Аскан пожал плечами:

— Почему же, по-твоему, когда мы далеко были, царица нас видела, а как ближе подошли, перестала видеть?

— Так из-за камня же!

— Из-за камня?..

— Чуча хочет сказать, — пояснил Владигор, — что сила камня враждебна Черной Магии, которой владеет царица Морошь. И сила эта такова, что обезоруживает царицу, оберегая Дара. И нас вместе с ним.

— Значит, и сейчас она нас не видит? — спросил аскан.

— Может, и не видит, — вздохнул Чуча. — Да что толку! Нам ведь не свернуть никуда, сами взгляните.

Слева и справа от путешественников на расстоянии не более ста шагов тянулись вдаль широкие рвы. Владигор мог поклясться, что минуту назад их еще не было. Словно две безводные реки текли от видневшегося вдали дворца. Перепрыгнуть рвы смог бы, пожалуй, лишь Лиходей, и то с немалым для себя риском. Другим коням, даже помолодевшему Пятнышку, это было не под силу.

Чуча подскакал к краю левого рва и присвистнул:

— Глубоко, однако! Вниз спрыгнешь — не выкарабкаешься.

Сзади послышался глухой шум. Чуча обернулся. И без того круглые глаза подземельщика еще больше округлились. По дну двигался черный поток, вздымаясь волнами до самых краев рва. Иногда высокая волна выплескивалась на траву, сразу же превращаясь в черную шевелящуюся массу. «Змеюки! — вспомнил он слова Замарошки. — Из яиц вылупляются…»

— Скачем скорей! — крикнул Владигор и пришпорил Лиходея.

Все поскакали за ним.

Дворец уже едва был виден на горизонте, а два рва по-прежнему никуда не сворачивали, словно указывали единственный путь, от которого не велено было куда-либо отклоняться. Змеиное шипение осталось далеко позади, но ни у кого не оставалось сомнений, что гады ползут по пятам, и стоит остановиться, как они опять появятся.

Впереди начала обозначаться стена, про которую Филимон говорил, что она защитным кольцом огибает пространство вокруг дворца. Оба рва упирались в эту стену, сближаясь и оставляя между собой лишь маленькую площадку. Подскакав к стене, Владигор спрыгнул с седла и обнажил меч, собираясь, как накануне, прорубаться сквозь сыпучую песчаную преграду. Однако стена на этот раз не рассыпалась, удар получился звонким, из-под меча вылетел сноп искр.

— Она железная! — воскликнул князь с досадой.

Дар тоже спрыгнул на землю и подбежал к стене.

— Это дверь, — сказал он, указывая на отверстие, напоминающее замочную скважину. Он начал стирать ладонью налипший на дверь песок. Владигор отстранил его и пнул дверь ногой. Песок с шорохом осыпался, и на шершавой ржавой поверхности появился узор в виде двух змей, пожирающих друг друга.

— Они приближаются! — крикнул аскан, обернувшись назад. Леденящее душу шипение сотен тысяч гадов нарастало.

Владигор надавил на дверь плечом, но та не поддалась.

— Мне же Замарошка ключ дала! — спохватился Дар. — Не от этой ли двери? Она еще говорила, что без ее помощи мы отсюда не выберемся. — Он вытащил из кармана длинный ключ с двумя бороздками и вставил в замочную скважину. Ключ подошел. Дар попробовал повернуть его, но не смог.

— Замок заржавел, — сказал Владигор. — Дай-ка мне. — Он стиснул ключ так, что побелели пальцы. Тот со скрежетом повернулся внутри замка. — А ну навались! — скомандовал князь.

К ним с Даром присоединились Чуча и аскан. Дверь медленно начала отворяться внутрь, открывая вход в мрачный каменный коридор с низкими сводами.

— Быстро заводите коней! — велел Владигор.

Когда все оказались внутри темного коридора, свистящее шипение стало таким громким, что заболели уши. Из обоих рвов выползали черные змеи и устремлялись вслед за людьми. Владигор едва успел захлопнуть дверь перед наползающей кишащей массой и запереть ее тем же ключом, который благоразумный Чуча не забыл вытащить из замочной скважины и прихватить с собой.

Снаружи змей было так много, что дверь загудела от их напора. Но замок, к счастью, выдержал. Путники оказались в полной темноте.

Дар вынул из-за пазухи свой многогранник, и коридор осветился мягким неярким светом. Мальчику на миг показалось, что впереди мелькнуло знакомое белое платье, но возможно, ему это просто привиделось.

— Ай да девчонка! — воскликнул Чуча. — Сдержала-таки слово. Если бы не ее ключ, худо бы нам пришлось.

— Не будем задерживаться, — сказал Владигор. — Пошли отсюда.

— Если это опять лабиринт, — вздохнул аскан, — мечом его не пробьешь. Стены-то каменные.

Но коридор вел их прямо, никуда не сворачивая и не разветвляясь на другие ходы. Шли они достаточно долго. Наконец впереди забрезжил дневной свет, и Дар спрятал свой камень в кошель. Стало душно. Вновь повеяло горячим воздухом пустыни. Коридор кончился.

Солнце слепило глаза, привыкшие к темноте. Перед путешественниками простирался однообразный пустынный пейзаж, наводящий уныние. Лишь два столба, словно огромные ворота, торчали в пятидесяти шагах от выхода из коридора. За ними едва угадывалась дорога, но не каменная, а протоптанная лошадиными копытами. Этой дорогой, по всей видимости, уже давно не пользовались.

Владигор посмотрел вверх и обмер. Столбы оказались ногами настоящего воина-исполина, который с высоты своего огромного роста оглядывал неожиданных пришельцев. Савраматский конь аскана испуганно заржал, встал на дыбы и прянул в сторону. Великан тут же поднял свою ступню, грозя растоптать того, кто хочет без позволения улизнуть прочь. Аскан с трудом сдержал коня, и грозная ступня опустилась на прежнее место, но так, что содрогнулась земля.

— Чего ты хочешь? — крикнул Владигор. — Пропусти нас, мы не сделали ничего плохого.

— Малык хорч![11] — взревел великан.

Владигор и Чуча обменялись недоуменными взглядами.

— Он требует платы за позволение следовать дальше, — перевел аскан.

— Чем же мы заплатим ему? — пожал князь плечами. Он пошарил в седельной сумке и вытащил мешочек, в котором звякнули серебряные монеты. — Вот все деньги, что у меня есть. Возьми! — С этими словами он швырнул мешочек под ноги воину-великану.

Тот наступил на него, втоптав деньги в песок. Затем сделал шаг навстречу путникам, и те невольно попятились назад, в глубь коридора. Дар тоже порылся в своей седельной сумке и достал заветную баклажку — подарок чародея Микеши.

— Прими вот это! — крикнул он, протягивая ее великану.

Владигор хотел предупредить Дара, чтобы он не подходил близко, но великан никак не отреагировал на слова мальчика, глядя поверх него.

— Мне кажется, он меня не видит, — обернулся Дар к Владигору. — Царица хочет разъединить нас, чтобы дальше я ехал один. Попробуй сам отдать ему эту баклажку.

Владигор кивнул и закричал:

— Сначала попей нашей водички, а потом будем говорить о цене!

Великан нагнулся и протянул раскрытую ладонь, в которую князь вложил неиссякаемую баклажку. Она оказалась до смешного маленькой, но исполинский воин неожиданно заинтересовался ею, вынул двумя пальцами пробку и, запрокинув голову, стал пить. Тонкая струя лилась и лилась в его глотку. Путники терпеливо ждали, пока он напьется.

— Чтоб он лопнул! — пробурчал Чуча со злостью.

— Смотрите, с ним что-то происходит! — воскликнул аскан.

Действительно, голые ноги великана начали темнеть и набухать, из них стала сочиться вода. Затем водой пропитались его живот и грудь. И вдруг рука, держащая баклажку, отделилась от плеча и рухнула наземь. За ней скатилась голова, превращаясь в мокрый песчаный ком. И наконец все гигантское тело грозного воина рухнуло, став грудой сырого песка.

Путники как завороженные смотрели на эту песчаную гору, не в состоянии поверить, что она еще минуту назад была живым существом.

— Вот оно, хваленое могущество царицы, — произнес Владигор. — Все оно ненастоящее, мнимое и может в любой момент рассыпаться в прах.

— Баклажку жалко, — отозвался Чуча. — Поди откопай ее теперь!

— Да, времени на это у нас нет, — кивнул князь. — В путь, друзья!

До вечера они скакали по едва заметной дороге на северо-запад. Аскан то и дело оглядывался назад, но все было спокойно, никто их не преследовал. Не преградили им путь ни Змеиная Река, ни Огненный вал. Неужели, подумал Владигор, отпускает их Великая Пустошь и больше не грозит гибелью? Все же он заставил себя не забывать об осторожности и быть готовым ко всяким неожиданностям. Долго ждать не пришлось.

Было уже сумеречно, и Владигор присматривал среди невысоких скал удобное место для ночлега, как вдруг Дар и Чуча одновременно повернули в сторону от дороги и поскакали влево.

— Эй, куда? — крикнул им вдогонку князь.

Но те и сами уже остановились, поджидая, когда к ним подъедут Владигор и аскан.

— Куда это вы рванули одни на ночь глядя? — удивленно спросил Владигор.

— Я не собирался, — ответил Дар чуть растерянно. — Это Пятнышко в сторону поскакал. Может, дорогу вспомнил?

— А я сам не знаю, как повернул, — пробормотал Чуча и похлопал по животу. — Здесь вдруг что-то екнуло. — Хлопок получился звонким, и подземельщик вытащил из-под ремня Книгу пророка Смаггла. — Вот оно что, князь! Вдвоем с Дарием мы ошибиться никак не могли. Нам туда надо! И пророк Смаггл то же подсказывает!

Владигор помолчал и произнес:

— Пожалуй, ты прав. Поедем туда, куда вас чутье повело.

Аскан стоял молча и настороженно прислушивался.

— Ты чего? — спросил его Чуча. — Аль услышал кого?

— Нет, — покачал головой айгурский певец. — Но мне все кажется, что кто-то за нами наблюдает.

— Может, и так, — согласился Владигор. — Держите ухо востро. Морошь еще проявит себя, мне тоже чутье подсказывает.

Спустя час они остановились и расседлали лошадей. Аскан достал из мешка связку сухих веток и разжег маленький костерок. Чуча похвалил его за запасливость и уселся подле огня.

— Может, ты и водички с собой захватил? — спросил он с надеждой, облизывая пересохшие губы.

— Нет, — покачал тот головой. — Мы так привыкли к баклажке Дара, что о воде и не подумали.

— Как знать, может, и к лучшему, — отозвался Владигор. — Неизвестно еще, какой бы нас водой Морошь напоила.

— Жаль баклажку, — вздохнул Чуча и вытащил из-за пояса Книгу пророка Смаггла, — «Ключ от Восточных ворот Великая Пустошь хранит…» — прочел он негромко. Затем повернулся к аскану: — А ведь царица-то знала про тебя. И про песню твою знала. Что за песня, про что она?

— Думаю, вон про него. — Певец кивнул на Дара, который, размышляя о чем-то, прогуливался поодаль.

К ним подсел Владигор:

— Как ты мне пел тогда, в яме? «Приди же тот, кто не знает лжи, и маленький камень в большой вложи…»

— Тот камень Алат упрятан в земле, — тихо пропел аскан. — Небо грустит без него во мгле. Приди же тот, на ком крови нет, открой темницу, где спрятан свет…

Все трое замолчали, глядя на пляшущие язычки огня, которому недолго оставалось гореть, — слишком немного сучьев уместилось в мешке аскана.

Дар, побродив вокруг, направился к Пятнышку, который отошел далеко от костра и стоял в неподвижности. Подойдя к коню, мальчик вздохнул и обнял его за шею. Пятнышко фыркнул и отстранился.

— Ты что, Пятнышко? — спросил Дар и вдруг увидел прямо перед собой черный вход в подземелье. Из пологой дыры веяло сырым холодом, казалось, что-то страшное подстерегает там мальчика, вот-вот выскочит наружу и схватит его. — Ты отсюда меня вывез? — спросил он шепотом. Пятнышко заржал тихо и даже как-то жалобно.

Внизу действительно что-то зашевелилось, не издавая при этом ни звука. Дар зажал себе рот, чтобы не закричать, но вдруг узнал белое платье до пят и тонкую фигуру. Из-под земли вышла знакомая девочка, вернее, девица уже. Лицо ее округлилось, ключицы больше не подчеркивали худобу, покатыми стали плечи, грудь под сорочкой мягко приподымалась при дыхании. Но глаза оставались такими же печально-приветливыми и ясными.

— Ты опять идешь за мной, — сказала она с грустью. — Такого упрямца я еще не встречала.

— А разве я у тебя не один? — спросил Дар. — Еще кто-то есть, кого ты предупреждаешь о смерти?

— Сейчас только ты у меня есть, — ответила та. — Наверное, когда-нибудь будут и другие, но тогда и я буду другой.

— Ты изменилась, — сказал Дар, невольно любуясь ею.

— Это из-за тебя. Ты стал старше, а мы ведь с тобой взрослеем вместе. Ты мне нравишься, но я не хочу, чтобы ты шел за мной под землю.

— Я не могу иначе. — Дар опустил голову. — Подскажи лучше, чего мне бояться?

— Всего, — вздохнула та. — Ты так уязвим! Твое тело не защищено от острого меча или ножа, от зубов хищных зверей, от яда…

— А мой камень? Он разве не защищал меня до сих пор?

— Ты скоро расстанешься с ним. Хорошо, если это случится по твоей собственной воле.

Дар подумал немного и спросил:

— Смерть, как ты говоришь, сопровождает всякого. Почему же только я вижу тебя и разговариваю с тобой? Как же остальные?

— Они не думают о смерти. Они столько раз могли умереть, что привыкли к ней. А ты никогда и ни к чему не сможешь привыкнуть. Ни к радости, ни к боли. Всякую твою радость будет всегда омрачать мысль, что кому-то сейчас хуже, чем тебе.

— Скажи, мама моя жива?

— Я не могу сказать тебе. Если бы даже знала, это не в моей власти.

— А Микеша? Как он? У меня больше нет его баклажки…

— Прощай. Мне пора. Я сказала все, что могла. Будь осторожен.

Белое платье растворилось во мраке. Со стороны потухающего костерка раздались радостные восклицания Чучи. Спустя минуту появился и он сам.

— Дар? Вот ты где! Мы нашли приметный столб! В Книге пророка Смаггла, можешь себе представить, все мы есть! Сидим себе у костра, а вон там — железный столб! — Он указал рукой куда-то в темноту. — Где-то поблизости должен быть вход в подземелье, давай искать.

— Не надо его искать, — отозвался мальчик. — Вот он.

Лицо подземельщика расплылось в широкой улыбке:

— Так ты нашел его уже! Вот молодчага! Эй, сюда! — позвал он Владигора с асканом. — Дар вход нашел!



Рум ослабел настолько, что стоило ему встать с ложа, как все начинало кружиться перед глазами, голова наливалась свинцовой тяжестью и он вновь валился на подушки. Последнее масло догорало в светильнике, скоро должна была наступить полная тьма. Чувства верховного вождя айгуров притупились, и ему уже было все равно, в темноте он умрет или при тусклом свете догорающего фитиля. Его уже не мучили ни жажда, ни голод, да и сама смерть больше не казалась ужасной. Он даже был бы рад, что не придется исполнять волю Триглава и лезть под землю, в логово отвратительных коротышек. Лишь чувство мести не отпускало его, и, может быть, благодаря ему он еще был жив.

Когда вдруг задрожали стены, Рум открыл глаза и посмотрел на потолок, ожидая увидеть своего свирепого покровителя, который обещал вызволить его из заточения. Однако глаза его ничего не различили в темных сводах пещеры. Послышался грохот камней, внутрь ворвался поток свежего воздуха, и громовой голос произнес:

— Ты не туда смотришь, вождь. На этот раз мне не понадобилась твоя паутина. Вставай!

В замурованной стене зияла огромная брешь, и Рум увидел в ней высокого воина в черном плаще до пят. Рум попытался подняться. Ноги не держали его, и он бессильно опустился на ложе. Триглав шагнул в пещеру.

— Держи. — Он протянул верховному вождю небольшой кувшин. — Это вино вернет тебе силу. Пей!

Рум начал пить из горлышка, проливая красную тягучую жидкость на грудь. Руки его тряслись, он с трудом удерживал на весу кувшин с питьем, которого никогда прежде не пробовал.

— Это действительно вино? — спросил он, сделав несколько больших глотков.

— Не важно, что это. Пей до дна!

Когда кувшин опустел, Рум вдруг почувствовал необыкновенный прилив сил. Он легко поднялся на ноги, сжал и разжал кулаки и засмеялся.

— Этого тебе хватит, чтобы не испытывать жажды и голода до завтрашнего вечера. Завтра я вновь приду и, если ты выполнишь то, что я велел, помогу расправиться с твоими врагами.

— Мне нужно спуститься к грунам? — спросил Рум, не испытывая, как ни странно, ни малейшего страха.

— Да. И убить Морошь! Возьми с собой нож или меч.

— Я повинуюсь твоей воле, о могущественный мой покровитель. — Рум согнулся в почтительном поклоне. — Но если… — Он поднял голову и осекся. Триглава нигде не было. Лишь затхлое его дыхание еще витало в воздухе. Рум поднял с ковра меч и вышел из пещеры, переступая через крупные обломки развороченной стены.

Пройдя немного по коридору в сторону лестницы, ведущей наверх, Рум остановился и прислушался. До его ушей донесся негромкий смех девушек-наложниц, тихое бренчание рифелы. Из кухни, находящейся в нижних переходах, потянуло запахом вареного мяса. Справа по коридору находилась мастерская, оттуда слышался перестук молотков, визгливое подвывание точильных камней. Все эти звуки и запахи были настолько обыденными, что Рум на мгновение опешил. Жизнь, которая, как ему казалось, замерла на время его заточения, продолжалась как ни в чем не бывало. Никто не горевал по своему верховному вождю, не соблюдал траура, не оплакивал его преждевременную смерть. Может быть, все думают, что он покинул Воронью гору, чтобы возглавить завоевательный поход на Братские Княжества?..

Он пошел дальше и у поворота к пещерам, в которых трудились безъязыкие ювелиры и чеканщики, повстречал стражника, уставившегося на него с недоумением и страхом.

— Все ли в порядке? — спросил Рум нарочито спокойно.

— О да, мой вождь! — воскликнул тот сорвавшимся от волнения голосом.

— Где Харар?

— Мне это неведомо, мой господин, — пробормотал стражник, побледнев.

Рум впился в молодого воина глазами, затем криво усмехнулся и, не произнеся больше ни слова, двинулся дальше.

Следующим, кого он увидел, был сам Харар, шедший навстречу в сопровождении двух охранных воинов. Начальник стражи только что приехал, плащ его был в дорожной пыли, он шел мрачно глядя себе под ноги. Почувствовав впереди человека, который двигался прямо на него, не уступая дороги, Харар недоуменно поднял глаза и вскрикнул. Смуглое лицо побледнело, рука невольно потянулась к кинжалу на поясе. Но Рум опередил его, приставив острие меча к горлу начальника стражи. Воины Харара застыли в растерянности, не зная, кого им следует защищать — своего начальника или верховного вождя?

— Ты… ты жив? — прошептал Харар дрожащими губами.

— Как видишь, — процедил Рум сквозь зубы. — Где Салым?

— Он повел айгурскую конницу на Синегорье. Это Салым приказал замуровать тебя.

— И ты не только не помешал ему, но вступил с ним в сговор?

— Я думал, что ты болен. Но сейчас я вернулся, чтобы освободить тебя…

— Нет, Харар, ты вернулся не за этим, — перебил его Рум. — Ты хотел убедиться, что я мертв. Как же ты просчитался, глупец! Я жив, и мне больше не нужен такой начальник стражи, как ты.

Рум слегка надавил на рукоять меча, из горла Харара полилась кровь, он зажал рану ладонью, глядя на верховного вождя глазами полными ужаса. Рум отвел руку с мечом назад и со всей силы вонзил клинок ему в живот. Харар упал на спину. Оба стражника отступили, не решаясь произнести ни слова. Рум выдернул меч и обтер его о плащ умирающего.

— Эй, вы! — позвал он стражников. — Было совершено предательство. Виновники будут казнены лютой смертью. Ступайте за мной. Теперь вы подчиняетесь только мне и никому другому.

Те не посмели прекословить.

5. Седьмая звезда

Ночь была душная, как перед грозой. На юге действительно вспыхивали зарницы. Истомленные айгурские воины напрягали слух, пытаясь расслышать звуки грома — признак того, что долгожданный ливень движется в их сторону. Но не только грозы не было слышно, но даже кузнечики не нарушали ночной тишины, казавшейся зловещей. Несмотря на усталость, многие не могли заснуть. Пустые желудки бурчали от голода. Но жажда была еще нестерпимей. Завидовали тем, кто догадался добить раненых лошадей и напиться густой горячей крови. Их лица уродовала кровавая маска: умыться было негде, и запекшаяся на губах, щеках, бороде, шее кровь нестерпимо чесалась и жгла кожу, так что эти воины горько теперь жалели о своем необдуманном порыве.

Салым приказал стреножить всех до единого коней, чтобы они не взбесились и не бросились прочь, напуганные хищными зверями, которых беренды опять могли выгнать из леса. Кони выщипали всю полувысохшую траву под ногами и тоже страдали от жажды и голода. Два дозорных отряда всю ночь объезжали айгурский стан. Все по-прежнему было тихо. Салым был уверен, что беренды отошли в горы и уже не осмелятся встать на пути многотысячной конницы, когда она выступит утром.

До рассвета оставалось часа два. Вождь спал в своем шатре, когда его разбудил звон мечей.

— На нас напали! — В шатер заглянул испуганный скун.

Салым вскочил на ноги:

— Беренды? Сколько их? С какой стороны напали?

— Трудно разобрать в темноте, мой вождь. Со всех сторон.

«Верховный вождь», — хотел поправить его Салым, но промолчал и выбежал из шатра.

Действительно, трудно было определить, с какой стороны совершено нападение. Яростных криков, которыми сопровождается всякая неожиданная атака, не было слышно. Беренды, или кто бы там ни был, бились в полном молчании. Поблизости один из воинов запалил факел и тут же упал со стрелой в спине. «Они же совсем рядом, — ужаснулся Салым. — На расстоянии полета стрелы. Даже ближе».

— Коня! — приказал он.

Его приказ был исполнен не вдруг. Коня-красавца, на котором ездил толстый вождь, не оказалось в табуне. Недоставало многих коней. Кто-то перерезал путы и освободил их. Вскоре поймали и виновника. Это был не беренд, а синегорец, сбривший бороду и перепачкавший кровью лицо, чтобы не быть узнанным в темноте и как можно больше походить на айгура. Он не отвечал на вопросы, молча выдержал пытки и так же молча принял смерть.

Пока Салыму подыскивали другого коня, он выслушивал донесения скунов. Выяснилось, что на айгуров напали одновременно с трех сторон. Привыкшие биться в седле, став пешими, они отступали, неся огромные потери. Салым понял, что в битву вступила главная синегорская рать. Но и беренды не успокоились. Прикрывшись щитами, они шли неотвратимой стеной, пускали в ход огромные дубины, которые обычному айгуру и поднять не под силу, крушили все на своем пути, и не было никакой возможности противостоять этому грубому напору. Тем временем вождю донесли, что синегорская рать вклинилась в самый центр айгурского стана, стремясь разделить его надвое. Салым понял, что биться в темноте равносильно гибели. Дожидаться рассвета не было времени. И он велел седлать оставшихся коней и прорываться на северо-запад, пока нападавшие не взяли айгуров в кольцо. Салым надеялся, что, вырвавшись на простор, он с первыми лучами солнца вернется на место ночной битвы, сомнет и уничтожит дерзких синегорских ополченцев. В численном своем преимуществе он по-прежнему нисколько не сомневался. Но лишние жертвы тоже не нужны.

Те, кому не хватило коней, были обречены. Их настигали стрелы, а затем и мечи. Пешие айгуры, измученные жаждой и голодом, не успевали спасаться бегством. Они вопили, умоляя о пощаде. Догонявшие по-прежнему молчали, и это молчание внушало отступавшим панический ужас.

Проскакав версты три, айгурская конница остановилась. Небо на востоке начало светлеть. Салым оглядел нестройные отряды всадников и поразился, увидев, что их вдвое меньше, чем он ожидал. Они тяжело дышали, стараясь не смотреть на своего вождя. В их глазах читались бесконечная усталость и тоска.

Салым собрался крикнуть что-нибудь ободряющее, уничижающее врагов, но в горле было сухо, и он некстати закашлялся. Звон мечей на месте недавней битвы смолк. Айгуры с напряжением вглядывались туда, откуда только что ускакали. Никаких победных криков по-прежнему не было слышно, однако все узнали нарастающий дробный звук, который ни с каким другим нельзя было спутать, — звук наступающей конницы.

— Айгуры! — крикнул Салым. — Победа близка как никогда. Завоевать эту землю нам мешают только толпа берендов и неумелый синегорский сброд. Вперед! Уничтожим всех поголовно!

Но его всадники продолжали стоять на месте. Стало уже совсем светло. Не толпа берендов и не жалкий сброд приближались к ним, а хорошо подготовленная, сытая трехтысячная синегорская рать на боевых конях. Первых айгурских всадников, поворотивших вспять, скуны еще успевали стегать плетками. Но вскоре в бегство обратилось все войско. Напрасно Салым кричал скунам, чтоб те не позволяли отрядам рассеиваться, в общем шуме трудно было что-либо услышать. Наконец он тоже пришпорил своего коня и помчался, обгоняя других, прочь.

Проскакав без остановки верст десять, айгуры въехали в ими же разграбленную и сожженную деревню. Первым делом бросились к колодцу. Но жажду утолить не удалось. В темной глубине колодца плавал раздувшийся труп немощного старика, которого они зарезали ради забавы. Часть всадников поскакала в ближайший лес в надежде отыскать родник или ручей, но была встречена выстрелами из луков.

Небо стало затягиваться молочной пеленой облаков. Появилась надежда на освежающую грозу. Однако предгрозовая духота мучила нестерпимо, а вдали вновь появилась синегорская рать. Бегство возобновилось.

До полудня миновали еще несколько разграбленных деревень. Салым с отчаянием понимал, что следовать тем же путем, которым они сюда пришли, позорно и губительно. Но выбора не было. Оставалось надеяться, что они смогут достичь реки Угоры раньше, нежели их преследователи.

Загнанные лошади не выдерживали нескончаемого бега и падали замертво. Те, кто лишился коня, бросались на ближайшего всадника, чтобы, стащив того с седла, скакать дальше. От них отбивались плетками и мечами. Айгурская конница редела.

Первый удар грома прогремел, когда до Селочи оставалось не более десяти верст. Подуло пыльным ветром, не принесшим ни облегчения, ни свежести. Воздух стал густым, словно небо давило на людей своей тяжестью. Салым вдруг увидел, что вырвавшиеся вперед всадники останавливаются и поворачивают вспять. Из-за ближнего леса выезжала еще одна рать. Над передовыми конными полками развевались стяги Ладанеи и Венедии. Бежать больше было некуда. Салым отстегнул притороченный к седлу меч и бросил на землю. Остальные тоже стали освобождаться от оружия, признавая полное свое поражение и готовность сдаться в плен на милость победителей.

Когда подоспели дружины Ждана и Грыма Отважного, связанных пленных уже гнали в Селочь. Вождь Малас со своим малочисленным отрядом был схвачен днем раньше и ожидал своей участи там же. Князья Изот и Калин удивились, что не видят во главе союзных ратей князя Владигора.

— Он недалеко, — сказал Ждан. — Нужно спешить ему на выручку. Главный враг не побежден и затаился на Вороньей горе.

— Или под Вороньей горой, — прибавил Грым Отважный, и в этот миг серебряная молния рассекла небо. Громыхнул гром. Долгожданный ливень пролился на землю. Гроза была недолгой. Как и завоевательный айгурский поход, который так бесславно завершился.



Большой паук на мохнатых лапах подбежал к месту, где еще тлели угольки маленького костра. Через мгновение он превратился в прекрасную женщину. Морошь глубоко вздохнула, приходя в себя, затем бесшумно двинулась ко входу в подземный тоннель и скрылась там.

Еще не рассвело, когда к этому же месту подоспел паук поменьше, обратившийся в Замарошку. Она пошевелила ноздрями, нюхая воздух, безошибочно определила путь к подземной дыре и поспешила вдогонку за матерью.

Владигор, Дар, Чуча и айгурский певец осторожно продвигались по темному коридору. Кругом царила кромешная тьма, однако шедший впереди Чуча каким-то образом различал дорогу и предупреждал путников о крупном обломке камня под ногами или неожиданной ступеньке. Коридор был достаточно широк, лошади не стали помехой, их вели за собой (к большому облегчению Дара, которому ни за что не хотелось расставаться со своим помолодевшим Пятнышком).

Путники несколько раз останавливались, прислушиваясь к подземной тишине. Дар предлагал использовать для простоты движения свой светящийся камень, но Чуча запретил, боясь, что свет может привлечь к ним чье-то недружелюбное внимание. Подземельщик шел туда, где обитают груны, железняки, злейшие враги его, серебряка, и он знал, что, попадись он им в руки, молить о пощаде будет бессмысленно. Опасался Чуча не только грунов, но и всяких неожиданностей на враждебной территории, о которых предпочитал не распространяться до поры до времени. Он разрезал на куски свой плащ и обмотал копыта лошадей, чтоб не стучали о каменный пол. Все эти его предосторожности заставили и других быть предельно внимательными.

Через несколько часов пути Владигор настоял на том, чтобы все немного поспали. Чуча спать поначалу отказывался, но и его незаметно сморил сон, когда он уселся на каменный пол, прислонился к стене и вытянул уставшие ноги.

Ему показалось, что он лишь на минуту задремал. Ему приснилось, что он находится в поварне Ладорской крепости. На плите стоит большая сковорода, и в ней с масляным чавканьем жарится яичница. Только запаха почему-то не чувствуется.

Чуча открыл глаза. Сердце его сильно билось. Чавканье слышалось не во сне, а наяву.

— Скорее, вставайте скорее! — принялся он расталкивать остальных. — Утро уже!

— Откуда ты знаешь, что утро? — спросил Владигор зевая. — Здесь солнечного света отродясь не бывало.

— Знаю, знаю, — бормотал Чуча. — Уж ты мне доверься.

Вдруг громко ахнул аскан и отбросил что-то от себя, плюхнувшееся на камни со звуком коровьей лепешки.

— Что-то упало мне на лицо! — крикнул он. — Жжется!

— Утрись скорей рукавом! — велел Чуча. — Они могут быть ядовитыми.

— Кто? — не понял Владигор.

— Чавки. Их и назвали так потому, что они чавкают. Плохое место здесь. Давайте скорее уходить отсюда.

— На что они похожи? — спросил Владигор. — Дар, сынок, посвети нам.

Дар вынул из-за пазухи камень, и коридор озарился ровным розоватым светом. Весь потолок был покрыт странными зеленоватыми блинами, которые медленно ползли из мрака, издавая негромкое чавканье. Один из них отделился от потолка и чуть не упал на голову Владигору. Плюхнувшись на пол, чавк начал наползать на сапог князя, и Владигор с отвращением отпихнул его от себя. На сапоге осталось пятно зеленой слизи. Тут же сразу три чавка шмякнулись на спину савраматского коня, тот испуганно заржал, и аскан смахнул тварей рукавом халата.

— Поторопимся! — крикнул Чуча. — Они неповоротливые и на ходу нападать не станут.

Путники пошли дальше по коридору. Дар держал над головой свой камень, идти стало легче. Но конь, на которого напали зеленые твари, начал отставать. Аскан тоже приотстал, понукая его.

— Оставь его, сам догонит, — велел Чуча.

— Ты что же, встречался раньше с этим чавками? — спросил Владигор.

— Нет, — ответил подземельщик. — Но в Книге пророка Смаггла о них есть целая страница с рисунком. Там чавк точь-в-точь такой, как на тебя сверху свалился. Одно хорошо — грунов поблизости нет пока. Там, где чавки гнездятся, подземельщики не живут.

Чавканье над головами продолжалось. Сотни зеленых блинов шевелились на потолке, и казалось, что они вот-вот обрушатся на головы путников. Наконец число тварей начало уменьшаться. Коридор стал выше и шире и вскоре вывел на круглую площадку, откуда расходились в разные стороны три других коридора. Внезапно сзади послышалось отчаянное ржание и слившийся воедино чавкающий шум. Аскан бросился назад, но Чуча удержал его за руку:

— Коня уже не спасти. Я не велел тебе вести его за собой, потому что им нужно было оставить какую-то добычу. Это их надолго задержит. Прости, но иначе чавки преследовали бы нас по пятам.

— Как же я дальше без коня? — растерянно произнес аскан.

— Тут верхом не особенно поездишь, — сказал Владигор. — Жаль коня, да уж, видно, ничего не поделаешь.

Лиходей, Пятнышко и конь савраматского вождя, погибшего у Змеиной Реки, жались друг к другу посредине площадки, прядая ушами и взволнованно слушая ржание погибающего собрата. Затем Пятнышко отделился от остальных, приблизился ко входу в средний коридор и остановился, глядя в темноту. Дар подошел к нему и тоже посмотрел в темную даль коридора. На мгновение ему показалось, что он увидел впереди мелькнувшее белое платье. Пятнышко тревожно заржал.

— Он узнал дорогу, — сказал мальчик, поворачиваясь к остальным. — Но ему страшно идти вперед.

— Нам всем страшно, — пробормотал Чуча и первым двинулся в глубь нового коридора.

Они шли молча. Аскан часто спотыкался, поднимая голову к потолку. Но чавки больше не попадались. Дар, шедший за Чучей, по-прежнему освещал путь своим многогранником. Владигор держался за рукоять меча и был готов в любую секунду пустить его в ход. Но ничего не случалось. Они шли и шли по прямому коридору, гладкие стены которого вызывали у Чучи искреннее уважение к мастерам-подземельщикам. Сколько же усилий приложили они, чтобы проделать эту подземную дорогу, вынести отработанный грунт и камни, навести чистоту! И зачем? Чтобы вернуться этой же дорогой обратно — туда, откуда груны были изгнаны? Но она ведет в пустыню. Хотя, может быть, во времена подземных войн Великая Пустошь вовсе не была пустыней и выглядела по-другому?

Впереди вдруг послышался звук, такой долгожданный и приветливый, что Чуча остановился, боясь поверить своим ушам. Это было журчание воды. Подземельщик прибавил шагу, остальные также не отставали. Наконец они увидели быстрый ручей. Он выбивался из-под земли и бежал по неглубокому желобу вдоль правой стены.

— Как ты думаешь, вода не отравлена? — спросил Владигор.

— Кем она может быть отравлена? — повел Чуча плечами. — Хотя, конечно, всякого тут можно ожидать.

— Не отравлена, — сказал Дар, опустив ладонь в воду. — Это хорошая вода. Такой же ручей был у чародея Микеши.

Где-то, впереди или сзади, трудно было понять, раздался тонкий хихикающий смех. Аскан вздрогнул:

— Вы слышали?

Путники обменялись недоуменными взглядами.

— Мне кажется, я узнал этот смех, — сказал Дар. — Но откуда она здесь взялась?

— Точно, — кивнул Чуча. — Это Замарошка. Выследила нас.

— Замарошка! — позвал Дар. — Иди к нам, мы не причиним тебе зла.

Но смех не повторился. Подождав немного, все попили холодной воды, дали напиться коням и продолжили движение по прямому коридору. Ручей вскоре вновь спрятался под землю, словно не желал сопровождать путешественников, направляющихся в такое опасное место.

Вдруг Чуча замедлил шаги, затем и вовсе остановился. Владигор насторожился и посмотрел через голову Дара в темноту.

— Чего ты там увидал, Чуча? — спросил он. — Э, да и впрямь что-то есть. Каменные сундуки какие-то.

— Это не сундуки, — мрачно произнес Чуча, — а гробницы. Это подземное кладбище.

Гробы были сделаны из розового гранита и отполированы так, что можно было увидеть свое отражение на стенках. Верхние плиты лежали ровно и плотно, почти не оставляя зазора. На них были высечены какие-то письмена, жукообразные буквицы отливали золотом.

— Это имена грунов, которые погребены здесь, — сказал Чуча и прочитал: — «Вдали от родины ты лежишь, отец. Сын продлит твою тоску по ней».

— Сколько же он тоскует за отца? — спросил Владигор.

— Этой могиле более ста лет, — тихо ответил Чуча. — Может, и сына уже в живых не осталось. Когда груны переселились сюда, они еще надеялись, что смогут вернуться в свои пещеры под холмами Синегорья.

— Может, и по сей день надеются?

— Навряд ли. Иначе дали бы как-нибудь знать о себе. Но даже отомстить за свое изгнание им теперь некому. Подземельщики рассеялись по миру…

— Но пророк Смаггл, — напомнил князь, — свою книгу оставил неоконченной. Значит, и история твоего народа не кончилась. Вам еще доведется соединиться в одну большую дружную семью, я верю в это.

— Твоими бы устами, князь… — вздохнул Чуча и добавил негромко: — Честно сказать, и я верю в это. Без веры как же?

— Конечно. С верой дальше и пойдем. Мы еще не мертвые, нам успокаиваться рано.

Они пошли дальше вдоль гранитных гробов, которые все не кончались, но постепенно начали выглядеть не такими аккуратными. Позолота больше не украшала надгробные надписи, теперь совсем короткие, порою их не было вовсе. Гранитные плиты уже были не гладко отполированы, а вытесаны грубо, кое-как. Самый последний и самый большой гроб был приоткрыт, будто могильщики, торопясь уйти, забыли задвинуть плиту. Чуча заглянул внутрь. Гроб был наполнен человеческими скелетами.

— Они перестали хоронить мертвых как подобает! — воскликнул он с горечью. — Вообще перестали их хоронить.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Владигор.

— Уже несколько лет сюда никто не приходил. — Он указал рукой на землю под ногами. — Колеи от колес повозки покрылись пылью.

— Может быть, груны стали хоронить своих мертвых в другом месте?

Чуча с сомнением покачал головой:

— Племя грунов вырождается. Боюсь, что, когда мы повстречаемся с ними, ни о чем нельзя будет договориться.

— Я не собираюсь ни с кем ни о чем договариваться, — сказал Владигор. — Мне нужно, чтобы Дар сделал то, что должен сделать, и я помогу ему. Мы все поможем ему. Так?

Аскан с готовностью кивнул и добавил:

— И поможем свергнуть Рума, если это в наших силах. Как бы я этого хотел!..

— Осторожно! — завопил Чуча.

От левой стены рядом с тем местом, где стоял Дар, отделилась вдруг огромная, до самого потолка, плита и начала падать, грозя раздавить мальчика в лепешку. Но еще ближе к плите оказался савраматский конь, задержавший падение плоской громады. Владигор рванулся к Дару, схватил его за руку и дернул на себя так, что мальчик перелетел через Чучу и покатился по земле. Плита со скрежетом и громом рухнула, подняв густое облако пыли. Владигор подбежал к Дару, поднял его на руки и прижал к себе:

— Жив? Не очень ушибся? Хвала Перуну! Тебя же убить могло, сынок! И не узнал бы ты, что я — отец твой…

— Я догадался, — прошептал Дар. — Я во сне тебя видел. И маму видел. Только думал, что тебе сейчас не до меня.

— Ах ты! — задохнулся князь от неведомой прежде отцовской нежности. — Да как же мне может быть не до тебя! Я просто открыться боялся. Думал, не простишь, что за Ольгой, матерью твоей, недоглядел, упустил ее, не спас от врагов.

— Ты не виноват, — сказал Дар, осторожно освобождаясь из крепких отцовских объятий, от которых ушибленные локоть, плечо, лодыжка вовсе не перестали болеть. — Если мама еще жива, она то же самое скажет.

— Жива, жива… — пробормотал Владигор, не столько Дара утешая надеждой, сколько себя. Глаза его увлажнились.

Чуча с асканом подошли к упавшей плите, оказавшейся железной дверью. Из-под нее торчали копыта задавленного коня.

— Вот и еще одного коня лишились, — произнес аскан. — Если бы не он…

— Если бы да кабы! — перебил его Чуча. — Разве так раньше двери ставили! Косяки сгнили, камень раскрошился. Все кое-как, на скорую руку. Как будто не подземельщики-груны, а прямо не знаю кто!

— Если б дверь крепко стояла, мы бы ее, если бы и обнаружили, все равно не открыли, — справедливо заметил аскан.

— Ну, это еще неизвестно. Может, эта дверь совсем не туда, куда мы идем.

— Хотелось бы так думать, — промолвил аскан.

За упавшей дверью уходил вглубь не прямой, а сворачивающий в сторону коридор. Саженях в тридцати, там, где начинался поворот, на стене плясали слабые красноватые блики. Изнутри веяло горячим воздухом, пахнувшим сажей, железом и еще чем-то, похожим на запах болотных пузырей. И еще слышались отдаленные глухие удары по камню, которые могли производить только человеческие существа.

— Сколько мы уже под землей, Чуча? — спросил Владигор.

— Сутки скоро, — ответил подземельщик. — Сейчас звезды на небесах просыпаются, ночь настает.

— Неужели мы так мало идем? — удивился аскан. — Я, когда от стражников Рума убежал, несколько дней и ночей плутал, чуть от голода не умер.

— Это потому, что ты плутал, — сказал ему Чуча не без достоинства. — А мы напрямую, самым коротким путем пошли.

Владигор похлопал его по плечу:

— Верно, Чуча. Куда бы мы без тебя! А теперь оставайтесь все на месте. Дальше я один пойду. Оглядеться надо, что и как.

Дар, Чуча и аскан молча стояли и смотрели, как Владигор уходит все дальше и дальше. Вот он достиг поворота, оглянулся, махнул рукой и скрылся за ним. Дар повернул голову и посмотрел в темную даль другого коридора, по которому они пришли сюда, и увидел знакомую девицу-смерть в белом платье. Та была далеко, однако мальчик успел заметить, как, прежде чем исчезнуть в темноте, она предостерегающе подняла руку.



Филимон вытер пот со лба и перевел дух. Немногочисленные защитники Вороньей горы бежали. Это были не защитники даже, а увечные воины, которых не взяли в поход, случайные купцы со своими охранниками и рабами, обозники, пастухи, конюхи, бродяги. Некоторые и не пытались сопротивляться, предпочитая убежать от маленького отряда синегорцев, которых здесь вовсе не ждали. Ждали не их, а возвращающихся с победой и богатой добычей айгурских вождей Салыма, Маласа и Арана. Ждали верховного вождя Рума. Но так и не дождались…

Филимон объехал гору вокруг. К вершине вела одна-единственная каменная лестница, обвивающая гору, словно змея. По лестнице нетрудно было подняться, она была пологой и широкой, но Филимон опасался, как бы не встретили их на середине подъема стрелы или кипящая смола. Пока никто не стрелял в синегорцев из немногих окон и с самой верхней площадки, где виден был большой разноцветный шатер. Обитатели горы словно затаились. Не готовят ли каверзу какую-нибудь?

Впрочем, Белун и не велел Филимону проникать внутрь горы. Он должен был дождаться чародеев и ничего не предпринимать в одиночку. Филимон, не желая рисковать людьми, над которыми получил командование, разбил отряд на четыре группы по пятьдесят ратников и расположил их вокруг горы на расстоянии, недоступном полету стрелы. Они должны были просто поглядывать по сторонам, а в случае опасности вновь объединиться и действовать уже по обстановке. Если с востока появится подкрепление айгурам, благоразумней будет отступить и присоединиться к основным ратям Братских Княжеств, которые вот-вот должны будут вступить в Селочь.

Сделав эти распоряжения, Филимон, отказавшись от провожатых, отъехал в степь. Просто сидеть и ждать, что случится, было не в его обычае. Не отпускала тревога о Владигоре, Чуче, мальчике Дарии. Даже об аскане, этом безымянном бродячем певце, думалось с беспокойством. Аскан был хорошим спутником и надежным товарищем, хоть и айгуром по рождению. Кто знает, может быть, среди этого народа немало достойных людей? Жаль только, что встречаться чаще приходится со всякими оборотнями вроде Рума.

Вскоре над степью пронеслась тень крупного филина, который поднялся в небо и полетел к Вороньей горе.

Филимон не стал подниматься на самую вершину, а, углядев небольшое отверстие в гладкой горной стене, устремился туда и вскоре влетел в небольшое помещение. Оно было пустым. На полу шевелились от ветра вороньи перья. Через приоткрытую дверь видна была уходящая в глубь горы полутемная пещера с низкими сводами. Филимон прислушался и, убедившись, что поблизости никого нет, принял человеческий облик.

Пройдя пещеру, он вышел на площадку, откуда в разные стороны расходились ступенчатые ходы. Одни вели наверх, другие вниз, третьи вперед. Чьи-то шаги раздались совсем рядом. Филимон замер и прижался к стене. Мимо него быстрым шагом прошел горбоносый человек, которого Филимон узнал бы среди тысяч айгуров. Это был верховный вождь Рум. Его сопровождали два воина, шедшие сзади и выглядевшие, как показалось Филимону, растерянными.

«Странно, — подумал Филимон. — Рум должен быть сейчас во главе айгурской конницы. Уж не двойник ли это?»

Крадучись он пошел следом. Идти пришлось недолго. У входа в одну из пещер Рум сказал что-то воинам, снял с шеи длинный ключ на цепочке, открыл массивную дверь и скрылся за ней. Воины встали возле двери, неподвижные как изваяния.

Филимон не стал дожидаться, когда Рум выйдет обратно, и поспешил назад. Выбрав из нескольких коридоров тот, которым, как ему показалось, пользовались чаще других, он пошел по нему, держась ближе к стене и стараясь ступать бесшумно. И все же пройти незамеченным не удалось. Навстречу ему шла женщина с большим глиняным кувшином на плече, глаза ее были опущены. Поравнявшись с Филимоном, женщина вдруг повернула голову и увидела его. Она вскрикнула, взмахнула руками, кувшин сорвался с плеча и громко разбился об пол, забрызгав водой штаны Филимона. Женщина с криками побежала назад, и вскоре из глубины коридора показался айгурский стражник. Он шел на Филимона с обнаженным мечом, но выглядел испуганным. Видно было, что чужой человек, проникший внутрь Вороньей горы, — явление из ряда вон выходящее. Филимон подумал, что стражник скорее всего не знает, что у подножия горы расположились синегорские воины. Однако схватки было не миновать, а, кроме ножа, у Филимона не было никакого другого оружия. И тогда он повернулся и побежал. Сзади послышался топот пустившегося вдогонку стражника.

Слева оказался вход в другой коридор, уходящий вверх. Филимон свернул туда и прижался к стене. Шаги сзади затихли. Стражник понял, что вражеский лазутчик затаился где-то поблизости и ждет случая, чтобы напасть неожиданно. Он шагнул в боковой коридор, полоснув мечом воздух впереди себя. Лезвие едва не задело щеку Филимона. Он оттолкнулся ладонями от стены и, пока стражник отводил руку для второго удара, пнул его носком сапога в колено левой ноги. Тот взвыл от боли и упал, выронив меч. Филимон не стал мешкать, подобрал меч, ударом плашмя оглушил стражника и побежал дальше.

Добежав до конца коридора, он услышал гомон голосов, испуганные возгласы, крики ужаса. Но весь этот шум относился не к Филимону. Десятка два мужчин и женщин столпились над окровавленным телом могучего воина, который был еще жив, но, судя по огромной луже крови, в которой он лежал, мгновения его жизни были сочтены. Умирающий с хрипением повторял одно и то же имя: «Рум, Рум…», пытался сказать еще что-то, но коченеющие губы не слушались. К нему подбежали два стражника с носилками, с трудом переложили на них грузное тело и понесли куда-то. Толпа двинулась следом за ними.

«Увидит кто-нибудь меня с мечом, решит, что это я заколол беднягу, — подумал Филимон. — Что же тут у них происходит?..»

Он выбрал наугад один из расходящихся в стороны коридоров, также поднимающийся вверх, как и тот, по которому он только что шел. Больше никто не встретился ему навстречу. Филимон подумал, что коридор скорей всего тупиковый. Так и оказалось. В конце его была полуразрушенная стена, сквозь проломленную дыру Филимон увидел богатые ковры, золотые кувшины. Рассмотреть внутреннее убранство пещеры мешала темнота, с которой из последних сил боролся тусклый огонек светильника. По всей видимости, здесь кто-то совсем недавно был. Кто же? Уж не сам ли верховный вождь?..

Филимон почти уверился в этом, когда увидел плащ, украшенный вороньими перьями. Точно такой был у танцора на Ладорском пиру. И точно такой же был у горбоносого оборотня, с которым пришлось схватиться во время степного пожара. Филимон юркнул в дыру и поднял плащ с ковра. Первым его желанием было сжечь колдовское одеяние. Но тут в голову ему пришла другая мысль, от которой губы раздвинулись в язвительной усмешке. Бросив плащ обратно на ковер, он прошептал над ним одно из тех тайных заклинаний, которые если не окончательно перечеркивают силу Черной Магии, то значительно ослабляют ее. Годы учения у верховного чародея Белуна не прошли даром. Старик должен быть доволен своим учеником.

— Я убью тебя, совенок! — загремел вдруг яростный голос. Филимон вздрогнул, выскочил из пещеры и сжал меч, готовый защищаться. Вслед за ним из бреши в стене выполз коротколапый змей, бьющий своим драконьим хвостом по камням с такой силой, что те раскалывались на кусочки.

— Будь я трижды проклят, если это не Триглав! — воскликнул Филимон, наглея от страха. — То-то я слышу, воняет сильно из дырки. Думал, отхожее место тута, ан нет — Триглав себе гнездо свил!

Вместо ответа чудовище бросилось на Филимона. Тот едва успел отскочить. Зубастая пасть клацнула так близко, что зловонное дыхание обожгло Филимона. Он рубанул мечом, но тот даже не поцарапал толстой железной шкуры. Со звоном меч отлетел в сторону. Филимон и не надеялся, что сумеет одолеть чудовище в единоборстве. Силы были настолько неравны, что надежда оставалась лишь на собственные ноги. Он припустил назад по коридору с такой прытью, какой сам от себя не ожидал.

Добежав до того места, где полчаса назад лежал умирающий воин, Филимон резко свернул в другой коридор и столкнулся с тремя стражниками, сбив одного из них с ног. Правда, и сам упал. Прежде чем те сообразили, что происходит, Филимон вновь бросился наутек. Стражники устремились за ним и вдруг завопили благим матом, увидев, что не они одни преследуют незнакомца. Чудовище повергло их в такой ужас, что они повалились на землю, закрыв руками головы. Болтающийся хвост Триглава хлестнул по спине одного стражника и сломал ему позвоночник. И тут же дракон обернулся широкоплечим воином в длинном плаще. Бросив свирепый взгляд на досадную помеху, он возобновил погоню. Бежал он теперь гораздо быстрее, и расстояние между ним и Филимоном стремительно сокращалось. Но Филимон уже вбегал в пещеру, с которой начал свои приключения на Вороньей горе. Между ним и Триглавом было не более десяти саженей, когда он решился на то, чего никогда ранее не проделывал. Понимая, что прежде, чем он успеет принять спасительный облик филина, чтобы вылететь на волю, Триглав схватит его и убьет без всякого промедления, Филимон выпрыгнул из окна. На эту головокружительную высоту он и рассчитывал, надеясь, что лишние секунды позволят ему обратиться в птицу раньше, чем он разобьется о землю.

Если бы синегорские ратники, расположившиеся близ Вороньей горы, обратили свои взоры на ее вершину, они увидели бы невероятную картину. Вниз камнем падал человек, и его гибель была неминуема. Но почти у самой земли он вдруг исчез, а вместо него возникла большая птица, которая, то опускаясь в траву, то вновь взлетая, спешила отдалиться от горы как можно дальше.

Вслед за падающим человеком, превратившимся в филина, еще один воин вывалился из отверстия в верхней части горы. Однако падение его было странно медленным. Он опустился на землю без всякого для себя вреда и устремился вслед за птицей.

Но никто из синегорцев не замечал происходящего. Зато все видел верховный чародей Белун, а вместе с ним Зарема с Евдохой, которые только что подоспели к Вороньей горе, намного опередив двигающиеся сюда же победные рати Братских Княжеств. Верховного чародея увидел и теряющий силы Филимон. Он все-таки ушибся о землю и удирал от Триглава из последних сил. Все его тело болело, крылья не слушались, подняться высоко в небо не удавалось. Снова расстояние между ним и его преследователем сокращалось. Но и Белун уже спешил навстречу Филимону. Тот вдруг вновь вернул себе человечий облик и крикнул срывающимся голосом, в котором слышалась даже какая-то обида:

— Учитель! Да что же это такое! Совсем эта тварь меня загнала! Найди ты на нее управу!

— Найду-найду, Филька, — ответил Белун. — Нашел уже.

Свирепый воин остановился. Он заметил верховного чародея с некоторым опозданием и был искренне озадачен его неожиданным появлением. Затем он узнал Зарему и женщину-ведунью, которую должен был убить сумасшедший синегорский мужик. Должен был, но почему-то не убил, хотя уже занес меч для удара. Растерянность Триглав проявил лишь на мгновение, он тотчас вновь овладел собой и произнес с нескрываемым презрением:

— Ты совсем обезумел на старости лет, Белун. Где твоя предусмотрительность и осторожность? Я даже рад, что ты оказался здесь, на чужой, а не на своей территории. Твои чары тут не властны. Я покончу с тобой, а заодно и с ними. — Он кивнул на обеих женщин и на Филимона, прячущегося за спиной Белуна и все еще тяжело дышащего. — Будешь сопротивляться или примешь смерть покорно и молча?

— Ты слишком много говоришь, — ответил Белун. — Не пора ли приступить к поединку?

Триглав захохотал. Степная трава зашевелилась, повеяло ледяным ветром. Белун покачнулся. Рядом с ним встала Евдоха, поддерживая старика за руку.