— Говорю тебе, ты пропустил поворот! — укорял Филимон приятеля. — Придется теперь возвращаться.

— Да не было еще никакого поворота! — доказывал Ждан. — Мы еще не дошли до него. И стены этой отродясь не было. — Он передал Филимону факел и, будто желая пробить гранит, ткнулся в стену плечом. Затем все услышали его испуганный возглас. Ждан пропал, и лишь его сапоги торчали снизу из стены, как два причудливых рычага.

— Получилось! Получилось! — раздался ликующий хохот. Стена исчезла, и перед путниками возник приплясывающий Чуча. Целый и невредимый Ждан, ругаясь и отряхиваясь, поднимался с пола. Чуча прикрыл ладонью глаза, щурясь от яркого пылания факела, и радостно приветствовал гостей: — О, чародей Белун! Князь! Филька, это и впрямь ты! Ждан, ты не ушибся? Пойдемте, пойдемте скорее ко мне, это здесь рядом.

Пока они шли, маленький подземельщик, путаясь в ногах то у Владигора, то у Белуна, не переставал тараторить. Восторг и гордость так и распирали его. Именно сегодня ему удалось раскрыть секрет старых мастеров, умевших возводить обманные стены и прочие мнимые сооружения. Подземельщики таким образом защищались от врагов, которые в погоне за сокровищами падали в пропасть, тонули в реке, вязли в болоте. Секрет этот считался утерянным, однако Чуча недавно вычитал его в старинной книге, а вот теперь и испытать удалось.

Вскоре они свернули в узкий коридор. Идти здесь можно было лишь друг за другом, иногда даже приходилось протискиваться боком между неровных стен, и плечистый Владигор с облегчением вздохнул, когда коридор наконец кончился и они оказались в просторном помещении, сплошь заставленном черными дубовыми сундуками. На одном из сундуков лежала сбившаяся овчина, — видимо, постель Чучи. На другом стояла нетронутая кружка со свернувшимся молоком и рядом с ней кусок хлеба с позеленевшей от плесени коркой. Ждан укоризненно покачал головой:

— Ты ел-то когда в последний раз?

Чуча виновато улыбнулся и пожал плечами. Он был действительно очень худ, заросшие щеки ввалились, штаны с дырой на волосатой коленке норовили сползти с бедер, и он потуже затянул веревку, служившую ему вместо пояса. Но желтоватые глаза подземельщика сияли радостным возбуждением.

— Ты вином запасись, оно не сворачивается, — посоветовал Филимон.

— Жажду познания не утолишь вином, — произнес Белун, с печальной улыбкой глядя на Чучу. — Увы, мне слишком хорошо знаком этот блеск в глазах. Ты болен, мой маленький друг, болен почти неизлечимой болезнью. А исцелишься ты, и то лишь отчасти, когда один из этих сундуков с благодарностью примет в себя плод твоего слуха, зрения и ума.

— Ах, мудрый чародей! — воскликнул Чуча с горячностью. — Сколько здесь всего! Мои предки были великими путешественниками и совершали походы к Борейскому морю и Южному океану. Они умели выращивать подземные сады, разводить рыб, приручать горных баранов, сращивать сломанные кости каменной смолой, выковывать топоры, рубящие гранит, словно дерево. Каким я был болваном, что столько лет бродяжничал и куролесил, вместо того чтобы сидеть здесь и впитывать накопленные моим малочисленным народом знания!..

— Ничто не проходит бесследно, — постарался утешить его Белун. — Твой жизненный опыт не раз еще пригодится тебе. Да и другим тоже.

— Кому я нужен!.. — горестно вздохнул Чуча, вскарабкался на ближайший сундук и сел, не доставая ногами до пола. — Мой народ рассеян по свету, или, лучше сказать, — по мраку. А когда-то здесь, — он обвел руками вокруг, — звенели топоры, смеялись дети, справлялись свадьбы. Но все кончилось… Впрочем, Смаггл предвидел это еще три века назад.

Белун шагнул у Чуче и спросил с явным волнением:

— Ты читал Книгу пророка Смаггла?

— Вон она лежит. — Чуча махнул рукой в сторону стола, высеченного из цельной гранитной глыбы, выдающейся из стены. На его полированной поверхности возвышалась стопка тонких кожаных листов, прошитых двумя бараньими жилами. Стол вокруг рукописи был заляпан желтоватыми островками свечного воска. Новая толстая свеча озаряла верхнюю страницу ясным ровным светом.

— Я давно мечтал познакомиться с ней, — пробормотал Белун, подходя к столу. Владигор последовал за ним.

Текст хорошо сохранился. Черные жукообразные буквицы жались друг к другу. Почерк был мелкий, и страница вмещала не менее двух десятков строк. Однако язык был Владигору совершенно непонятен, и он вопросительно посмотрел на чародея.

— Там и про тебя есть, князь, — услышал он голос Чучи. — «Сын предательски убиенного прогонит злодея, и место отца займет, и наречется по-новому, и путь его будет славен».

— И это все? — обернулся Владигор, польщенный и одновременно разочарованный столь лаконичным описанием своей судьбы.

— Все, — ответил Чуча. — Там вообще обо всем понемножку.

Меж тем Белун перелистывал страницу за страницей, быстро усваивая содержимое пророческой книги. Она рассказывала не только о будущем, но и о прошлом подземного народа.

Род си негорцев и род подземельщиков имели один общий корень. Много-много веков назад, когда человек не знал иной одежды, кроме звериной шкуры, а озеро Ильмер и Венедское море были едины, первые начали строить свои жилища вверх, вторые, напротив, вниз. Жизнь в глубине родной земли казалась им надежней и спокойней.

Постепенно род подземельщиков разделился на три могучих семейства: серебряки, медники и железняки. Они поддерживали друг с другом добрососедские отношения, говорили на одном языке, соблюдали одни и те же обряды, обменивались изобретениями и новыми знаниями. Многовековое пребывание в недрах земли изменило внешний облик этого народа. Высокий рост стал им помехой при передвижении по узким ходам и пещерам. Зато подземельщики превосходили синегорцев в физической силе, ловкости и остроте зрения. Благодаря обилию целебных источников и озер они практически не знали болезней. Иногда некоторые из них поднимались наверх и пробовали обустроить свое жилье под солнцем, но почти все возвращались обратно, раздраженные беспрестанной сменой времен года и варварской дикостью синегорцев. В самом деле, расцвет культуры маленького народа пришелся на то время, когда наземные племена все еще яростно сражались между собой за право владеть своими территориями.

Это было около пяти столетий назад.

Все происшедшее позже Смаггл объяснял двумя причинами. Во-первых, люди наверху научились ценить железо, медь и серебро, которые добывались под землей в избытке. Люди предлагали взамен мясо, шкуры, вино, рабов, а позднее и деньги, изготовленные из этих же металлов. Главы семейств начали соперничать друг с другом за обладание вещами и предметами, в которых до сих пор не нуждались. Зависть и алчность привели к Первой войне. Серебряки и медники объединились против железняков, и те бежали на север, спасаясь от полного истребления. Старейшины двух оставшихся кланов сошлись на Великий Сход, увещевая образумиться. Казалось, их призывы возымели действие, и на какое-то время установился мир.

Второй причиной вырождения своего народа Смаггл назвал изобретение мастером Джугой горючего черного песка. Поначалу его использовали при прокладке новых тоннелей и для расширения рудников. Но в разразившейся вскоре Второй войне горючим песком уже уничтожали друг друга. Джуга был настолько удручен использованием изобретения в целях братоубийства, что подорвал себя вместе с рецептом изготовления смертоносного оружия. Однако запасов горючего песка оставалось еще довольно. В итоге горстка медников ушла и укрылась в Черных скалах. Одержавших верх серебряков уцелело немногим больше.

Когда Смаггл дописывал свою книгу, его соплеменники покидали Ладорский холм и разбредались кто куда. Окончив труд жизни, пророк лег в каменный гроб и задвинул над собой гранитную плиту. На последней странице он поставил не точку, а многоточие, словно еще надеялся, что когда-нибудь летопись его народа будет продолжена.

Белун посмотрел направо и двинулся к небольшому гроту в стене. Из глубины высовывался торец каменного ящика. Белун положил руку на гранитную крышку и произнес с торжественной скорбью:

— Мир праху твоему, Смаггл Впередсмотрящий! Я помню наши с тобой беседы, и я благодарю тебя за Книгу пророчеств. Она очень нужна сейчас!..

Чуча спрыгнул с сундука и подбежал к Белуну, заглядывая ему в лицо, как собачонка:

— Ты знал пророка Смаггла?

— Да, он был моим гостем в Белом Замке. Это один из достойнейших людей, каких мне довелось встретить за всю свою жизнь. — Чародей слегка обнял Чучу. — И дело его должно быть продолжено.

— Мною, да? — спросил подземельщик с надеждой и радостью, но вдруг помрачнел. — Не смейся надо мной, мудрый чародей. Достаточно произнести: «Книга пророка Смаггла», как трепет идет по жилам. Но «Книга пророка Чучи»?..

Филимон при этих словах прыснул и отвернулся, прикрыв рот.

— Вот видишь, — сокрушенно произнес коротышка, — одно мое имя вызывает смех! И потом, я не чувствую в себе дара предвидения. Грядущий век и грядущий день одинаково скрыты от меня.

Белун улыбнулся:

— Друг мой, твое наивное простодушие трогает меня до глубины души. Неужели ты думаешь, что Смаггл провел жизнь, не покидая этого хранилища древних рукописей, и что его рука сама собой, помимо его воли выводила пророческие письмена? Нет, он путешествовал, встречался с сынами других народов, размышлял, сопоставлял факты, изучал медицину и астрологию; он был следопытом и первопроходцем на любом поприще. Вот судьба, достойная подражания!

Чуча внимательно слушал, опустив голову. Затем поднял глаза на чародея и сказал решительно:

— Хорошо, я согласен. Но скажи, с чего мне начать мой труд?

— Сперва помоги мне кое в чем разобраться, — ответил Белун. — Смаггл использовал в своей книге некоторые диалекты, которые я не могу перевести.

Они подошли к столу. Книга содержала не только слова, в ней были рисунки и чертежи. По одному из них Чуча и воспроизвел обманную стену. Вдруг он воскликнул:

— А вот этого раньше не было!

На нетронутом письменами листе тонко выделанной кожи появилось изображение высокой и голой, как столб, горы.

— Ты уверен? — спросил Белун.

Чуча кивнул, не отрывая взгляда от рукописной книги. Заинтересованные Владигор, Ждан и Филимон также приблизились к столу.

— Это Воронья гора, про которую я вам рассказывал, — пояснил чародей. — Смаггл использовал особое заклинание, которому я его когда-то научил. Некоторые строки и рисунки не могут быть увидены тем, кому они не предназначены. Вот почему здесь еще много пустых, на первый взгляд, листов. Скорее всего и эта гора исчезнет, когда мы покинем хранилище рукописей.

— Я не видел ее, — сник Чуча, — значит, и для моих глаз она не была предназначена…

— Но теперь-то видишь, — грубовато ободрил его Ждан, которому уже начали надоедать внезапные смены настроения подземельщика — от бурного восторга до уныния.

— Да, теперь вижу, — вновь воспрянул Чуча. — Ой, смотрите, что это?

На листе начало проступать изображение длиннохвостой кометы, устремленной с небес прямо в Воронью гору. Рядом появились два слова.

— «Алат-камень», — прочел подземельщик.

— Благодарю тебя, Смаггл, — прошептал Белун. — Ты подтверждаешь, что мы на правильном пути. Не скажешь ли нам еще что-нибудь?

У подножия горы вырисовался маленький человечек в черном плаще. Он был немного похож на Чучу, но злобное выражение на сморщенном лице перечеркивало их сходство.

— Это железняк, по-нашему — грун, — пояснил Чуча. — Плащ из кротовых шкурок говорит о его знатности. Теперь мне понятно, куда ушли груны, — в Рифейские горы. — По листу побежали новые строки, и он принялся переводить: — Ключ от Южных ворот навеки в земле сокрыт, Северные ворота — непроходимый гранит, Западные ворота — огнедышащий жар, ключ от Восточных ворот Великая Пустошь хранит…

— Что это значит? — спросил Ждан в недоумении.

Никто ему не ответил. Все смотрели на появившуюся над горой черную птицу о двух головах. Изображение было живым. Птица медленно пересекала рукописный лист и, достигнув его края, исчезла. Чуча осторожно перевернул кожаную страницу, но не обнаружил ничего, кроме двух слов: «Великая Пустошь», написанных крупными буквами. Он вздрогнул от неожиданности, когда на его плечо легла рука чародея.

— Вот с этих слов, — сказал Белун, — ты и начнешь свою книгу.



От сверкающего на солнце снега болели и слезились глаза. Поднявшись на дозорную башню Ладорской крепости, Любава неотрывно смотрела вслед удаляющейся на юг траурной процессии, растянувшейся на версту. Траурные сани, которые тянули шестеро берендов, уже пересекли по льду реку Звонку. Впереди на крепком коне ехал Грым Отважный, неподвижно, будто каменное изваяние, возвышаясь в седле. Брат на своем Лиходее следовал сразу за санями подле Бажены. За ними бок о бок ехали князья Венедии и Ладанеи, разговаривая между собой о чем-то. «Вот и помирились Калин с Изотом, — подумала Любава с печалью. — Жаль только, что примирить их смогла лишь смерть Дометия…»

Далее следовали друг за другом четыре отряда воинов, самых сильных и опытных, представляющих воинства Синегорья, Ильмера, Ладанеи и Венедии.

Замыкающий шествие санный обоз еще только спускался с Ладорского холма. В одной из повозок, свернувшись калачиком под медвежьим пологом, крепко спал подземельщик Чуча. Любава не знала, что и он тоже среди провожающих Дометия в последний путь. А если б и знала, вряд ли придала этому значение. Она вновь отыскала глазами Владигора, и сердце ее заныло от неясной тревоги за брата.

Процессия была уже еле различима в снежной белизне, а Любава все смотрела ей вслед, забыв о холоде, и очнулась от невеселых мыслей лишь тогда, когда поднявшийся на башню Ждан осторожно накинул ей на плечи бобровую шубу.

8. Песчаный дождь

Через пару дней после того, как Евдоха обустроилась в избушке Лерии, наступила внезапная оттепель. А еще через неделю вскрылась Чурань-река. Евдоха не могла упомнить, в какой еще год запоздавшая весна так быстро брала свое, но женщина настолько уже привыкла к разным неожиданностям, что восприняла и это как должное. Грохот и скрежет ломающихся льдин даже успокаивали: не нужно было бояться оставшихся на том берегу злых людей.

Избушка оказалась чистой и опрятной, воздух, пропитанный целебными травами, не был тяжел, как будто прихода Евдохи с ее живностью и приемным сыном здесь давно ждали. Была цела посуда и прочая домашняя утварь. В сухой клети хорошо сохранился мешок овса, в закрытом сеннике обнаружилось и сено, застаревшее, но не гнилое, — конь нехотя жевал его. Сложенная под стеной сенника березовая поленница радовала обилием дров. Печь была без трещин и мало дымила. «И чего я ждала, бестолковая? — бранила себя Евдоха. — Нет чтобы давно из Дряни сюда податься!..»

Она заставляла себя ничему не удивляться, однако это плохо ей удавалось. Открыв сундук Лерии, она нашла в нем для себя лисью шубейку, чуть порченную молью, а главное — штаны, рубаху и кафтан для Дара. И все пришлось ему впору, даже телячьи поршни[6]. «То ль носила Лерия зачем-то и мужскую одежу? — гадала Евдоха. — То ль и впрямь была сестра такой искусной ведуньей, что предвидела мой сегодняшний день…»

Припоминая сестру, Евдоха прикинула, что та была примерно одного роста с Даром, которому можно было дать двенадцать, а то и все четырнадцать лет. Каждое утро она с опаской поглядывала, не вырос ли он опять из вчерашней рубахи. Но прошла неделя, за ней вторая и третья, а одежа все была ему как раз. И Евдоха успокоилась, любуясь на статного красивого мальчика, русоволосого, синеглазого, широкоплечего. Лишь один и был у него изъян — немота, но Евдоха давно смирилась с этим: без изъяна ведь тоже человеку нельзя, как стройной сосне без сучка.

Просыпаясь, Дар первым делом проверял, на месте ль драгоценный камушек. Он даже ночью не расставался с ним. Убедившись, что кошель с камнем по-прежнему у него на груди, мальчик успокаивался и шел к своему коню. Жеребец встречал его тихим ржанием, и, пока Евдоха стряпала завтрак, Дар гладил густую гриву и сосредоточенно думал о чем-то. Он вообще был всегда задумчив, почти не улыбался и подолгу стоял на крыльце, вглядываясь в лесной полумрак.

Лес по левому берегу Чурань-реки был обыкновенным, не злым, не то что Заморочный, даже волки не завыли ни разу. Евдоха уже ходила туда с Даром, чтобы найти подходящую жердь для метлы. Вскорости они вернулись: Евдоха с жердью, Дар с десятком синиц и снегирей, рассевшихся на его плечах и голове. Женщина диву давалась, как льнет к нему всякая живность — птицы, конь, коза. Козленок и тот неотступно бегал за ним, как собачка.

Однажды на поляну, с которой уже сошел снег, выбрался из леса громадный, с ветвистыми рогами лось. Евдоха вышла на крыльцо да так и обмерла. Рядом с лесным зверем стоял Дар, положив свою ладонь ему на лоб. Она хотела закричать, чтобы мальчик бежал, но испугалась, как бы ее крик не привел лося в ярость. Да и поздно уже было убегать. Вдруг Дар толкнул зверя ладонью, и тот медленно повалился набок. Дар обошел его, наклонился и с трудом вытащил из левого заднего копыта острый гранитный осколок. Затем он направился к сеннику, взял там охапку сена и, подойдя к лосю, положил ее перед его мордой. Зверь лизнул большим языком мальчишескую ладонь и принялся жевать угощение.

— Ты так мне всех зверей из лесу привадишь… — пробормотала Евдоха, когда Дар вернулся к ней, а вставший на ноги лось неохотно покинул поляну. Рубаха женщины прилипла к спине, платок сбился набок. Дар поднял на нее глаза, и что-то такое было в его взгляде, что Евдоха устыдилась своих слов.

Как ни старалась она убедить себя, что Дар теперь ее сын и что долгожданное материнское счастье наконец обретено ею, в глубине души знала, что обманывается. Мальчик принимал ее ласки и заботу с вежливым отчуждением. Свое представление о сыне Евдоха невольно связывала с обычными деревенскими детьми, иных она никогда не видела и не знала, но Дар ничем не походил на них. У него была свободная походка, прямая гордая осанка, какое-то внутреннее достоинство проявлялось в каждом его движении и жесте. «Небось родители были благородных кровей, — думала она. — Были?.. А вдруг живы, приедут и отнимут?! Не отдам!..» Она встречалась глазами с Даром, и ей казалось, что он читает ее мысли. Глаза его были умны и печальны. Она вновь робела перед ним и начинала говорить без умолку о чем угодно, лишь бы отогнать беспокойство. Мальчик слушал ее всегда очень внимательно. («Благо хоть не глухой…»)

— Поди, проголодался, мой хороший? Чуток потерпи. Сейчас тесто поспеет, я калачика тебе спеку. А то пряничка? Пряничком побалую тебя. Скоро уже. Козленок-то наш какой смешной! Давеча за бабочкой побежал, все боднуть норовил. Гляжу, обратно несется, шмель зажужжал, он и перепугался. С мукой вот у нас туговато, до лета бы дотянуть. Уж в деревню-то я не скоро пойду теперь, на мельницу-то. Ну да ничего, скоро учаны[7] по реке поплывут, купцам сменяю вещь какую-никакую за мешок. Придумаем что-нибудь, проживем. Курочек бы завести, без яиц теперь как же? А летом по ягоды пойдем, по грибы. А то и рыбки наловим, сеть я нашла отцову. Дырявая, да я починю. Ты чего с полки-то снял? Ножичек? Поаккуратней с ним, он острый… — Дар бережно держал в руках небольшой нож в узорчатом кожаном чехле и очень внимательно его рассматривал. — А ведь он в твоей корзинке был. Я пеленки-то разобрала, а под ними твердое. Гляжу, ножичек. Ну я его под подол и в сторонку, чтоб Настырка не углядела. Ты чего это? Да что ты, любименький мой?..

Мальчик тихонько поглаживал узорчатые ножны и смотрел куда-то сквозь стену. Глаза его были полны слез.



С вечера зарядил дождь. Евдоха подложила в печь пару поленьев и оглянулась на Дара. Тот спал на лавке лицом к стене, дыхание его было спокойным и ровным. Крупные капли мерно стучали по крыше. Женщина присела к столу, положив усталые руки на льняную скатерть. Перед ней лежала пряничная доска, которую она зачем-то сняла с полки. Ни о чем не хотелось думать, давно пора было самой укладываться спать, но она все медлила неизвестно почему. Стало совсем темно. Евдоха тронула доску и накрыла ее правой ладонью.

«Отпусти его, — послышался голос. — Он не твой».

Евдоха, словно обжегшись, отдернула руку и прижала ее к груди. Сердце бешено колотилось. Почудилось?.. Она, не желая того, вновь накрыла ладонью знак Перуна.

«Он не твой. Тебе не удержать его».

«Нет, нет!» — Евдоха замотала головой. Голос был знакомым, даже родным. Кто это? Лерия? Мама?..

«Не удерживай мальчика. Его время пришло».

Евдоха вскочила, отшатнувшись. Скамья опрокинулась. Дар тяжело застонал во сне. Евдоха, продолжая пятиться и мотать головой, уперлась спиной в стену.

«Я ничего не слышала. Я этого не умею, не хочу, я не ведьма…»

Снаружи все шел и шел дождь. Лишь его мерный шум нарушал тишину. Колени Евдохи дрожали, она, ударяясь о бревна, сползла по стене и села прямо на земляной пол. В ушах звенело, но больше никто с ней не говорил. Вдруг она вспомнила про козу, привязанную к колышку посреди поляны. Евдоха с трудом поднялась и на нетвердых ногах пошла из избы под дождь.

Козы не было. Не было и козленка. Евдоха обошла избу, заглянула в сенник, где, заняв все его тесное пространство, стоя спал жеребец. Она побродила по поляне, клича: «Козонька! Козонька!» Затем, поколебавшись, вошла в лес…

Дождь шел всю ночь. Евдоха, вымокшая до нитки, но так и не нашедшая беглянку, подошла к избушке. На крыльце, греясь под первыми лучами солнца, дремали коза с козленком. Евдоха перешагнула через них и, не чувствуя ничего, кроме бесконечной усталости, улеглась на свое место под окном.

Сон подхватил ее и, покачивая на огненных волнах, поволок куда-то. Она не сопротивлялась, лишь силилась время от времени открыть глаза. Когда это удавалось, она видела все ту же ночь и радовалась про себя, что не надо вставать и приниматься за утренние хлопоты. «Надо бы поправить моему мальчику одеяло, — спохватывалась она. — Дар так всегда беспокойно спит». — «Он не твой…» — слышалось ей в ответ. Мысленно она пыталась возразить, но огненная река качала ее все сильнее, и мысли начали с шипением плавиться, как сало на сковороде. «Это опять дождь, — догадалась она. — Шумит горячий дождь. Он не дает мне дышать». И она задержала дыхание. Это оказалось совсем нетрудно. Но кто-то с силой надавил ей на грудь, она закашлялась и вновь задышала. Каждый вдох отдавался болью во всем теле, и с каждым разом все больнее. Внезапно огненная река остыла и начала сковываться льдом. Ее перестало укачивать, но ледяной холод испугал ее. Боль ушла, но это было почему-то еще страшнее. «Перун, позаботься о моем Даре! — взмолилась она. — Его время пришло!..» Боль вернулась, по пальцам вновь потекло тепло, щеки, нос и веки тронул горячий воздух, но шел он от жарко пылающей живой печки.

Евдоха проснулась. Сквозь бычий пузырь в избушку проникало яркое солнце. В печи потрескивали поленья. Она забеспокоилась, что проспала и Дар до сих пор голодный, попробовала подняться, но вместо этого лишь слабо пошевелила пальцами. Очень медленно она повернула голову, посмотрела вверх и увидела мальчика. Под его запавшими темно-синими глазами чернели крути, на лице чересчур резко обозначились скулы, подбородок вытянулся. «Какой же он худенький!» — подумала Евдоха с жалостью.

Дар держал над ней руку ладонью вниз, и Евдоха ощущала в правом боку упругое колеблющееся тепло, словно ее осторожно поглаживали изнутри. Заметив, что она очнулась, Дар опустил руку и улыбнулся ей.

— Ты что-нибудь поел? — прошептала Евдоха.

— Со мной все хорошо, — ответил он.

— Сколько я спала?

Он поочередно согнул пять пальцев на левой руке, один на правой, кивнул утвердительно и произнес:

— По-моему, это шесть. Шесть дней.

«Как — шесть? — не поверила она и замерла, потрясенная. — Он заговорил!»

Дар приподнял ей голову и поднес к губам кружку.

— По-моему, это молоко.

Оно пролилось на подбородок и шею, но все же ей удалось сделать несколько глотков. Молоко, конечно же, было козье, но пахло еще чем-то, какой-то душистой травой, Евдохе незнакомой. Она хотела спросить об этом и еще о многом другом, но веки ее отяжелели, и она вновь забылась, на этот раз без сновидений и боли.

Через день она почувствовала себя настолько лучше, что, проснувшись, смогла самостоятельно сесть на лавке. За столом, положив голову на вытянутую руку, спал Дар. Тонкая детская слюнка тянулась от уголка рта к подбородку. Вдруг губы его дрогнули, и он жалобно забормотал:

— Кру вогт, мада?.. Хорд ушъ, мана?.. Лола, твиш сах?..[8]

Евдохе хотелось броситься к нему, утешить, обнять. Она попробовала встать на ноги, но голова у нее закружилась, и женщина, едва не упав, опять опустилась на лавку.

— Где ты, мама?..

— Я здесь, сынок! — крикнула она и заплакала.



Дар вздрогнул, открыл глаза и поднял голову, утирая рукавом рот:

— Что-нибудь стряслось?

— Ты звал свою маму, — промолвила Евдоха, всхлипывая. — Теперь я твоя мама…

Дар покачал головой:

— По-моему, это не так. Это, наверное, жаль. Но она… — он тронул лежащие на столе узорчатые ножны, — она та, кому принадлежит этот нож. Я чувствую это рукой. Это недобрая вещь, она может отнять жизнь. Мне жаль, что у мамы был нож.

Евдохе и радостно, и удивительно было слышать, как он говорит, как старательно подбирает слова, как речь его, споткнувшись, журчит дальше. Он говорил о серьезном, а интонация оставалась детской, и в этом было странное несоответствие, мешавшее ей вникнуть в смысл его речи. Она утерла слезы и спросила:

— Как же ты заговорил?

— Слушал тебя и научился.

— А козу ты сам подоил?

— Да. Смотрел на тебя и научился. — Он улыбнулся открытой и светлой улыбкой, как будто окошко распахнул. Улыбнулась и Евдоха, любуясь на него.

— Если б не ты, я бы умерла, — помолчав, сказала она.

— По-моему, да, — согласился он с детским простодушием, восприняв ее слова совершенно буквально. — Но этому ты меня не учила, это получается само собой. В тебе была большая боль, и я вынул ее.

— Вынул? И куда же потом дел?

— В печке сжег, — ответил он просто, — иначе она сожгла бы меня. По-моему, я скоро уйду.

Евдоха так и ахнула от неожиданности:

— Как уйдешь? Куда уйдешь?

Он сдвинул брови, что-то припоминая, и наконец вспомнил:

— В Заморочный лес. Где он, ты знаешь?

— Да что ты, миленький! — ужаснулась Евдоха. — Это ж через Дрянь идти, где нас чуть не убили с тобой! Да в том лесу нечисти испокон веков видимо-невидимо! Да зачем же ты пойдешь? А я без тебя как же?.. Нет, не отпущу тебя никуда!

Дар посмотрел на нее со строгим удивлением. Видя, что она вот-вот разрыдается, он отвернулся, затем встал и вышел из избы, но скоро воротился с горшком молока, разлил его в две глиняные кружки и поднес одну Евдохе. Она покорно взяла ее слабыми руками, но пить не спешила, глядя на мальчика с немой мольбой.

— Если ты не будешь, и я не буду, — сказал он слегка обиженно.

Евдоха вздохнула и отпила из своей кружки. Вдруг она осерчала:

— Да как же не совестно тебе меня мучить, сердце терзать! Да что ж это такое: малец от горшка два вершка, а своевольничает без всякого послушания! Никуда не пойдешь, так и знай! Это я, твоя мать, говорю. Ну, чего молчишь?..

— Я знаю, тебе страшно, — отозвался он. — Я тоже боюсь. Когда ты болела, ты разговаривала чужим голосом. Похожим на твой, но чужим. Ты сказала, чтобы я шел в Заморочный лес тем же путем, каким приехал сюда. Моя мама в той стороне, конь повезет меня к ней. А потом ты сказала, что мое время пришло, и просила Перуна заботиться обо мне. Перун — это бог, да? — Евдоха кивнула, вся трепеща. — А потом загорелась доска.

— Какая доска?

— Вот. — Дар взял со стола и показал ей обугленную пряничную доску с дырой посередине. — В столе тоже дырка. Огонь ушел в землю.

Евдоха склонила вниз голову. На земляном полу под столом было обозначено черное колесо с шестью спицами.

— По-моему, там мама, — сказал Дар. Он опять взял нож, вынул лезвие из узорчатых ножен и вдруг настороженно прислушался. Евдоха тоже услышала непонятный шум и отдаленный крик козленка. Дар вскочил со скамьи и кинулся к двери…



Черный ворон летел невысоко над землей, зорко выискивая в молодой траве суетливую мышь или оцепеневшего суслика. Он не был голоден. Час назад, учуяв падаль, он заметил внизу остатки лосиной туши, растерзанной волками. Прочее воронье в страхе шарахнулось прочь, когда солнце затмила тень огромной птицы, и пока незваный гость не насытился вдоволь, вонзая в протухлое мясо то один, то другой клюв, никто не посмел помешать его трапезе.

Ворон был сыт, и он наслаждался полетом и все не мог привыкнуть к этому чуду парения над землей, когда воздух под крыльями становится упругим и плотным и не позволяет разбиться, как медленная река не дает утонуть умелому пловцу. И все же он продолжал выискивать внизу слабую жертву. То хищное наслаждение, какое он испытывал при хрусте чужих позвонков и при созерцании того, как чья-то жизнь неумолимо гаснет в его острых когтях, было ничуть не меньшим, чем от полета.

Впереди заблестела большая река, рассекая надвое степь и зеленеющие на востоке леса. Ворон сделал круг и полетел над водой, одновременно разглядывая левый и правый берега. Он находился гораздо западнее своего обычного маршрута, но залетел так далеко не без умысла. Ему нравилась эта земля с ее лесами, плодородными пашнями и синими холмами, и он озирал ее по-хозяйски, словно она уже безраздельно принадлежала ему. Но он ничуть не сомневался, что скоро, очень скоро именно так и будет.

Слева он увидел деревню, растянувшуюся вдоль реки. За деревней начинался лес, чересчур, пожалуй, густой и мрачный. Лес на правом берегу был пореже. Он увидел круглую солнечную поляну с избушкой посредине и, спустившись чуть ниже, заметил маленького козленка, беззаботно щипавшего траву. Людей видно не было, за козленком никто не присматривал. Ворон ощутил томление во всем теле и легкую щекотку под когтями. Не желая бороться с искушением, он бросился вниз.

То, что он не рассчитал своей силы, ворон понял очень скоро. Приподняв козленка над землей, он не удержал его и, все еще сжимая в когтях клочья козлиной шерсти, опустился рядом. Обезумевшее животное устремилось к лесу, но, не добежав, повернуло назад, к избушке, и ворон, воспользовавшись неразумностью жертвы, легко настиг ее. На этот раз он не стал поднимать козленка в небо, а повалил его, добираясь когтями до горла и нанося по его голове сильные удары обоими клювами. Тот кричал и лягался, слабея и задыхаясь. Молодая кровь опьянила ворона, и он не сразу понял, откуда исходит опасность.

— Отпусти! Отпусти его!

Ворон повернул правую голову. К нему, размахивая руками, бежал худой мальчишка. Ворон хрипло каркнул и со злорадством усмехнулся про себя, когда тот испуганно остановился.

— Отпусти… — повторил мальчик дрожащим голосом и вдруг швырнул в птицу каким-то острым предметом, который держал в руке. Правая воронья голова пригнулась, но левая неожиданно поднялась и уставилась на маленького человека со злобным любопытством. Острие отточенного метательного ножа, блеснув на солнце, вонзилось ей в череп.

Дикий вопль разнесся по поляне. Ворон, хлопая крыльями, тяжело взлетел и вновь опустился на землю. Он опрокинулся на спину и, вцепившись когтями в костяную рукоять, выдернул нож и отбросил его в сторону человека, будто желая нанести ответный удар. Ворон встал на ноги, раскинул крылья, и его правая голова пристально посмотрела на мальчика. Было непонятно, то ли хищник готовится отразить новое нападение, то ли сам собирается напасть, то ли навеки пытается запомнить лицо своего врага. Левая голова безжизненно свисала на короткой шее, трава под ней почернела от крови. Мальчик вытянул вперед руку и разжал пустую ладонь. Ворон отшатнулся, затем побежал в сторону, взлетел и скрылся за верхушками сосен.



Евдоха окончательно поправилась куда раньше, чем козленок. У того на шее, хребте и боках выпала шерсть, раны от когтей воспалились и начали гноиться. Козленок перестал есть, ослаб и, наконец, лег на живот, не в силах больше подняться. Коза ходила вокруг него и непрерывным меканьем, наводящим на Евдоху тоску, пыталась ободрить свое дитя.

На следующее утро, проснувшись, Евдоха обнаружила, что Дара нет в избе. Она торопливо оделась и вышла на крыльцо. Мальчик лежал в холодной росистой траве рядом с козленком и обнимал его рукой. Глаза у обоих были закрыты.

— Сыночек, ты же застудишься! — ахнула Евдоха.

Дар открыл глаза и поднялся. Евдоха сдернула с плеч теплый платок и попыталась укутать им мальчика, но тот жестом остановил ее:

— Сейчас нельзя. Я взял часть его боли. Дай мне лукошко.

Растерянная Евдоха, сама не зная почему, повиновалась и вынесла из клети берестяное лукошко с оторванной ручкой. Дар велел бросить его ему, поймал лукошко на лету и зашагал в сторону леса. Сквозь мокрую рубаху просвечивали худые мальчишеские лопатки.

Евдоха спохватилась, что опять, в который раз уже, действует помимо собственной воли. Уверенность мальчика в правомерности своих поступков лишала ее всякого сопротивления. «Однажды он вот так же уйдет и не вернется, — подумала она с горечью. — А я и помешать не смогу, так и буду столбом стоять…»

Ей ночами снился один и тот же сон. Какая-то королевична неписаной красоты протягивает руки к ее мальчику, и тот покорно идет к ней. «Это не мама!» — кричит ему Евдоха. «Я знаю», — отвечает Дар. «Ему больше не нужна мама, — улыбается холодной улыбкой королевична. — Ему нужна я». — «Неправда, ты хочешь погубить моего мальчика!» — Евдоха хочет побежать и заслонить Дара от нее, но ноги начинают увязать в зыбучем песке. «Молчи, женщина, — королевична перестает улыбаться. — Он не должен об этом знать…» Сон обрывался, и Евдоха просыпалась с бьющимся сердцем, не зная, как растолковать привязчивый кошмар, и боясь его растолковывать. А утром она стряхивала со ступней прилипшие желтые песчинки, с беспокойством поглядывая наверх: не из прохудившейся ли крыши насыпало?..

Дар, к большому облегчению Евдохи, пробыл в лесу недолго. Он вернулся с лукошком, наполовину наполненным тонконогими грибами с осклизлыми фиолетовыми шляпками. Деревенские девки называли такие грибы соплюхами и не то что не собирали — прикасаться к ним брезговали. Дар вошел в избу, снял с полки медный котелок, высыпал туда грибы, залил водой и поставил на печь. Вскоре вода забулькала, и изба наполнилась приторным грибным запахом. Мальчик умело, будто всю жизнь стряпней занимался, снял ложкой с кипящего варева слой серой мылкой пены, помешал в котелке и накрыл его крышкой. Затем взял пустое лукошко и вышел на поляну. Евдоха, сложив на груди руки, всюду следовала за ним и ни о чем не спрашивала. Дар обошел жеребца, свободно щипавшего траву (его никогда не привязывали и не стреноживали), и остановился возле кучи свежего конского помета. Евдоха лишь вздыхала, глядя, как ее мальчик наполнил пол-лукошка дымящимися кругляшками и вновь пошел к избе. Евдоха шагнула следом и вдруг споткнулась. Скрытая травой, из земли торчала белая рукоять знакомого ножа. Она осторожно подняла его.

Тем временем Дар уже сцедил отвар из котелка в две глиняные плошки. В одну он бросил несколько головок клевера и вылил полкружки козьего молока. В другую вывалил помет из лукошка и, обжигаясь, принялся разминать его, превращая отвар в коричневую жижу.

— Я желание загадал, — сказал он подошедшей Евдохе. — Если козленок исцелится, то и конь пусть вспомнит, что с нами было. Я же маленький был, ничего не видел, только слышал все.

— Что же ты слышал?

— Волчий вой, лошадиный топот, змеиное шипение, шорох песка, голоса разноязыкие. Но дороги-то я не видел, как же мы обратно пойдем? А конь ничего не помнит. По-моему, от страха.

— А ты не боишься разве?

— Боюсь. Но мне-то легче, меня мой камень хранит. — Он хотел тронуть кошель под рубахой, но посмотрел на свои грязные руки и покачал головой. Потом попросил: — Помоги мне.

— Сыночек, да я жизни не пожалею ради тебя! — простонала Евдоха. — Только прикажи…

— Сначала убери нож, — сказал Дар с опаской. — Я не хочу к нему прикасаться и видеть его не хочу. — Евдоха поспешно завернула нож в лист лопуха и засунула под крыльцо. — А теперь возьми питье для козленка и держи ему голову, чтоб не захлебнулся.

Козленок никак не отреагировал, когда она подсунула ему к губам плошку с грязно-серым отваром. Дар пристроился сбоку и начал обмазывать гноящиеся раны коричневой жижей из второй плошки. «И как ведь не противно ему», — невольно поморщилась Евдоха. Коза стояла рядом и внимательно наблюдала за действиями людей.

— Сынок, он не пьет, — пожаловалась Евдоха.

— Пока и не нужно, — откликнулся Дар. — Пусть сперва надышится.

Глаза козленка были по-прежнему закрыты. Держать его голову, наклонившись, было неудобно, у Евдохи заныла спина, и она опустилась на колени в росу, все еще прохладную, несмотря на солнечное утро. «А мальчик-то мой в одной рубашечке мерз…» — сокрушалась она.

Козленок вдруг фыркнул, забрызгав ей поневу, и приоткрыл глаза. Дар обмазал его шею остатками жижи, вытер руки о траву и встал напротив козленка. Тот опять фыркнул, его вертикальные зрачки расширились, и он немного отпил из плошки.

— Теперь он сам будет уменьшать свою боль, — сказал Дар. — Но если до вечера не выпьет отвар, он умрет.

— А та боль, что ты взял у него?.. — неуверенно спросила Евдоха.

— Я бросил ее в лесу, — ответил Дар. — Со мной все хорошо, но я хочу спать.

Евдоха наконец накинула на него платок, обняла за плечи и повела в избу. Он покорно дал раздеть и умыть себя и опять казался ей обычным мальчиком, усталым и беспомощным, именно таким она его и любила больше всего. В избе все еще стоял сильный грибной дух.

— И чего это ты такого набрал? — покачала головой Евдоха, укладывая Дара на лавку и накрывая ему ноги лисьей шубейкой поверх одеяла.

— Я не знаю, как они зовутся, — пробормотал он. — Человеку лучше их не есть. Они почти такие же ядовитые, как когти той птицы. Зачем ты спрашиваешь? Если б меня не было, ты бы нашла их сама…

— Да что ты, как бы я их нашла?.. — удивилась она и замолчала. Дар уже крепко спал.

«Почему он так сказал?» — думала Евдоха, уже зная, что он прав. Она бы тоже смогла вылечить козленка. Ну, может быть, как-то по-другому, не так, как мальчик. Как же смела она взвалить такой груз на его плечи!.. Она почувствовала жгучий стыд, кровь ударила ей в лицо.

«Ведьма! Бей ведьму!..» — предупреждающе всплыли в памяти злобные крики.

Евдоха вдруг тоже озлилась: «Пусть! Пусть я ведьма! Ну и что? Зато я не такая, как вы! Я больше не стану бояться вас!»

Евдоха ухватилась обеими руками за прожженный стол и оттащила его в сторону. Оплавившее земляной пол колесо Перуна было четким и незатоптанным. Евдоха легла на него спиной, раскинув руки и глядя вверх широко раскрытыми глазами.

«Всемогущие боги! Я, ведунья Евдоха, отторгнутая и прозревшая, благодарю вас за бесценный дар и принимаю его!»

Снаружи зашумел ветер. Дверь в избу с силой захлопнулась и вновь распахнулась. Колесо под Ев-дохой начало вращаться, и она слилась с ним воедино, пронзенная всеми шестью спицами. Крыша раскрылась. Из клубящейся мглы появилось красивое лицо с ледяным взором.

«Не делай этого!..»

«Прочь!» — приказала Евдоха, и лицо исчезло. Вместо него появилось другое, доброе и усталое.

«Доченька, бедная ты моя…»

«Мама?..»

«Теперь никто не посмеет тронуть тебя. Ты теперь заговоренная. Ты, изба и даже коза».

«Лерия?!»

Лица начали сменяться одно за другим, и уже были они незнакомыми, никогда не виденными Евдохой. Седобородый старик с мудрыми проницательными глазами. Благородные черты старой женщины, озабоченной и удивленной. Синеглазый красавец князь, похожий на ее мальчика. Заросший щетинистой бородой и немного потешный уродец со взором, полным живого любопытства. Все эти лица не внушали ей опасения.

Затем перед ней возник лес, густой и мрачный настолько, что нельзя было рассмотреть, что таится в его чащобе. Лес растворился во мгле, и Евдоха увидела голую высокую гору со змеевидной каменной лестницей. Гора стала менять очертания и превратилась в громадный дворец со множеством башен, устремленных в небо острыми и длинными куполами. Потом и дворец исчез, и больше она ничего не увидела, кроме желтизны песчаной пустыни. В глаз ей попала песчинка, Евдоха заморгала и села, утирая выкатившуюся слезу.

В избе было сумрачно, день клонился к вечеру. На лавке по-прежнему лежал Дар, но не спал, а с интересом глядел на Евдоху. Тут и она сообразила, что сидит не на скамье, а на земляном полу и выглядит со стороны, наверное, странно. Она поднялась на ноги и посмотрела вниз. Знака Перуна не было, лишь большая круглая вмятина осталась на полу, как будто с этого места недавно убрали мельничный жернов.

Евдоха услышала чьи-то мягкие шаги и обернулась к двери. В полутемную избу вошло и остановилось чудное пятнистое существо. Оно тихо мекнуло, и Дар засмеялся.

Это был козленок.



Огромная, в полнеба, желто-бурая туча приползла с востока и нависла над Дрянью. По всей деревне завыли собаки.

— Уймись, проклятая! — Саврас огрел плетью свою сторожевую суку. Та взвизгнула и, поскуливая, забилась в конуру. В приоткрытые ворота проскользнула Настырка, покосилась на конуру и засеменила через двор к хозяйской избе. Саврас сплюнул. — Не замедлит явиться, когда за стол пора садиться! Эх, не той сучке по заднице врезал!..

Трое его сыновей, насаживающие на тележную ось подновленное колесо, громко заржали. Настырка сделала вид, что не расслышала.

— Гроза-то какая надвигается! — заохала она, войдя в избу. — Я уж, Лушенька, пережду ее у тебя, боюсь, до дому не добегу.

— Пережди, чего ж, — кивнула хозяйка, накрывая на стол. — Обедать сейчас сядем. Грома-то я не слыхала.

— А собаки-то, собаки так и заходятся, — продолжала Настырка. — Беду чуют.

— Ну тебя! — отмахнулась Лукерья. — Дождика бы хорошо, месяц, как ни капли не упало. Земля-то распахана, засеяна, хоть с ведром бегай поливай.

— Погоди, вот-вот хлынет. А я знаешь видела чего?

— Чего еще?

Настырка округлила глаза и выпалила:

— Птицу о двух головах! Низко летела, по сторонам зыркала. Потом за рекой скрылась. Через какое-то время гляжу — возвращается. А голова-то одна!

Лукерья фыркнула:

— Ты к увечной Анисье ходи сказки рассказывать. То-то она рада будет, опять все на Евдоху навесит.

— А ведь и правда! — заволновалась Настырка, жалея, что ей самой эта мысль не пришла в голову. — Евдоха-то с чужаком на тот берег ушла. Их это рук дело!

— Болтаешь что ни попадя, — нахмурилась Лукерья. — Оставь ее. Чуть до кровавого греха мужиков не довела с Анисьей своей. Если в чем Евдоха и виновата, так в том, что горе в одиночку мыкала да жалостлива чересчур была.

— Ну, может, и не виновата, — легко согласилась Настырка. Ей страшно хотелось побежать к Анисье и поделиться с ней захватывающей дух догадкой, но жаль было уходить без обеда. А Саврас с сыновьями все возились на дворе с телегой, будто нарочно медлили, не желая садиться с ней за один стол. Ей сделалось обидно, и она произнесла не без ехидства: — А все ж чужак не к тебе, не ко мне, а к ней пожаловал — знал, где нечисту силу привечают.

Внезапно дверь распахнулась, и Саврас заорал с порога:

— Лушка, собирай одежу, какую найдешь, скатерти, одеяла! Землю засеянную накрывать! Песок с неба сыплется! — Он сгреб в сенях тулуп, овчины, какие-то тряпки и выбежал из избы. Бабы выскочили во двор следом за ним.

Несмотря на полдень, было по-вечернему сумрачно. Собаки больше не выли, стояла гнетущая тишина, и отдельные людские выкрики, доносившиеся из дальних деревенских дворов, лишь подчеркивали ее тяжесть. И еще один звук, мерный и монотонный, был настолько сродни этой тишине, что совершенно слился с ней, — непрерывный шорох падающего мелкого песка. Песок тихо сползал с крыш, оседал на листьях берез и кленов, сглаживал ямы и колдобины, закупоривал мышиные норы. Лукерья попятилась к дому. Настырка открыла от удивления рот, и тотчас на зубах заскрежетали песчинки. Она набросила на голову платок, но песок был не только в волосах, он сыпался ей за шиворот, спина начала зудеть и чесаться, и Настырка побежала, прикрывая ладонью глаза, в сторону своей избы. Навстречу, чуть не сбив ее, молча промчались Саврас с сыновьями. Деревенская улица обезлюдела. Добежав до своей калитки, Настырка увидела ковыляющую мимо Анисью. Та придерживала левой рукой большую сковороду у себя на голове и вопила:

— Ведьма подстроила! Ведьмино то действо! Пока Евдоху не убьете, не даст она никому житья!..

За ней брел старый Потаня, кашляя и задыхаясь, и уговаривал:

— Охолонись, увечная! Опять другим зла желаешь, потому зло к тебе и возвращается…

У Настырки пропала всякая охота говорить с Анисьей, и она как можно незаметней юркнула в свою избу.



Песчаная туча, засыпавшая деревню Дрянь по самые окна, почти не тронула левый берег Чурань-реки и поляну с избушкой. С утра почувствовав неладное, Евдоха вышла на поляну, воздела руки вверх и стояла так до тех пор, пока небо над головой не прояснилось. При этом ее распущенные волосы развевались во все стороны, будто она оказалась в сердцевине яростного вихря.

— Какая ты сильная! — сказал удивленный Дар, когда наполовину уменьшившаяся туча уплыла к югу. — Тебе не больно?

— Немножко, — призналась Евдоха с усталой улыбкой.

Дар отвел ее в избу и весь день кормил и ухаживал за ней, не позволяя вставать со скамьи. Вечером он спросил:

— Как ты это сделала? По-моему, у меня бы не вышло.

— Это просто, сынок, — сказала Евдоха. — Надо очень сильно захотеть и очень сильно любить того, ради кого ты это делаешь.

Мальчик кивнул и надолго задумался.

— Не тревожься, это еще придет к тебе, — улыбнулась ему Евдоха. — Теперь пора спать. Завтра ты должен научиться ездить верхом.

Он услышал в ее голосе новую интонацию, властную и уверенную, которая ему понравилась. Впервые за много дней Дар испытал чувство защищенности. Он уснул быстро и за всю ночь ни разу не вздрогнул во сне.

Сама Евдоха долго еще не ложилась, заштопывая старый потник. Упряжь и седло она уже нашла и проверила. Ей вновь подумалось: Лерия знала, что они с мальчиком придут сюда, и приготовила им все необходимое. Теперь дар провидения, которым владела старшая сестра, не казался Евдохе чем-то из ряда вон выходящим.

Наутро конь послушно ждал, пока Евдоха затягивала под его животом подпругу. Он дал взнуздать себя. И только после этого встал на дыбы, заржал и принялся бить землю передними копытами.

— По-моему, он вспомнил обратную дорогу и радуется, — сказал Дар, любуясь конем. — Зато я вспомнил, как его зовут.

— Как же?

— Мама звала его Пятнышком. Наверное, из-за этого. — Он указал на белое пятно, украшающее грудь коня и подчеркивающее его гнедую масть.

У Евдохи округлились глаза:

— Так ты и маму вспомнил?

— Только ее голос, а лицо нет. Там было темно.

— Там?..

— Я не знаю, где это. По-моему, Пятнышко знает.

Он попробовал вскочить в седло, но не сумел

перекинуть ногу и упал в траву. Евдоха хотела помочь ему, но конь вдруг сам присел, и Дар легко устроился на нем.

— Вперед, Пятнышко, — попросил он, привстав на стременах.

Конь тронулся и плавно побежал по поляне, огибая избу.

— Это совсем нетрудно! — засмеялся Дар, радостно глядя на Евдоху.

Женщина отрешенно кивнула. Про себя она уже решила, что проводит его на третий день.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ВЕЛИКАЯ ПУСТОШЬ

Какая бездонная ночь на земле Была. Заливались лешие, И звездное небо варилось в котле, Я веткой его помешивал. И небо раскручивалось, ходуном Ходило со звездным сборищем, И я себя чувствовал колдуном, Для смертных питье готовящим. В котле клокотало. Чугун звенел. Теснилось, дымилось, ахалось. Поленья шипели, огонь зеленел, И птица в ветвях шарахалась. Из чащи вываливалось комарье, Светились глаза звериные. Всю ночь напролет толковало зверье Про что-то свое, старинное. Ломался прозрачный рыбий хребет На виду у месяца медного, И жизнь моя тысячу тысяч лет Летела, куда неведомо. «Синегорские летописания». «Рыбачья песня» из «Книги излюбленных трапез»
1. Чародейский синклит

Хрустальный Шар вобрал в себя яркий оранжевый луч, его вращение прекратилось. Мерно пульсируя зеленоватым светом, он опустился в ладони верховного чародея. Объемная карта Братских Княжеств и сопредельных земель утратила четкость и медленно растаяла в воздухе. Белун подошел к нише в стене и положил Шар на мягкий бархат внутри кипарисового ларца.

— Теперь вы все сами видели, — сказал Белун, возвращаясь к столу и жестом приглашая остальных чародеев садиться. Те задвигали скамьями, рассаживаясь по обе стороны дубового стола, стоящего в середине большого зала, самого просторного в Белом Замке.

Белун согласился-таки на уговоры Заремы созвать чародейский синклит. В самом деле, настал час предпринять ответные действия против неведомой силы, таящейся под покровом Злой Мглы. Решающая схватка могла потребовать объединения всех чародейских чар и всех приемов Белой Магии. Но и сейчас, когда до поединка со Злыднем оставалось, по мнению Белуна, еще достаточно времени, бездействовать было нельзя. Злая Мгла активизировалась, всасывала в себя животворящую энергию Поднебесного мира и день ото дня увеличивалась в размерах. Река Аракос уже наполовину обмелела, поскольку верхние ее истоки были погребены под толстым слоем песка. Недавний песчаный дождь над Чурань-рекой был также очень тревожным предзнаменованием.

Чародеи сидели глубоко задумавшись, никто не торопился нарушать молчание. Молчал и Белун, не желая принуждать кого-либо высказываться первым. Он вглядывался в лица собратьев, не собиравшихся вместе уже более двенадцати лет, и отметил про себя, что внешне чародеи мало изменились. Гвидор все так же горд и щеголеват, Добран приветлив и мягок, Витим настороженно-озабочен, Борислав и Сувор так же мрачны, лишь Алатыр стал как будто спокойнее, усмирил молодую свою горячность и не рвется безрассудно в бой, как бывало прежде.

Гвидор заговорил первым:

— Я думаю, други, верховный чародей Белун не напрасно созвал нас и опасность, грозящая Поднебесному миру, очевидна. Но так ли она велика? Признаться, я уже свыкся с мыслью, что Черный Злыдень в образе Триглава время от времени подымает голову. Или, — он усмехнулся в аккуратно подстриженные усы, — три головы, если угодно.

Гвидор оглядел собравшихся, но лишь юный Алатыр улыбнулся его шутке.

— Мне думается, — продолжал Гвидор, — отчасти это нам даже на пользу. Крепость Белой Магии нуждается в постоянной проверке. А борьба со Злом бесконечна, она будет продолжаться и после нас, когда новое поколение чародеев займет наше место.

— Злыдня нельзя недооценивать, — пробасил Сувор. — С каждым разом его посягательства на власть над Поднебесным миром становятся все настойчивей, а действия изощренней.

— Мы тоже не лыком шиты! — воскликнул Алатыр, и Белун подумал, что опять обманулся, наделив юного чародея спокойствием и рассудительностью. — Злую Мглу мы и прежде видели. А вспомните, как позорно бежал от нас Триглав, уязвленный нашим могуществом!

Белун резко поднялся и устремил на Алатыра строгий, едва ли не гневный взгляд:

— Вспомни также о тех, кого нет среди нас! Вспомни Радигоста, Овсеня, Калина! Или ты забыл о собратьях, что погибли в борьбе со Злыднем?..

Алатыр сник и опустил глаза, словно провинившийся ученик, а верховный чародей подумал, что напрасно дал Зареме уговорить себя. Чародейский синклит вновь начался с ненужных споров, грозящих перейти в раздоры между собратьями, как не раз уже бывало. И не он ли сам своей резкостью побудит к тому чародеев…

Зарема также ощутила атмосферу неловкости и натянутого молчания и поспешила вмешаться:

— Собратья! В словах каждого из вас есть свой резон. Ты прав, Гвидор, борьба со Злом будет длиться вечно, и ее продолжат наши последователи. Прав и ты, Сувор, говоря, что нельзя недооценивать Злыдня и нельзя забывать о наших товарищах, павших в борьбе с ним. — Она с укоризной взглянула на Белуна и перевела взгляд на молодого Алатыра. — И ты, мой юный собрат, совершенно прав в нашем превосходстве над Триглавом. Так давайте же не тратить слова на бессмысленные споры и взаимные упреки, ибо все мы служим одному делу и стремимся к одной благой цели. А теперь я прошу вас внимательно выслушать меня…

Она подробно, не упуская ни малейшей детали, начала рассказывать о своем невольном проникновении в глубь Этверской пустыни, о коронованной особе неземной красоты, о таинственном луче, через который утекает в неведомое пространство животворящая энергия Поднебесного мира. Чародеи слушали очень внимательно, в особенности Витим, который однажды тоже предпринял неосторожную попытку приоткрыть завесу Злой Мглы и лишь на второй день пришел в сознание.

— Мы склонны считать, — произнес Белун, когда Зарема окончила свой рассказ, — что коронованная красавица — одно из воплощений Черного Злыдня. Причем сила, которой она владеет, значительно превосходит силу Триглава.

— Что до меня… — промолвила волшебница в нерешительности. — То есть я не могу утверждать наверное… Да и никто из нас пока не может, мы еще очень мало знаем. Но мне кажется, что она — воплощение не только Злыдня, в ней есть и другое начало. Может быть, даже человеческое.

Белун с сомнением повел бровью, однако не пожелал затевать бездоказательный спор.

— Как бы то ни было, сила ее велика, — подвел он итог. — Мы должны быть готовы ко всяким неожиданностям. И через пару недель ни на мгновение не прерывать мысленной связи друг с другом.

— Через пару недель? — удивился Гвидор. — Почему ты определил именно этот срок?

— Владигор еще в Ильмере. Хотя погребение князя Дометия уже состоялось, Владигор до истечения сорока дней должен находиться вместе с князьями Изотом и Калином подле осиротевшей Бажены. Затем он якобы примет приглашение вождя берендов Грыма Отважного погостить у него. На деле же переправится через Аракос (или посуху перейдет, если река через две недели совсем обмелеет) и направится в глубь Этверской пустыни.

— Задумано неплохо, — кивнул Борислав.

— Но почему Владигор? — нахмурился Алатыр. — Не спорю, он отважный витязь и его заслуги ни у кого из нас не вызывают сомнений, но по силам ли человеку пуститься навстречу неведомой опасности и, возможно, вступить в единоборство с тем, о ком мы и сами ничего не знаем? Куда целесообразней послать туда одного из нас.

— Тебя, к примеру, — хмыкнул Гвидор.

— Хотя бы меня! — Алатыр с вызовом тряхнул кудрявой головой. — Я уверен, что справлюсь, риску было бы куда меньше.

— Увы, Алатыр, — мягко возразил Белун, памятуя и сожалея о своей недавней резкости по отношению к юному чародею, — риску было бы куда больше. И я постараюсь объяснить тебе почему. Во-первых, Владигор не обычный человек, он посвящен в Стражи Времени, и не кем-нибудь, а Перуном. Посвященные живут во многих мирах, по-разному их называют: Стражами, Хранителями… Именно они своими делами, своей властью, творчеством заставляют вращаться колесо Истории. В них воплощается единение физических и духовных составляющих каждой эпохи. От их поступков и даже помыслов зависят судьбы народов. Если Владигор перед лицом опасности будет пребывать в бездействии, это отразится на будущности остальных людей, и не только синегорцев. Согласись, судьба их будет незавидна!

— Да уж! — покачал головой Добран.