отчетливая картина: гранитная плита, на которой только что стояли они с Дорком, быстро накреняется — и оба они с громкими воплями летят в пылающую бездну.
Князь встревоженно обернулся, чтобы позвать Дорка в пещеру, однако шаман и на этот раз упредил его намерения:
— Не беспокойся, твоему другу ничего не грозит. Я всего-навсего лишил его возможности двигаться.
— Зачем? — сердито спросил князь. Он понимал, что в данной ситуации вопрос звучит весьма глупо, но ничего более толкового в голову не приходило.
— Не хочу, чтобы кто-нибудь помешал разговору. У нас и без того мало времени. Великий Бордиханг в ярости и вскоре ниспошлет на неразумных своих детей ночь огня и гнева…
— Вот как? Почему же он гневается на дагбордов, которые всеми силами защищают его покой от любопытствующих иноземцев? — не удержался от колкости князь, который чувствовал себя оскорбленным. — Или дагборды посмели перечить тебе, мудрому шаману, за что и должны поплатиться?
— Никто не знает причин его гнева, — ответил шаман. — Возможно, и я виновен не меньше других. В моей долгой жизни было немало ошибок, достойных суровой кары. Одна из них стала причиной твоего появления здесь…
Владигор с недоумением вскинул бровь.
— Но я и теперь не раскаиваюсь в совершенном двадцать лет назад, — продолжил шаман. — Мать Урсулы была очень красива, а я был уже слишком стар… Конечно, я мог забрать ее, как и любую женщину племени, в свое жилище, дабы не слишком сложными заклинаниями принудить молодое и страстное тело согревать мою холодеющую кровь. Я не сделал этого. Я даже позволил ей спасти чужака, случайно оказавшегося на нашей земле, а потом, когда вождь племени узнал о ее грехе, за который полагалась мучительная казнь в змеиной яме, я устроил ее побег с острова.
— Я предполагал нечто подобное, — задумчиво сказал Владигор. — Иначе трудно понять, как молодой женщине удалось в одиночку совершить многодневное плавание и оказаться в Аквитании.
— Своими действиями я, сам того не ведая, соединил разрозненные звенья событий в единую цепь загадочной судьбы… Твоей судьбы, синегорец.
— Какое отношение имеют ко мне твои действия двадцатилетней давности? — удивился Владигор. — В жизни много случайного и непредсказуемого…
— Увы, мой разум не в состоянии объяснить эту череду таинственных совпадений и скрещений, дабы понять их конечную цель, — бормотал шаман себе под нос, не обращая внимания на слова князя. — Кто вселил в старческое сердце любовь к молодой женщине и подталкивал меня к греховным поступкам? Не помоги я сбежать ей, ты никогда бы не встретил Урсулу и, значит, не приплыл бы сюда. Погибни принцесса пиратов от кинжала Акмада — и ты, опять же, был бы сейчас далеко отсюда. Не расскажи Лысый Дорк предание о живой воде и не улови ты случайную мысль в сознании перепуганного Виркуса о тайнике в бронзовом светильнике, ты по-прежнему был бы лишен памяти о своем прошлом и, скорее всего, не имел бы будущего. Так почему же столь разные и малозначимые события переплелись между собой, образовав крепчайшую цепь, разорвать которую не сумел даже Великий Бордиханг? Может быть, такова сила твоей Судьбы? Но тогда получается, что твоя Судьба необычайна и сплетена с Грядущим. И она сильнее воли небесных богов. Возможно ли это? Не знаю…
Вдруг снова загудела земля, откуда-то из глубины Гремучей Горы послышались тяжеловесные удары, задрожали пол и стены пещеры — словно великан молотобоец пытался пробить каменную толщу и вырваться на свободу.
Старый шаман внимательно прислушался к подземному грохоту, а когда тот наконец затих, сказал:
— Торопится Великий Бордиханг, очень торопится… На твое счастье, князь, я вовремя понял, что гнев Бордиханга вызван отнюдь не твоим появлением вблизи острова. Иначе твои бренные останки уже валялись бы на дне жертвенного ущелья.
— По законам дагбордов, — с независимым видом заявил Владигор, — любой чужак, ступивший на остров, должен быть немедленно казнен. Почему же ты решил изменить заведенный порядок? Или просто откладываешь мою казнь на более поздний срок?
— Ты излишне самоуверен, князь, — проворчал шаман, — и когда-нибудь за это поплатишься.
— Возможно, — согласился Владигор. — Но сейчас ведь речь не об этом, верно? Тебе известно, зачем я пришел…
— Известно, — кивнул шаман. — Я преступлю законы своего племени и дам тебе флакон с чудодейственными слезами Бордиханга. Однако хочу предупредить: не тебе суждено исцелить принцессу пиратов.
— Не мне? — Владигор с удивлением уставился на старика. — Разве слезы Бордиханга не пересилят заклинание древних? Неужели Урсула ошиблась?!
— Урсула была ведуньей и не могла ошибиться. Но разве она утверждала, что именно из твоих рук придет исцеление?
— Нет, но…
— У вас разные дороги, князь, — твердо сказал шаман. — Ты больше не увидишь Агнию, ибо уже сегодня окажешься очень далеко отсюда.
— Почему ты так уверен в этом, шаман? — рассердился Владигор. — Может, задумал очередную каверзу? Тогда предупреждаю сразу: со мной шутки плохи! Не посмотрю, что ты стар и немощен, и познакомлю тебя со своим мечом.
— Ну, о мече потолкуешь с другими. — Старческие губы раздвинулись подобием улыбки. — Они давно ждут новой встречи с тобой. Самодовольные глупцы и недоучки, они даже не подозревают, в какую ловушку сами себя загнали!.. Столько лет прошло… Но я всегда знал: наступит день возмездия. Жаль только, что не увижу своими глазами их бесславной погибели…
— Я не понимаю тебя, старик. О чем ты бормочешь? Кому грозишь?
Шаман пристально посмотрел на князя, и в сознании Владигора возникло туманное видение: Княжеский холм, ядовито-лиловая туча, человек в темно-багровой хламиде. Владигор невольно вздрогнул.
— Иллирийские колдуны!
— Да, под этим именем они известны в Поднебесном мире, — подтвердил шаман. — Хотя на самом деле это посланники давно исчезнувшего царства — Грозной Ассиры. Они пытались тебя похитить, но что-то им помешало. Теперь они вновь выследили тебя.
Перед мысленным взором князя появилась другая картина: большая крылатая тень над предрассветным океанским простором.
— Морской орел, — не слишком уверенно произнес Владигор.
— Смотри внимательней, — повелительным тоном ответил шаман.
И князь внезапно обострившимся зрением увидел, что орлиными были только голова и крылья этого странного существа, но тело, грива и хвост принадлежали гигантскому льву, а чешуйчатые лапы с острыми когтями наверняка были драконьи!
— Боги мои, что за чудище?! — воскликнул Владигор.
— Это грифон, — ответил шаман. — Точнее, ассирец по имени Скилл, перевоплотившийся в грифона. Он следил за тобой от самого Острова Смерти и обо всем сообщал Хоргуту, главному из уцелевших посланников Грозной Ассиры.
Шаман вдруг захихикал и мелко затряс головой. Владигор посмотрел на него с недоумением, однако предпочел переждать неожиданный взрыв веселости старика, не задавая лишних вопросов. Долго ждать не пришлось — хихиканье сменилось старческим кашлем, а затем и гневным монологом:
— Дурачье! Недоумки! Тупые последыши безмозглых царей!.. Разве могли они догадаться, что глаза и недоделанные мозги Скилла можно использовать и в обратном направлении?! Увидев над островом грифона, я сразу понял, откуда он заявился. Мне хватило нескольких мгновений, чтобы хорошенько покопаться в его мозгах и выяснить все замыслы Хоргута. Бедняжка Хоргут, какое жестокое разочарование тебя ожидает!..
Пещера содрогнулась от новых подземных ударов. Гулкие громовые раскаты заставили шамана умолкнуть и вернуться к более насущным делам, чем словесные издевательства над давними врагами. Как только прекратился грохот, он с кряхтением поднялся на ноги и шагнул к висящим на цепях серебряным шарам. Пробормотав что-то на непонятном языке, он протянул руки к одному из шаров. Тот сам собою медленно опустился к ногам шамана.
Старик легонько прикоснулся к шару, раздался тихий мелодичный звон, и шар послушно раскрылся, как цветок водяной лилии. Шаман достал из него маленький серебряный флакончик и передал князю.
— Этого хватит, чтобы исцелить Агнию, — прежним скрипучим голосом сказал шаман. — И поторопись, если не хочешь погибнуть вместе с несчастными дагбордами.
— Благодарю тебя, — с почтительным поклоном произнес Владигор и спрятал драгоценный сосуд за пазуху. — К сожалению, я многого не понял в твоих словах. Может быть…
— Когда-нибудь поймешь, — небрежно махнул рукой шаман. — Сейчас для разговоров уже не осталось времени.
— Скажи хотя бы, почему ты решил помочь мне? — попросил Владигор.
— Не тебе, синегорец, — грустно улыбнулся шаман. — Твоя судьба от меня не зависит… Дочь женщины, которую я любил, пожертвовала собою, пытаясь спасти жизнь принцессы Агнии. Наверно, у нее были для этого очень веские причины. Я не знаю этих причин, но знаю, что должен завершить начатое Урсулой… А теперь, князь, ступай! Я снял чары с твоего друга, и он уже начал беспокоиться. Иди, и пусть боги твои будут милосердны.
— Бродяга, что происходит?! — закричал Дорк, едва князь вышел из туннеля. Он был так встревожен, что вновь назвал Владигора его прежним именем. — Земля то и дело трясется, как в лихорадке, из горы к небу искры летят, да еще какая-то мерзость над головой кружит!..
Владигор посмотрел вверх, так и есть — под облаками, уже ничуть не скрываясь, парил грифон.
Но опасаться сейчас следовало не этого крылатого урода, а большой темно-лиловой тучи, подползающей к Гремучей Горе с южной оконечности острова. Владигор сразу почувствовал на себе ее мрачную и вязкую силу. Шаман был прав — иллирийские колдуны приступили к решительным действиям.
В сердце князя не было страха. После краткого размышления он понял, что не имеет права рисковать драгоценным сосудом, спрятанным на груди. Колдунам нужен князь Владигор? Хорошо, он готов с ними встретиться. Здесь и сейчас.
Владигор достал серебряный флакон и быстро сунул его в руку Лысого Дорка.
— Это живая вода, которую дал мне шаман. Ты должен во что бы то ни стало отнести ее принцессе, — сказал он голосом, не допускающим возражений. — Беги во весь дух! Когда окажешься на драккаре, передай Ронгу мой приказ: как можно скорее уходить подальше от острова!
— Что ты удумал, князь? — вскинулся Дорк. — Хочешь здесь остаться?
— Не хочу, но придется, — ответил Владигор, с возрастающей тревогой глядя на лиловую тучу. Его мысли уже начинали путаться, ноги сделались тяжелыми и непослушными. Огромным напряжением воли он стряхнул с себя колдовскую паутину и почти закричал ничего не понимающему Дорку:
— У нас больше нет времени, брат! Вдвоем нам отсюда не вырваться. Спасай принцессу!
— Но как же ты? — с отчаянием воскликнул Дорк.
— Не беспокойся обо мне. Обещаю, что мы еще встретимся! — со всей убедительностью, на которую был способен, заверил его Владигор. — Беги, тебе говорят, беги!
Дорк хотел сказать что-то еще, но, натолкнувшись на твердый взгляд Владигора, понял, что любые уговоры бесполезны. В конце концов, Бродяга всегда знал, что делать в критической ситуации, и еще никогда не ошибался.
Резко повернувшись, Дорк бросился к лесу. Его сознание уловило последнее мысленное напутствие Владигора: «Не забудь о ловушках!.. Передай Агнии, что я благодарен ей за все. Она останется в моем сердце навсегда… Не оглядывайся, брат! Не надо оглядываться…»
И Дорк ни разу не оглянулся, покуда не вбежал в лесные заросли. Здесь он задержался на несколько мгновений, чтобы восстановить дыхание, и все-таки, нарушив запрет князя, бросил мимолетный взгляд в сторону Красных камней.
Над тем местом, где он покинул Владигора, вздымалось к небу черно-лиловое веретено смерча. Самого же князя нигде не было видно… Дорк тяжело вздохнул и торопливо устремился в глубину леса.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
ХРАНИТЕЛЬ ВРЕМЕНИ
Мы меняемся, когда улыбаемся. Мы меняемся, когда умываемся. Мы меняемся, когда сомневаемся. Мы — меняемся… Мы стараемся не меняться. Мы стараемся не смиряться с тем, что — как ни стараемся! — мы меняемся. Мы меняемся утром, вечером, просто так и в угоду женщинам. Словно делать нам больше нечего, словно Время стекает в трещины… Жизнь меняем, как обувь к лету. Выцветают глаза и волосы. Вот мы были — и вот уж нету, лишь в кассету вмагничен голос. Даже звезды горят напрасно — не меняться не получается. …И любимая ежечасно, как сады в сентябре, меняется… В человечестве — дух школярства. Видно, бродит у нас по венам наркотическое лекарство — вера в лучшие перемены! Синегорские Летописания Книга Посвященных, VII (современное переложение)
1. Совет старейшин
Давно известно: чтобы в княжестве были покой и порядок, люди должны быть уверены — всемогущий князь хотя и сидит в далеком стольном граде, но обо всем ведает, о благе народном печется и правит вотчиной, как предками завещано, по Правде и Совести. Иное дело, если вдруг начинают ходить-бродить дурные слухи — о хворобе правителя, о его слабости умственной или телесной, о прочих бедах, якобы принудивших князя спрятаться от людей и все заботы о княжестве переложить на плечи старейшин. Тут уж всякого ждать можно — и бунтов среди простолюдинов, и заговоров среди знати, и разбойных набегов с чужой стороны.
Но хуже всего случается, если народ узнает о том, что князь его то ли в плену, то ли в бегах, в общем, без вести канул. О последствиях и гадать нечего: сперва объявятся самозванцы, затем разгорится смута, а следом и супостаты иноземные выложат свои права на княжество.
Пока в Синегорье — хвала богам-покровителям! — о самозванцах не слышно, однако среди простолюдинов зреет недовольство. Например, в Замостье, где местный воевода Нифонт, ссылаясь на княжеский указ, обложил землепашцев и ремесленников непомерным налогом. Сей указ. конечно, поддельный, и Нифонт весь оброк под себя гребет, не отправляя в стольный град ни одной ладьи. При Владигоре разве было такое возможно?
Впрочем, тех или иных безобразий хватает нынче и в Поскребе, и в Селоче, и в Комаре… Поводы разные, а причина одна — распространившиеся повсюду слухи об исчезновении князя Владигора.
— Необходимо срочно предпринять действенные меры для наведения порядка, иначе нас ждут страшные времена, — такими словами закончил глава старейшин Варсоба свою речь на Совете.
Правильные слова, никто их не оспорит. Да что толку? Ладорские старейшины — десять мудрых мужей, избранных жителями стольного града в помощь своему князю, — хорошо понимали, какие беды грозят Синегорью, оставшемуся без правителя. Поняли еще в тот черный день, когда Любава и Ждан сообщили им о таинственном исчезновении Владигора. Тогда же было решено, что больше никто не должен знать о случившемся. Народ известили: князь отправился, мол, отдохнуть на берегу Ильмер-озера, вместо себя, как и прежде бывало, оставив править княжеством свою сестру Любаву.
Впрочем, эту сказочку для простодушных Любава огласила еще до возвращения в Ладор княжеской дружины. Старейшины, таким образом, лишь поддержали ее обман, слепо надеясь, что Владигор — да поможет ему Перун! — объявится со дня на день. Увы, их надежды не сбылись.
— Год миновал, а точных сведений о князе как не было, так и нет, — с тяжким вздохом сказал старейшина Ипат, нарушив затянувшееся молчание. — Разве мы можем быть твердо уверены, что крепкий русоволосый Бродяга, о котором толковал венедский воевода, и есть князь Владигор?
Ждан, сидящий рядом с Любавой, хотел ему возразить, но Ипат чуть приподнял свою старческую десницу, показывая, что еще не закончил:
— Наперед знаю, Ждан, что ты мне скажешь… Но дело даже не в том, прав Демид или ошибся. Да и нет сейчас оного Бродяги на Острове Смерти, а где искать его — лишь богам ведомо. Пока искать будем, Синегорье вовсе на уделы развалится. Ибо народ не верит более, что князь Владигор жив-здоров. что загостился он в Ильмере или еще где-то. А раз не верит, значит, подозревает нас — и тебя прежде прочих — в неправедном захвате княжеской власти. Ты бы послушал, о чем ремесленный люд разговоры ведет!
— Да слышал я, — буркнул Ждан. — Горазды языками-то чесать…
— Конечно, ладорская дружина вся на твоей стороне, — продолжил Ипат. — Тем, кто злословит, спуску не дают. Ан еще хуже получается! Третьего дня сам видел, какую драку зачинили дружинники на торговой площади: поскребского купчишку вместе с его челядью так отделали, что и посейчас на полатях лежит, через раз дышит. Плохо дело, коли эдакий раздор промеж людей начинается. А раздор обязательно будет, ежели мы с людьми не объяснимся и все оставим как есть.
— И что ты предлагаешь? — спросил Барсова. — Заявить принародно, что нечистая сила забросила князя Владигора неведомо куда, а мы целый год всех за нос водили?
— Нельзя этого простолюдинам говорить! — вскинулся старейшина Ростислав. — Сразу буча поднимется.
Остальные торопливо поддержали его:
— Верно, никак нельзя!
— Не поверят. Скажут, что сами все придумали…
— Решат, что мы Владигора сгубили!
— Если не мы, то Ждан.
Ипат вновь поднял руку, призывая Совет к тишине.
— Сейчас, конечно, всего рассказывать не следует, — согласился он с большинством. — К такому известию народ нужно подготовить — и не словами, а делами. Нужно показать, что в отсутствие Владигора княжеская власть не ослабла, что и впредь будет как заведено: по Правде и Совести.
— Каким же образом ты это показать хочешь? — хмуро поинтересовался Варсоба. — Языки вырывать у болтунов, а недовольных на кол сажать?
— Ну, до такого, надеюсь, дело не дойдет… Короче, надо послать в Замостье малую дружину, дабы самоуправца Нифонта на цепь посадить и в таком виде в Ладор для суда доставить.
— Дружину, конечно, можно послать, — сказал Варсоба. — А кто ее поведет? Ждан? Тогда боюсь, что Нифонт встретит его мечами и стрелами. В Замостье сейчас не меньше сотни ратников, которые подчиняются воеводе Нифонту. Им ладорский воевода не указчик.
— Ждан не просто воевода, — неожиданно вмешалась Любава, сердито сверкнув глазами. — Он жених мой! Или, по-вашему, в Замостье об этом не знают?!
— Знают, княжна, знают, — заверил ее Варсоба. — Но жених — не супруг. Ведь еще зимой было объявлено, что ты решила замуж выйти за Ждана. Теперь уж осень подоспела, а о свадебном пире ни словечка не говоришь. В народе слух пошел: не разладилось ли у вас?
— Ничего не разладилось, — резко ответила Любава. — Просто не время сейчас для свадьбы.
— Напротив, княжна, самое время, — с хитрецой во взгляде сказал Ипат. — Воевода Ждан против воеводы Нифонта не может выступить, поскольку ничего, кроме междоусобицы, из этого не получится. А вот супруг синегорской княжны — иное дело. Против него ратники Нифонта не посмеют мечи обнажить!
В гостевой гриднице, где заседал Совет старейшин, повисла напряженная тишина. Всем было ясно, что предложение Ипата вполне разумно, более того — оно позволяло решить и многие другие проблемы.
Любава растерянно взглянула на старейшин, и ее лицо залила краска стыда и гнева. Хотя никто не сказал ни слова, она поняла, что Совет полностью поддерживает Ипата… Да как они смеют?! Кто дал право этим немощным старцам вмешиваться в ее сердечные дела и даже указывать ей, княжне, когда свадьбу играть?!
Рука Ждана тихонько сжала запястье княжны, призывая ее успокоиться. Любава прикусила губу, с трудом сдерживаясь, чтобы не нагрубить ладорским старейшинам. Она вновь окинула взглядом Совет и неожиданно для себя увидела в мудрых глазах стариков искреннее сочувствие. И гнев сам собой улетучился.
— Неужели вы не понимаете, — наконец произнесла княжна невольно дрогнувшим голосом, — что без благословения брата я не могу…
Она не договорила. Да и что договаривать ясное без всяких объяснений: свадебный пир в отсутствие Владигора будет не просто нарушением вековых традиций, он для всех станет признанием того, что ее брат бесследно исчез, что невеста и жених уже не надеются на его скорое возвращение. Может быть, его и в живых нет? Но Владигор жив, жив!
— Я должна подумать, — сказала Любава и, решительно встав с кресла, направилась к выходу из гридницы. — Ждите моего решения.
Княжна вошла в малую горницу, которую когда-то предпочитал всем другим покоям дворца ее отец — князь Светозор. Позднее эта же горница стала излюбленным местом уединения Владигора. Здесь все осталось так, как было при отце: большая карта Синегорья, покрывающая чуть ли не всю стену, два бронзовых подсвечника на массивном дубовом столе, ореховая шкатулка с письменными принадлежностями, слева от дверей — сундук с воинскими латами, а над ним на стене — волшебный Богатырский меч.
Любава печально вздохнула, в который раз укоряя себя за то, что не сумела уговорить брата взять в поход именно Богатырский меч. Владигор не ее послушал, а старейшин. Те опасались, что волшебная сила меча, так замечательно проявившая себя в битве со Злыднем-Триглавом, неверно будет воспринята дружиной и простолюдинами. Дескать, и без того всякое болтают о молодом князе, о его дружбе с чародеями, о пугающей силе и невиданных способностях Владигора, — ну к чему лишний раз гусей дразнить? Усмирить обнаглевших айгуров можно ведь без всякого чародейства… И Владигор согласился с ними, оставил свой Богатырский меч в Ладоре.
«Я во всем виновата, — думала княжна, медленно проходя мимо стола и проводя узкой ладонью по его скошенным углам. — Считала, что могу править Синегорьем не хуже отца и брата. И могла править, покуда знала, что Владигор всегда поддержит в трудный момент. Люди о том же знали, поэтому никто не перечил, не злословил по закоулкам, не замышлял дурного. А пропал князь без вести — и не стало мне веры».
Любава задумчиво смотрела на карту Синегорья. Велика, сильна и богата вотчина… Разве женщина совладает с такими просторами? Но совладать надо! Нельзя позволять женским страхам брать над собой верх. Страх… Да, это он стал первопричиной ее сегодняшних бед. Ведь той ночью, год назад, когда в опочивальню ворвался изменник Ероха, когда почувствовала у горла лезвие кинжала, она испугалась до полусмерти, хотя внешне, как потом заверяли Ждан и Чуча, смотрелась на удивление хладнокровной. Может быть, со стороны так все и выглядело. Вот только не знали они, что наутро княжна, запершись в опочивальне, безутешно рыдала до самого полудня, и руки-ноги тряслись как в лихорадке, и ни о чем думать не могла, а перед глазами все мелькал испачканный кровью кинжал Ерохи…
С того времени страх поселился в душе. Иной раз просыпалась среди ночи и внимательно вслушивалась: не скрипнет ли половица под чужой ногой, не звякнет ли у дверей меч нового татя, не вспыхнут ли в темноте безумные глаза? Умом она понимала, что ее страхи бессмысленны, что измена Ерохи была всего лишь следствием его неожиданного безумия, однако сердце трепетало в груди, словно лесная голубка, угодившая в силки птицелова.
Страх разъедал душу, как ржавчина разъедает клинок. А ведь перепуганный правитель, это всякий скажет, уже ни на что путное не годен. Вот и она, при народе сохраняя уверенность и спокойствие, на самом-то деле об одном лишь мечтала — скорей бы Владигор объявился и снял с ее слабых женских плеч непомерную ношу княжеской власти!
Милый, любимый Ждан, кажется, о многом догадывался и старался во всем быть ей опорой. Но полностью передать ему бразды правления княжеством она не имела права — законы Синегорья подобного не дозволяли. И то, что сегодня предложили старейшины, всего лишь хитроумная уловка, позволяющая, не раздувая пожара междоусобицы, справиться с воеводой-смутьяном. А что дальше?
Синегорью нужен князь — сильный и справедливый, признанный законом и людьми. Именно таким, несмотря на свою молодость, был Владигор («И был, и остается!» — тут же одернула себя Любава). Ждану не суждено занять его место, даже если Владигор никогда больше не вернется в Синегорье. Значит, нет нужды спешить с замужеством и столь не ко времени устраивать свадебный пир. Необходимо взять себя в руки и найти другой выход…
Когда Любава вернулась в гридницу, старейшины увидели перед собой не слабую и растерянную молодую женщину, а гордую, властную правительницу, готовую к самым решительным действиям.
Она была бледна, но держалась очень уверенно, словно всем своим видом хотела подчеркнуть: я — княжна, и буду поступать так, как считаю нужным.
Обведя взглядом старейшин, Любава громко сказала:
— Я обдумала ваше предложение и… отклоняю его. Свадебный пир в отсутствие моего брата невозможен, ибо он, во-первых, многими будет истолкован как поспешная и незаконная передача наследственной княжеской власти в руки Ждана, а во-вторых, будет означать, что мы более не ждем возвращения князя Владигора.
Старейшины не осмелились возразить ей. Любава продолжила:
— Мой брат попал в беду… Во имя сохранения общего спокойствия и порядка мы долгое время скрывали сей прискорбный факт. Однако дальнейшее умолчание, как видим, чревато самыми дурными последствиями для Синегорья. Поэтому нужно действовать, действовать быстро и решительно!
— Каким образом? — не сдержался Варсоба.
— Любым, который в наших силах! — сверкнув голубыми глазами, жестко произнесла Любава. — По словам Демида Меченого, секретное становище морских разбойников, названное Поющим Рифом, расположено на безлюдном и труднодоступном берегу, на границе Кельтики и Аквитании. Именно туда, скорее всего, разбойничьи драккары должны были доставить золото, захваченное на Острове Смерти. Значит, освобожденные ими смертники окажутся там же.
— Но мы не уверены, что князь Владигор находился среди смертников, — вновь перебил ее глава Совета старейшин.
— Я доверяю своему сердцу, а оно говорит мне: это был Владигор, — сказала Любава.
Варсоба со вздохом пожал плечами, но на сей раз промолчал.
— Князь Владигор жив и нуждается в помощи. Поэтому мы должны немедленно отправить на его поиски малую дружину, и поведет ее ладорский воевода Ждан.
Старейшины удивленно переглянулись, в их взглядах читались и непонимание, и явная обеспокоенность. Разумно ли в столь тревожное время оставлять Ладор без надежной защиты ратников? Да и как найти Владигора в далеких и совсем незнакомых краях? Все равно что искать иголку в стоге сена!..
— Заранее знаю все ваши возражения, — сказала Любава, поднимая вверх руку и призывая старцев к спокойствию. — Однако бездействие считаю худшим из зол. В связи с этим я намерена обратиться за поддержкой к князьям Изоту Венедскому и Калину Ладанейскому. Убеждена, что они не останутся безучастны к судьбе Владигора. Я хочу, чтобы их ладьи прошли вдоль океанского берега до самой Аквитании. Кроме того, всем вам известны поразительные способности Владигора, которыми одарил его Перун. Разве такой человек останется незамеченным? Да о нем сразу пойдут разговоры среди купцов, охотников, рыбаков, землепашцев! По этим слухам, думаю, будет не очень трудно выйти на след князя.
Она хотела сказать, что собирается также попросить помощи у чародейки Заремы, но не сказала. Варсоба, Ипат и другие старейшины всегда избегали упоминаний о чародеях, покровительствующих Владигору. Словно в этом покровительстве было нечто зазорное и опасное, способное накликать беду на Синегорье…
— Не спорю, княжна, — сказал Варсоба, по-прежнему сердито хмуря брови, — мы обязаны сделать все от нас зависящее, чтобы разыскать и выручить из беды князя Владигора. Но при этом нельзя забывать о тревожном положении в княжестве. Если Ждан с дружиной уйдет к Бескрайнему океану, кто усмирит воеводу Нифонта?
— Вор и плут Нифонт, разумеется, должен быть наказан. Его надлежит забить в колодки и доставить в стольный град для прилюдного и праведного суда. — Любава, сделав паузу, твердо посмотрела в глаза Варсобы. — Поэтому я завтра же отправляюсь в Замостье. И мне ни к чему дружина, достаточно двадцати человек личной охраны.
Тут и Ждан не выдержал, вскочил со своего места:
— Это слишком опасно! Что могут двадцать охранников против сотни воеводы Нифонта?
— Никто не посмеет поднять меч на законную княжну Синегорья, — уверенно заявила Любава. — Впрочем, на крайний случай у меня еще кое-что найдется.
— Что именно?
— Грым Отважный и его лесные люди. Надеюсь, вы не забыли, что племя берендов не раз выручало и меня, и Владигора в самых сложных ситуациях. Я сегодня пошлю весточку Грыму, чтобы он поджидал меня возле Замостья…
— Постой, княжна. — Варсоба оторопело уставился на Любаву. — Ты хочешь подговорить полудиких берендов напасть на Замостье?
— Ничего подобного я не хочу! — рассердилась Любава. — На мирное Замостье никто нападать не будет — ни ладорская дружина, ни беренды. Однако, если воевода Нифонт откажется мне подчиниться, беренды просто-напросто выкрадут его из крепости. Они в этом, как известно, большие ловкачи. Теперь понятно? Ну, скажи, Варсоба, разве осмелятся ратники без воеводы-смутьяна выступить против своей княжны?
Варсоба не нашелся, как ей возразить. Да и другие старейшины молча переглянулись: дескать, права княжна, ловко задумано…
— Молодец Любавушка! — раздался вдруг чей-то громкий и почти веселый голос. — Не зря в народе говорят, что одна женщина десятерых мудрецов перехитрит!
Княжна удивленно оглянулась на заднюю дверь гридницы — кто посмел войти сюда без спроса?
На пороге стоял высокий седобородый старик в белой полотняной хламиде до пят и с дорожным посохом в крепкой руке. На его груди сверкала серебряная цепь с чародейским оберегом в виде горного орла, распростершего крылья.
— Белун! — радостно воскликнула Любава, бросаясь в объятия нежданного гостя. — Значит, я не зря богов молила… Ты наконец-то вернулся!
Старейшины вскочили со своих мест, разом загалдели, однако не решились приблизиться к самому могущественному из чародеев Поднебесного мира. Хотя Белун издавна слыл защитником Синегорья и покровителем синегорских князей, большинство людей избегали встреч с ним. Конечно, они были благодарны чародею за все доброе, что он сделал для княжества, но в глубине души таили страх. Людей пугала магия, ибо они не понимали ее. Белая или Черная, добрая или злая — какая разница? Сегодня он исцеляет больных и предупреждает об опасностях, а завтра, глядишь, переметнется на чужую сторону и накличет беду. Захочет — превратит в жука навозного, или деревню дотла сожжет, или наводнение устроит, ему все по силам! Нет, уж лучше держаться от такой силы подальше…
Белун почтительно поклонился старейшинам:
— Здравствуйте, люди добрые. И простите великодушно, ежели помешал вам обсуждать важные дела.
— Здравствуй и ты, Белун, — ответил за всех Варсоба. — Чем же ты помешал? Наоборот, очень кстати вернулся на синегорскую землю, поскольку несчастье у нас — князь Владигор без вести пропал.
— Знаю об этом, — сказал чародей. — И знаю, что собираетесь отправить дружину к Поющему Рифу — выручать Владигора… Но делать этого не следует.
— Почему? — нахмурилась Любава. — Или синегорец, о котором нам толковал Демид, вовсе не Владигор?
— Нет, Демид не ошибся. Был Владигор на Острове Смерти, был и среди пиратов. Однако сейчас он совсем в других краях, и никакая дружина его оттуда не вызволит.
— О боги! — В глазах Любавы сверкнули слезы. — Где же он?
Белун по-отечески обнял ее, утешая, и с тяжелым вздохом сказал:
— В тайном иллирийском остроге, в колдовском плену.
2. В тайном остроге
Он даже не успел ничего толком понять. Нападение было мгновенным, яростным и жестоким. Первый удар нанес воин, как две капли воды похожий на рослого дагборда, которого он заставил указать дорогу к пещере шамана. Чернокожий дикарь выскочил из боковой штольни и взмахнул утыканной железными шипами палицей — по плечу Владигора заструилась кровь.
Конечно, метил он в голову, но Владигор успел-таки увернуться. Шипы до мяса разодрали кожу, однако не задели кость. Владигор без раздумий ответил резким ударом в челюсть… и охнул от боли. Будто в скалу ударил. Чернокожий не шелохнулся, хотя кулак Владигора врубился в его квадратную челюсть с убойной силой железного молота.
Пришлось уклониться от новой атаки дагборда и, как говорил в таких случаях Лысый Дорк, «показать смерти задницу». Скользнув под палицей, Владигор выскочил за широкую спину дикаря — и нос к носу столкнулся с двумя его чернокожими собратьями.
Сомнений не было, — как не было возможности и задуматься над этой нелепостью, — на него, сверкая белками безумных глаз, кинулись те самые воины, которых они с Дорком совсем недавно отправили к праотцам! В набедренных повязках, с раскрашенными лицами и ожерельями из острых звериных зубов, с птичьими перьями в волосах и с дротиками в руках… «Может быть, я тоже умер?» — мелькнула шальная мысль. На домысливание времени не оставалось: первый дикарь ударил дротиком, метясь в грудь Владигора. Князь качнулся влево, перехватил дротик и отшвырнул дикаря к стене. Второго он встретил ударом ноги в горло, — тот захрипел и, выронив оружие, повалился на каменный пол.
Но уже развернулся трехаршинный верзила («У него было дурацкое имечко — Наггуззимз», — припомнил синегорец), уже занес над Владигором железную палицу, и бежать некуда — спина упирается в стену… Владигор вонзил дикарский дротик прямо в сердце верзилы, почти догадываясь, что произойдет дальше. И почти угадал. Дротик не обломался (так предполагал князь), а с легкостью прошел сквозь широкую черную грудь, как нож проходит сквозь говяжий студень.
Князь вслед за дротиком по инерции врезался в Наггуззимза и, подобно дротику же, очутился… за спиной дикаря. Потеряв равновесие, он кубарем покатился по крутым ступеням каменной лестницы («Откуда она взялась?!») и внизу ее со всего маху ударился головой о нечто массивное и вроде бы железное. Сноп искр посыпался из глаз, сознание помутилось.
Превозмогая боль в затылке, он поднялся, готовясь встретить противника лицом к лицу. Перед ним стоял отвратительный железный истукан: двухголовый скорпион, опирающийся на чешуйчатый хвост, с горящими красным цветом глазами из больших гранатов, с алмазными клыками, с маленькими золотыми коронами на головах.
У Владигора не было времени рассматривать железное чудище — каменная лестница вдруг задрожала, как при землетрясении, из трещин в гранитной стене пополз едкий черный дым. Князь обернулся и, увидев широкую двустворчатую дверь в конце коридора, побежал к ней.
Дверь сама распахнулась ему навстречу, и Владигор оказался в просторном восьмиугольном зале. Зал был совершенно пуст, если не считать полупрозрачного столба лилового дыма, поднимающегося из центра к высокому куполу. Князь с изумлением понял, что зал весьма похож на тот, который он видел три года назад в Мертвом городе. Такой же затейливый орнамент на стенах и вплетенные в него изображения диковинных животных: лохматый бык-единорог, птица с головой крокодила, медведь с рыбьим хвостом вместо задних лап, получеловек-полулошадь с дубинкой в руке… Правда, здесь не было шестилапого дракона с желтым глазом-самоцветом, который помог тогда Владигору и его друзьям выбраться из опасного лабиринта. Вместо него на стене был нарисован двухголовый скорпион — младший брат железного чудища, с которым князь только что столкнулся в коридоре.
Неужели он опять каким-то образом угодил в Мертвый город? Но в таком случае, чтобы выбраться из него, нужно найти «Глаз Дракона» — золотистый топаз и коснуться его рукой. Может быть, как и в прошлый раз, он вставлен в какой-либо рисунок?
Владигор внимательно вгляделся в настенную роспись и невольно затряс головой, пытаясь избавиться от наваждения: диковинные звери меняли свои очертания! «Уж не повредился ли я рассудком, ударившись о железного истукана? — подумал князь. — Или меня кто-то дурачит?»
Мысль о железном истукане была не случайной, ибо все звери на глазах у Владигора превращались именно в двухголовых скорпионов. И не просто превращались, а будто оживали: чуть подергивали мохнатыми ножками, шевелили длинными хвостами, угрожающе скалили острые клыки. В довершение всего стены зала стали медленно надвигаться на Владигора!..
Князь выхватил из ножен кинжал. Впрочем, какой сейчас от него толк? Где тот враг, что, оставаясь невидимым, намерен, кажется, расплющить Владигора между гранитными плитами? Нужно было поскорее выбираться из этого каменного мешка, но дверь исчезла! Ловушка захлопнулась.
Владигор понимал, что все происходящее похоже на болезненный бред, однако даже в этом бреду чувствовалась своя логика. Если в ней разобраться, сразу станет намного легче. Да вот только времени для разбирательств у него не было: стены продолжали надвигаться, неумолимо сокращая жизненное пространство. Единственный выход, который у него еще оставался, — полупрозрачный столб лилового дыма, который по-прежнему поднимался из центра зала-ловушки. Коли есть дым, значит, имеется дымоход, через который он проникает сюда и в который, возможно, удастся протиснуться и человеку.
О том, что нет дыма без огня, сейчас лучше не думать…
Ладно, будь что будет. Владигор подошел вплотную к дымному столбу, глубоко вздохнул и, задержав дыхание, прыгнул. Он был уверен, что мгновенно провалится вниз (а куда же еще, если не в дымоход?), но случилось несусветное — лиловый дым швырнул его вверх, будто легчайшее перышко! «Я все-таки сошел с ума», — успел он подумать и в следующий миг закричал от неожиданной и нестерпимой боли.
Тысячи острых когтей вонзились в мозг, раздирая его на куски. Отчаянным напряжением воли Владигор попытался запретить себе воспринимать эту дикую боль (такое не раз удавалось ему прежде, когда требовалось продолжать бой, не обращая внимания на полученные раны), но у него ничего не получилось. Ослабив натиск лишь на несколько кратких мгновений, отточенные железные когти с удвоенным рвением возобновили пытку.
Его тело, полностью утратившее вес и терзаемое мучительными судорогами, неслось куда-то в лиловом дыму, словно обломанная сухая ветка, оказавшаяся во власти урагана. Его мозг, разрываемый безжалостными когтями, отказывался воспринимать происходящее как нечто реальное, ибо ничего подобного в реальности быть не могло. Наконец кошмарная боль превысила даже ту меру, которую способен был выдержать Владигор. Огненный шар всплыл из глубины разума — и взорвался, швырнув сознание Владигора в спасительную пустоту.
Трое жрецов Грозной Ассиры стояли возле распростертого на каменных плитах бесчувственного тела Владигора. Магические жезлы в их руках были нацелены на голову князя, пот струился по их лицам.
— Деструам ет аедифицабо… Зит про ратионе волунтас!
[10] — произнес Хоргут, и все трое, опустив жезлы, почти одновременно перевели дух. — Хватит для первого раза.
— А ты уверен, что он выдержит повторную атаку? — спросил Карез. — Боюсь, как бы мы не перестарались. Вдруг помрет? Ведь не всякий богатырь такие мучения осилит.
— Ты сам видел, как стойко он держится, — ответил Хоргут, утирая пот. — Определенный риск, разумеется, существует. Но другого выхода у нас нет. Его воля должна быть сломлена. Он должен признать свое поражение и полностью подчиниться нам. Только в этом случае можно приступать к главному этапу.
— Не понимаю, почему ты не захотел прямо объяснить ему великую суть Предначертания? — пожал плечами Модран. — Я, например, отнюдь не исключаю возможности его добровольного согласия на обретение иной сущности.
— Разве ты до сих пор не разобрался в том, что представляет собой князь Владигор? Для него такие понятия, как «долг», «совесть», «родина», «правда» и «справедливость», совсем не пустой звук. Не говорю уж о той выучке, которую он прошел у чародея Белуна. Старец отдал его воспитанию все свои силы… Нет, если мы не сумеем разрушить внутренний мир Владигора, если не докажем ему, что сила и власть на нашей стороне, ничего не получится. Впрочем, — тут же поспешил добавить Хоргут, — я ни на миг не сомневаюсь в нашем успехе. Можно сказать, что на три четверти мы уже победили!
— По-моему, это неплохой повод откупорить амфору старого иллирийского вина, — сказал Модран, подмигнув Карезу.
Хоргут нахмурился. Последнее время его собратья слишком часто стали наведываться в винный погреб. Если раньше наиболее усердствовал в бражничестве Карез, то теперь и Модран не отстает от него. Хотя, конечно, небольшой отдых не помешает…
Вторжение в подсознание синегорца отняло очень много сил и нервов. Даже самый верхний слой Хоргуту удалось проломить лишь после того, как он нащупал слабину (Владигор, как выяснилось, почему-то корил себя за убийство чернокожего Наггуззимза, хотя и не сам убил, да и решение было, как считал Хоргут, вполне правильным. Чего жалеть дикаря? Но стыдился Владигор, что пришлось убить безоружного… Вот уж явная глупость!). Еще труднее было взламывать заслоны, прикрывающие воспоминания трехлетней давности — о походе за Богатырским мечом, о Мертвом городе, о белокурой женщине с янтарными глазами. Похоже, у Владигора были веские причины понадежнее и подальше упрятать образ этой красотки. Однако Хоргут и здесь нашел уязвимое место: оказывается, именно в Мертвом городе князь Владигор чувствовал себя крайне неуверенно, его сердце изгрызли сомнения в правильности своих поступков. Как раз то, что требовалось Хоргуту. Нужно было усилить эти сомнения, подтолкнуть синегорца к необдуманным действиям, испугать его и наказать нестерпимыми телесными муками. Все это, кажется, получилось. Болевой барьер синегорца хотя и оказался выше, чем рассчитывал Хоргут, тем не менее он существовал и — главное! — сей барьер был разрушен. Сотрясаемое конвульсиями тело Владигора явилось наилучшим подтверждением правильно избранных методов обработки упрямого синегорца. Дальнейшее будет гораздо проще…
— Гхм-кхе, — услышал Хоргут рядом с собой настойчивое покашливание и только тогда сообразил, что, целиком погрузившись в свои размышления, напрочь забыл о собратьях и предложении Модрана.
— Ладно, согласен, — сказал он, улыбнувшись. — Сегодня мы можем позволить себе небольшой праздник. Заслужили.
Карез в предвкушении долгожданного удовольствия потер руки, а более осторожный Модран, которому тоже не терпелось забраться в иллирийский винный погреб, все-таки оглянулся на распростертого синегорца:
— Не очухается, а?
— Нет, — уверенно заявил Хоргут. — До утра как минимум его мозги будут переваривать бредовые видения, которые мы в них запустили, да и когда переварят, не смогут оценить как должно. И не забывай о болевом пороге. Ни один смертный не в силах его преодолеть.
— Это меня больше всего и беспокоит, — повторился Карез. — Не помер бы… Впрочем, тебе виднее. Кстати, что предпримем завтра?
— Завтра будет проще, — сказал Хоргут. — Помните, какой занозой сидит в его памяти гибель ведуньи Лерии?
— Та самая девка, что направила его в Белый Замок?
— И не только, — усмехнулся Хоргут. — Она была первой женщиной, подарившей ему прелести плотской любви. Такое не забывается. Но мы напомним синегорцу еще кое-что, а именно — черного паука, сожравшего эту девку! Владигор по сей день в глубине души чувствует себя виноватым: ведь Лерия, защищая синегорца, предпочла жуткую смерть предательству.
— Разве он мог ее спасти?
— Нет, конечно, — согласился Хоргут. — Но дело в том, что он корит себя за всякое несчастье, постигшее другого человека, который хотя бы косвенно оказался причастным к его судьбе.
— Дурак, — коротко резюмировал Модран.
— Может быть, — кивнул Хоргут. — Во всяком случае, это самобичевание и есть тот ключик, который позволяет нам вскрывать тайные уголки его души и, следовательно, управлять его подсознанием. Завтра мы заставим Владигора биться с тем самым черным пауком, что вырвал сердце из груди его первой возлюбленной. Паук, разумеется, одержит верх — и Владигор будет окончательно сломлен.
— Да поможет нам Великий Скорпион, — Карез молитвенно сложил руки на груди.
— Ну, не будем терять время. — заторопился Модран. — Коли завтра нам предстоит весьма ответственный день, я не хотел бы упускать блага сегодняшнего вечера.
«Трахит суа куемкуе волуптас»
[11] — со вздохом припомнил Хоргут слова древнего заклинания, но вслух не сказал ничего.
Боль накатывалась волнами — то плавными и продолжительными, как морской прилив на заре, то резкими и сильными, как в штормовую ночь. В чередовании этих волн не было никакой последовательности, тем не менее само наличие такого чередования подсказало Владигору простую мысль: его мучитель действует не в одиночку. Их двое или трое, и у каждого своя манера. Но главное — в глубине подсознания зазвучал колокольчик тревоги — они проникли в его мозг! Правда, еще не успели завладеть им полностью, иначе, как и в прошлый раз, он не смог бы совладать с лавиной нарастающей боли и был бы не в состоянии рассуждать сколько-нибудь здраво.
Едва он это понял, разум тут же применил известный Владигору способ самозащиты: в потаенном уголке мозга возникли многоуровневые заслоны, прорваться через которые не смог бы ни один колдун. Конечно, Владигор по-прежнему был не в состоянии управлять своим телом или оказывать действенное сопротивление истязателям, однако теперь он мог, хотя бы частично отрешившись от физических мук, обдумать свое незавидное положение.
И прежде всего — где он находится?
Он помнил, как быстро наползала на остров лиловая туча, как вытянулся из нее хобот смерча и подхватил, закрутил, швырнул к небу… А дальше? Нет, дальнейшее в его памяти не сохранилось. Очнулся в каком-то подземном лабиринте, и сразу пришлось отбиваться от Наггуззимза и его оживших соплеменников. Впрочем, они лишь выглядели живыми, а на самом деле были кем? Или чем? Их плоть была то твердой, как железо, то рыхлой, как студень, но удары этих покойничков были весьма чувствительными.
Затем был восьмиугольный зал, странно напоминающий другой — в Мертвом городе. Однако из Мертвого города ему удалось выбраться, а в этом зале для него была подготовлена ловушка… Что все это значит?
Его воспоминания прервала тугая и безжалостная волна боли, которую с трудом сдержали выставленные им заслоны. Потаенный уголок сознания сохранил себя, но большая часть разума вновь находилась в чужой власти…
Владигор вдруг оказался висящим на стене глубокого колодца. Его пальцы, ломая ногти, судорожно цеплялись за неровности склизкой каменной кладки, ноги торопливо искали опору. К счастью, опора нашлась сразу: это была вбитая в стену железная скоба. Над головой виднелась еще одна, и Владигор, ухватившись за нее, наконец-то смог перевести дух и оглядеться.
Колодец был довольно-таки широким — не менее десяти аршин до противоположной стены. О глубине же судить было сложно, поскольку дна князь при всем старании разглядеть не смог. Далеко вверху маячило бледное пятнышко света. Что ж, делать нечего, надо карабкаться туда, к свету.
Краешком сознания Владигор ощущал неприятное присутствие чужих внутри своего мозга, и эти чужие, похоже, были довольны его решением. Владигор, стараясь не выдать себя неосторожной мыслью, попытался выяснить, кто они и сколько их, однако ничего путного узнать не удалось. Чужаки неплохо умели скрывать свое проникновение в человеческий разум, а Владигор в свою очередь не хотел рисковать раньше времени. Придет срок — и он сразится с ними по-настоящему. Пока же надо терпеть, таиться и делать вид, что находишься целиком в их власти.
Долго подниматься ему не дали: вверху, перекрывая пятно света, замаячила зловещая тень. Князь прижался к стене и приготовился к бою.
Сперва Владигору показалось, что противник умудряется каким-то образом спускаться в колодец на крыльях, поскольку он явно не касался стен. Но вскоре князь понял, с кем ему предстоит иметь дело, и невольно передернулся от омерзения. Выпуская из своего чрева толстую нить (больше похожую на просмоленный канат), к нему неторопливо приближался огромный, в два человеческих роста, мохнатый паук.
Владигор, половчее ухватившись левой рукой за скобу, правой вытащил из ножен кинжал. Против эдакого чудища, конечно, не ахти какое оружие, однако другого-то все равно нет… Паук завис напротив Владигора и вылупил на него белесые шаровидные глаза, словно решил получше рассмотреть свою будущую жертву или, может быть, запугать одним своим жутким видом. И ему было чем запугивать! Каждый глаз величиной с крепкий кулак, когти на членистых лапах — словно кривые савроматские ножи, разинутая пасть усыпана острыми треугольными зубами.
Несколько мгновений человек и чудище разглядывали друг друга, затем паук резко качнулся вперед, норовя цапнуть Владигора когтями. Владигор отбил этот выпад, полоснув клинком по мохнатой лапе. Брызнула густая черная кровь. Паук отдернул раненую лапу, но тут же атаковал вновь. Владигор отпрянул к стене, его кинжал замелькал с бешеной скоростью, не давая пауку возможности приблизиться.
Раскачиваясь как маятник, паук без устали повторял свои попытки, не обращая внимания на полученные раны. Лишь когда князь, изловчившись, отсек одну из его поганых лап, он взвизгнул по-поросячьи и немного умерил атакующий пыл. Владигор без промедления воспользовался этим, чтобы нанести сильный рубящий удар по приоткрывшемуся брюху. Паук завизжал так, что Владигор едва не оглох. Его лапы судорожно задергались, в тупых глазищах мелькнуло нечто похожее на растерянность. И тогда князь, рискуя свалиться со своей ненадежной опоры, молнией выбросил вперед руку с кинжалом. Клинок по самую рукоять с хрустом вонзился между глаз уродливой твари.
Паук на мгновение замер, потом конвульсивно вздрогнул всем телом — и безжизненно скользнул вниз.
Владигор не услышал ни тяжелого удара о камни, ни всплеска воды. Или этот колодец вообще бездонный? Но раздумывать было некогда. Сунув кинжал в ножны, Владигор начал с цепкостью дикой кошки взбираться по торчащим в стене железным скобам.
Нельзя было терять ни мгновения. Он явственно ощущал смятение чужаков, проникших в его мозг, однако понимал, что они очень скоро предпримут ответные меры и эти меры вряд ли окажутся слабенькими.
Так и случилось. Тысячи каленых игл вонзились в голову, в глазах сверкнули огненные искры, руки свело судорогой. Но Владигор, превозмогая боль, продолжал карабкаться вверх. В помутившемся сознании возникли соблазнительные мысли: «Зачем столько напрасных мучений? Признай свое поражение, смирись с неизбежным… Сила, с которой ты здесь столкнулся, могущественней всего, что ты когда-либо видел. Она убьет всякого, кто не покорится, и подарит жизнь тому, кто будет служить ей!» Защищенным уголком разума Владигор хорошо осознавал, что это не его мысли, тем не менее бороться с ними было чрезвычайно трудно. Внутренняя раздвоенность была ужасней физической боли, казалось, еще немного — и мозг не выдержит, взорвется.
И все же Владигор с отчаянным упорством заставлял свои руки цепляться за скобы и вытягивать одеревеневшее тело из мрачного зева колдовской западни. Он не мог бы сказать, сколь долгим было это мучительное восхождение к дневному свету. День, год, вечность? Чувство времени покинуло его, как, впрочем, и все другие чувства, кроме единственного — ненависти к врагу.
Наконец, теряя последние силы, он ухватился за верхний край каменной кладки, подтянулся и выбрался на поверхность. Он ничего не успел разглядеть — яркая вспышка боли хлестнула по глазам. Но, заставив Владигора корчиться на холодных гранитных плитах, эта дикая боль не сумела вышибить из него радостного ощущения одержанной победы. Он одолел-таки своих мучителей, не подчинился их Черной магии!
«Не обольщайся, князь, — скользнула чужая мысль. — Тебе никогда не справиться с нами, посланниками Грозной Ассиры. Предначертание будет осуществлено, сколько бы ты ни сопротивлялся. Такова воля Духа Вечности!»
Словно в доказательство этой мысли боль тут же стала усиливаться, проникая во все уголки его истерзанного естества. Владигор. не выдержав новых мучений, закричал. Понимая, что сейчас неизбежно лишится сознания, он откинул охранные заслоны и ударил по чужакам сверкающим клинком своей ненависти!