Наркомания все растет, расползается, словно злокачественная опухоль, по стране, наркоманы насчитываются уже не тысячами, а миллионами, ими полна армия, университеты, школы… Наркотический бизнес дает тысячепроцентную прибыль. Он выгоден всем — и бандитам, и сенаторам, и контрабандистам, и респектабельным бизнесменам, и продажным полицейским, и политикам… Он не выгоден только мелюзге, отчаявшимся, запутавшимся, мечущимся, юным, не видящим опасности, да и не юным, не умеющим опасность предотвратить.

Глава II

ДОМАШНИЙ ВЕЧЕР



Родители веселых молодых людей, собравшихся сегодня у Терезы Лонг, — респектабельные богатые люди. Это все солидные, уважаемые бизнесмены. И прежде всего сам господин Лонг, отец Терезы.

Посмотрев на часы и убедившись, что рабочее время кончилось, он отпускает секретаршу, надевает шляпу и, на персональном лифте, спускается в холл. В холле пусто — служащие разошлись. Господин Лонг садится в машину.

Откинувшись на мягкие подушки, полузакрыв глаза, он едет домой. Он спокоен и доволен. Сегодня день прошел отлично. Масса деловых удач! Он был в форме. Впрочем, он всегда в форме. Господин Лонг не стар — пятьдесят лет. Какая же это старость! Он первоклассный теннисист и охотник, великолепно играет в гольф и кегли. А уж в плавании он может посоревноваться с любым приятелем своей дочери.

Он сидит — стройный, широкоплечий, без капли жира на длинных эластичных мышцах. Ни сединки в коротком светлом ежике волос, ни одного вставного зуба, совсем мало морщин на загорелом, энергичном лице. Глаза полузакрыты. Господин Лонг не очень любит показывать свои глаза. Поэтому он часто прикрывает их длинными темными ресницами (предмет гордости!) или черными очками.

Машина въезжает в открытые ворота, прошуршав по гравию, подкатывает к лестнице, ведущей к парадным дверям. Торопливо выскочив и обойдя машину, шофер открывает дверцу. Господин Лонг выходит и с наслаждением вдыхает загородный, свежий, сыроватый после дождя воздух. Он поднимает взгляд к освещенным окнам дома. Там, за тюлевыми занавесками, мелькают силуэты, горят все люстры — у дочери вечеринка.

Господин Лонг улыбается. Он любит дочь. Ей весело — значит, весело и ему.

Простившись с шофером кивком головы, он быстро, — по-юношески энергично взбегает по ступеням и скрывается за парадной дверью своего красивого дома.

В доме шло веселье. Тереза — Тер, как звали ее друзья, — устраивала очередную вечеринку по случаю… По какому же случаю? Этого никто не помнил, да это и не имело значения. «Случаи» находились чуть ли не каждую неделю. Важно было собраться. Студенты частенько собирались на вечеринки. Разумеется, по-разному. Кто жил в общежитиях, набрав горы пива в банках и сандвичей в целлофановых пакетах, рассаживались, как сельди в бочке, в чьей-нибудь комнате и «проводили вечер». Например, слушали записи любимого певца. Или до хрипоты спорили. Кто самый великий автор детективных романов? (Сходились на том, что Достоевский.) Идти ли походом в столицу с протестом против никому не нужной войны? Можно ли навести порядок в стране, если стрелять в каждого плохого президента? (Но поскольку каждый находил у президентов какие-нибудь недостатки, то получалось, что президентов требовалось больше, чем куропаток…)

Иногда, собравшись, готовили газету. В университете их выходили десятки, по числу обществ и кружков. Газеты потом расклеивались на стенах.

Иногда просто напивались, гасили свет, обнимались с девчонками… Иногда танцевали, иногда пели, иногда даже играли в шахматы…

Словом, сколько было студентов, столько и способов проводить вечера. Это зависело от взглядов, привычек, толщины кошелька, интересов. Но каждый считал, что его образ жизни единственно правильный.

Тер и ее компания принадлежали к тем, кого большинство других студентов называло «бездельниками». Это было не совсем справедливо, поскольку относилось не к академической активности, а к финансовому безбедному (в основном благодаря родителям) положению. Кроме того, в компанию «бездельников» попадали порой люди отнюдь не богатые.

Во всяком случае даже в этой компании не у всех были такие просторные, такие красивые и богатые дома, как у Терезы Лонг, и чаще всего собирались у нее.

Именно этому господин Лонг, отец Терезы, обожавший ее и обожаемый ею, радовался больше всего.

У других дети болтаются по кабакам, по каким-то притонам, по собраниям, а то и митингам, уезжают в лес на машинах и черт знает чем там занимаются. И неизвестно, с кем дружат и как проводят время. Бывает, и дома не ночуют. Им девятнадцать, восемнадцать, семнадцать лет. Но они уже считают себя взрослыми, все познавшими, все испытавшими, во всем разочаровавшимися. Отец и мать для них — мамонты, ископаемые, представители давно ушедшего мира. А между прочим, случись что— и тут же с воплями и слезами мчатся в объятия к «мамонтам»: выручайте, спасайте родное дитя.

Ох, эта современная молодежь! Безвольная, беспомощная, мечущаяся, попадающая на любую удочку, в любой капкан, ни на что не способная. Не то что его поколение! Военное поколение.

В войне, правда, ни он, Лонг, ни ему подобные не участвовали. Но это не важно — воевали те, кто не был способен ни на что другое. Дураки. А вот он и его «ребята» работали, работали, как звери! Это потрудней, чем воевать. Куда там фрицам до конкурентов на черном рынке, чиновников-взяточников, враждебных гангстерских банд! Вот где была война — не то что там, на полях сражений. Выкрасть или купить у интендантов партию оружия, продовольствия, которого напрасно ждали солдаты в окопах, лекарств для раненых, переправить все это в Африку, Азию, продать повыгодней, вложить деньги в новое дело — это да, это подвиг, это победа. Не ровня какому-то взятому штурмом городишке, форсированной реке!

Для такой войны требовалось не только умение стрелять и орудовать ножом. Здесь нужны были волчьи зубы я волчий характер, железное, неистребимое, все подавляющее стремление разбогатеть и полное презрение к судьбам людей, своих и чужих, вообще любых людей, которые оказывались на дороге.

Здесь выживали самые жестокие, самые беспощадные, самые коварные. Впрочем, господин Лонг предпочитал другие эпитеты — самые умные, самые сильные, наименее… связанные предрассудками.

Теперь у него было все. И была любимая дочь. Не такая, как вся эта современная молодежь.

Она была настоящая порядочная девушка, ей нечего и некого скрывать. Она собирает своих друзей у себя, в его, Лонга, доме.

Приходят симпатичные молодые люди из уважаемых семей, воспитанные девушки. Все учатся в университетах, занимаются спортом. У всех (ну, почти у всех) богатые родители, с большинством из которых господин Лонг встречается в своем клубе, или на теннисном корте, или просто в гостях.

Тер не якшается с какими-то длинноволосыми вонючими бродягами-«хиппи», с крикунами, что устраивают демонстрации протеста по всякому поводу, протирая штаны в сидячих забастовках.

Вот Луиджи. Его отец лет тридцать назад приехал из Сицилии, а теперь владеет десятком макаронных фабрик (правда, поговаривают, что он связан был с мафией и из Сицилии бежал, но когда это было!). Симпатичный парень, воспитанный, деловой, мало пьет, увлекается яхтами и машинами. Чем не муж для Тер?

Или Рог. Страшноват, конечно, и ростом Тер до плеча. Зато у отца не десяток макаронных фабрик, а три десятка банков. И тоже симпатичный.

Правда, Тер к ним как-то не очень… Скорей всего, ей нравится Дон (она пытается скрыть, но разве отца, да еще такого, как Лонг, обманешь?). Конечно, Дон — парень что надо: красавец, атлет. Первый баскетболист университета, первый танцор, да и учится отлично. Но вот насчет деньжат плохо дело. Живет с матерью и пенсионером-отцом. Ну, кончит университет, станет инженером, пусть даже с помощью его, Лонга, определится на приличное место. И что? Разве это муж для Тер? И потом, не производит он впечатления сильного парня. Впрочем, надо подумать, присмотреться, может быть, все-таки удастся и из такого сделать человека. А пышущий здоровьем баскетболист — неплохая реклама для его предприятия.

Есть еще Рив — темная лошадка. Тоже не из богатых. Какой-то мрачный, какой-то разболтанный. Но ведет себя, во всяком случае, вполне прилично.

На подруг дочери он тоже не может пожаловаться.

Например, Зена: красавица, чемпион университета по плаванию. А как поет! (Не будь она подругой Тер, он бы и сам не прочь приударить за такой.) Матери у нее нет, зато отец — уважаемый в стране человек, сенатор, владелец адвокатской конторы, бывает у Лонга в гостях. Умный человек, все понимает. Не раз оказывал услуги и сам в накладе не оставался.

Лилиан тоже очень приличная девушка. Шумливая немного, так ей восемнадцать, в конце концов. И родители — симпатичные люди. Отец — руководитель отдела по борьбе с наркотиками городской полиции. Тоже бывает в гостях. Сидеть с ним за партией в бридж или вести светскую беседу — сплошное удовольствие.

Есть у Тер и другие друзья…

А вообще Тер вполне демократичная (как и он сам) девушка. К ней заходят порой и совсем, ну совсем какие-то бродяги. Например, та красотка, которая (неизвестно откуда взяв денег) поступила в университет, «чтоб хорошо выйти замуж». Она прямо признается в этом с очаровательной непосредственностью. Или одно время бывал здоровый парень. Он, чтоб учиться, мыл посуду в ресторане и все острил: «Вот получу диплом инженера, мне за мытье посуды больше платить будут». А сам все мечтал вернуться на завод. Да пока до третьего курса добрался, завод закрыли. Так он и исчез куда-то, перестал приходить. Даже есть один цветной, как его зовут, дай бог памяти, — Чин… Чин Ган…

Словом, отличная молодежь. Воспитанная, серьезная. Учится. И веселиться умеет.

Господин Лонг любит, возвращаясь домой, видеть в ярко освещенных комнатах, где звучит музыка и веселые голоса, всех этих симпатичных, красивых, элегантных молодых людей, которые его хорошо знают и ценят. Он вроде бы один из них, хоть и отец Тер. Лилиан — та прямо бросает на него иной раз взгляды, которые не следовало бы обращать к отцу подруги.

Господин Лонг поднимается на второй этаж, проходит в свою комнату, принимает душ, переодевается и спускается к «ребятам». Его встречают радостными возгласами. Тер (слегка раскрасневшаяся от пива) целует отца в обе щеки. Девушки следуют ее примеру, парни жмут руку.

Нет, они действительно любят господина Лонга, такого моложавого, всегда энергичного, веселого. Он не отец их подруги, он их старший товарищ. С ним можно поболтать о чем угодно, поделиться кое-какими маленькими тайнами, попросить совета.

Выпив пару коктейлей, господин Лонг покидает веселое общество и уходит в глубину дома, на кухню, обедать. Эта странная привычка, шокирующая его светских друзей, поражающая прислугу и умиляющая жену — обедать на кухне двадцатикомнатного особняка, — сохранилась у него с давних пор.

«Хочу видеть, как готовят мне блюда, не подсыплют лч отравы», — объясняет господин Лонг друзьям и весело подмигивает. Все смеются. И никому невдомек, что господин Лонг говорит правду. От тех тревожных времен, когда под мышкой носил он пистолет, в рукаве притянутый резинкой нож, а в кармане кастет, и пошла та привычка. Верить нельзя было никому — могли пристрелить из-за угла, заложить в мотор машины динамитную шашку, отравить. Скрываясь на потайных квартирах от конкурирующих банд, он сооружал под одеялом на кровати куклу, а сам спал в ванной. И всегда ел на кухне — внимательно наблюдал, как готовят.

Те времена прошли. Конкуренты давно почивают в могиле или сбежали в дальние страны. А привычка обедать на кухне осталась.

И, сидя за огромным деревянным столом, вдыхая запахи блюд, он с улыбкой прислушивался к долетавшим из гостиной голосам.

В гостиной веселье продолжалось. Наступил тот час вечеринки, когда собравшиеся, разбившись на пары или небольшие компании, располагаются кто у камина, кто за низкими столиками, кто на широких мягких диванах.

Тереза сидела в кресле, у ног ее уселся Дон. Возле них. на низком инкрустированном столике стояли пивные бокалы.

Румянец на щеках Терезы свидетельствовал, что бокалы те были не первые.

— Почему ты так уверен? — Она смотрела на Дона вызывающе, но было ясно, что сам предмет спора не имеет для нее значения. Ей нравилось поддразнивать своего поклонника, она получала удовольствие от самой беседы, как бы глядя со стороны, любовалась им и собою.

Они действительно были красивой парой. Тереза — высокая, гибкая, с рассыпавшимися по плечам блестящими светлыми волосами, с длинными стройными ногами, которые совсем не прикрывала кожаная мини-юбка. И Дон — черноволосый красавец, с загорелым лицом и ослепительной белозубой улыбкой. Он тоже был очень высок, этот лучший центровой университетской баскетбольной команды. И хотя он примостился у ног своей подруги, его голова достигала ее плеч.

С восхищением Дон смотрел на Тер, на ее волевое, как у отца, лицо с квадратным подбородком, с морщинкой над переносицей, с капризным тонкогубым ртом. Такое лицо могло бы отпугнуть своей твердостью. Но все скрашивали глаза. Где-то в самой глубине их притаилась доброта. И еще улыбка — сверкающая, веселая. А улыбалась она часто.

— Ну так почему ты так уверен? — повторила Тер свой вопрос.

— Да потому, что мы сильней, — лениво возразил Дон: ему не хотелось спорить.

— Это ты решил?

— Почему я? Это общеизвестно.

— Хвастун! — Тер щелкнула его в лоб. — «Общеизвестно»! Вот обставят вас, как детишек.

— Не обставят. — Дон взял ее руку и приложил к своей щеке.

— Обставят! — Она отняла руку. — Хочешь пари?

— Хочу, — неожиданно оживился Дон, — проигравший платит поцелуй.

— Великолепно! — расхохоталась Тер. — В любом случае ты в выигрыше.

— Почему я? Может быть, ты?

— Нахал! — Она опять щелкнула его в лоб. И вдруг нахмурилась. — Слушай, Дон, ты последнее время не приглядывался к Риву?

— Нет, а что? — Дон был озадачен.

— Тебе не кажется, что он какой-то другой. Словно скрывает что-то. Да и внешне, посмотри на него: какой-то серый, под глазами синяки. Можно подумать, что ночи напролет не спит.

— Вполне возможно. — Дон подмигнул. — Надо присмотреться к Лилиан, нет ли тех же симптомов…

— Да перестань! Я не шучу. Надо поговорить с ним. Он ведь не хотел приходить сегодня, еле уговорила. Вялый какой-то.

— Тебе в Армии спасения трудиться, — проворчал Дон. — Твоя специальность — душеспасительные беседы. Ну, может, занимался вчера поздно. Или влюбился. Кстати, ведь Лилиан ему действительно нравится. А она никак. Вот лучше б ты с ней поговорила.

— И поговорю!.. — Тер порывисто встала. — Сейчас пойду, велю приласкать его. Нечего…

— Лучше б ты сама кое-кого приласкала… — невесело пошутил Дон.

— Приласкаю, приласкаю, не плачь. У тебя завтра ответственная игра. Всякие эмоции вредны.

Она взъерошила ему волосы и решительным шагом направилась к Лилиан, беседовавшей с непрерывно краснеющим юношей в очках. Это был Рог. Дои с сожалением посмотрел вслед удаляющейся Тер, поднялся в свою очередь и направился к стойке домашнего бара. Он был спортсмен, соблюдал режим и крепкие алкогольные напитки не любил. Но любил пиво и под разными предлогами осушал за вечер пару бутылок — в пиве-де ферменты, способствующие развитию всяких полезных для баскетболиста качеств. Налив стакан, он огляделся. Взгляд его упал на Чина, «цветного». У него было какое-то длинное, трудно произносимое имя, из которого все запоминали только частицу «Чин». Так его и звали… Он сидел, как всегда, неподвижно и молча (он мог сидеть так часами, это всех устраивало). Огонь камина придавал его словно вылитому из меди лицу странный красный цвет, эдакий медный бог. Горбатый нос, тонкие губы, черные, тяжелые волосы — все в нем было экзотичным. И не по этой ли причине был вхож он в дом Терезы? А может, и нет. Это до университета пропасть разделяла тех, чьи родители зарабатывали в месяц двести монет, от тех, кто зарабатывал тысячу, а тех, кто зарабатывал тысячу, от тех, кто зарабатывал миллион. И поело университета будущий дипломированный инженер и, в силу семейных связей, президент компании прошел бы мимо бывшего однокашника, тоже дипломированного инженера, но всего лишь начальника цеха. В университете же (хотя попадают сюда по разным причинам) все они студенты, тут грани на время стираются, не совсем, конечно, но все же.

Вот этот Чин, например, — курьезный парень. Он из края, где есть нефть. Как раз на территории, где он жил со своими сородичами, эту нефть нашли. И тут же наехала куча разных хитрых, ловких джентльменов, которые насовали бумаг, набрали подписей и прикарманили себе эту самую нефть. Адвокаты, которых Чин и его сородичи нанимали, едва получив гонорар, тут же предавали и обманывали своих клиентов. И тогда на Большом совете решили собрать деньги и на общий счет послать своего соплеменника в университет учиться на юриста. Пусть вернется и поведет все дела — узд он-то не обманет. Разумеется, внешность медного бога не облегчила Чину поступление в университет. Но его все же приняли. И вот теперь он здесь, учится на юриста. И бывает у Тер на вечеринках. Сидит и молчит. «Если ты, когда станешь адвокатом, будешь такой же болтливый, — смеется Дон, — то считай, что все процессы проиграешь». — «Там я буду говорить», — произносит Чин и опять умолкает на весь вечер. Курьезный парень!

У камина, устремив пустой взгляд на пляшущие языки пламени, развалился в кресле и Рив. Его непомерно длинные ноги чуть не касались огня, руки свисали до пола. Тереза, видимо, прочно включилась в беседу Рога и Лилиан, и Дон, постояв некоторое время в нерешительности, сам направился к Риву. Рив, как и Дон, не миллионер, как и Дон, — хороший баскетболист. В университет он поступил только для того, чтобы сделать баскетбольную карьеру. А там — хоп! — в профессионалы.

Как обычно, скрестив ноги по-турецки, Дон сел на пол. Он немного стеснялся своего роста и всегда старался сесть на пол или улечься грудью на стол — словом, оказаться пониже.

Минут пять они сидели молча, загипнотизированные оранжево-лиловой пляской огненных языков. Из соседней комнаты, где танцевали, долетали приглушенные звуки мексиканской румбы, верхний свет не горел, и в комнате царила полутьма.

— Ты чего? — спросил наконец Дон и поднял глаза на Рива.

Но тот молчал.

— Ты чего, я спрашиваю? — повторил Дон. Рив пожал плечами:

— Ничего…

— Как ничего? Сидишь как на похоронах. Тер и то заметила, собирается спасать тебя. Рив забеспокоился:

— Как спасать? Нечего меня спасать, я не тону. Чего вы привязались? Просто голова болит последнее время.

— С чего бы? — Дон иронически улыбнулся, — У меня вот с моей Тер действительно должна бы голова болеть. Характер у нее…

— Что, плохой? — вяло поинтересовался Рив. — Не заметил.

— Да нет, не плохой, но, как бы сказать, неожиданный. Понимаешь?

— Нет, — вздохнул Рив.

— А что ты понимаешь? — заметил Дон без особой убежденности, просто чтоб последнее слово осталось за ним.

Наступило молчание.

Из соседней комнаты доносились отголоски спора. В тот день весь университет взволновала сенсационная весть: застрелился Стен, один из самых тихих, добрых и честных ребят. Он вообще считался феноменом. Дело в том, что отцу Стена принадлежала добрая половина городских магазинов стрелкового оружия. Там можно было купить винтовки, автоматы, пистолеты, револьверы, даже пулеметы, даже противотанковые мины, уж не говоря о таких мелочах, как рогатки фабричного производства, ножи, кастеты, штыки и т. д.

Однажды отец Стена продал какому-то чадолюбивому папаше небольшой танк, который тот подарил своему восьмилетнему сыну на день рождения.

Отец Стена был одним из руководителей всемогущей в стране Национальной стрелковой ассоциации, член попечительского совета университета, президент городского общества покровительства животным и вице-президент городского общества охотников (в чем не усматривал никакого противоречия!). Это был веселый, симпатичный, добрый человек, что не мешало ему зарабатывать миллионы.

С сыном они жили мирно, в согласии, пока Стен не задумал стать врачом и с этой целью поступил на медицинский факультет университета.

Сначала все шло гладко. Но однажды, когда Стен дежурил, как и другие студенты-практиканты, в городской больнице, туда привезли раненых. Это были молодые ребята, студенты другого университета и рабочие. Они устроили демонстрацию против войны, расклеивали листовки. Из-за угла выскочили на машинах какие-то люди в шлемах, со свастикой на рукаве и открыли стрельбу. Десять человек раненых привезли тогда в больницу.

Тех поймали, судили (отпустив потом домой под залог). Выяснилось, что у них хорошо вооруженные отряды, что это некая организация, за городом они тайно проходят поенное обучение и т. д. А главное, что оружием снабжает их отец Стена.

Тогда-то и произошло первое столкновение отца с сыном. Стен сам об этом рассказывал. Стен утверждал, что и отец виноват, поскольку стреляли из его оружия, а тот, огорченный и обиженный, пытался втолковать сыну, что он ни при чем. Он же бизнесмен, его дело торговать, а что потом будет с товаром, его не касается. Кто мешал этим демонстрантам тоже купить у него пистолеты? Ради бога, он бы и им продал. Есть спрос — есть предложение, а его дело — торговать.

Но Стен не соглашался. Ссоры углублялись. Он переехал от отца. Подружился со своими бывшими пациентами, стал участвовать в сборищах, демонстрациях. Незадолго до рокового дня студенты подрались с полицией, арестовавшей нескольких демонстрантов. Полицейские открыли огонь, и двое студентов, в том числе ближайший друг Стена, были убиты. Выяснилось, что оружие полиции поставляет все тот же отец Стена.

А через несколько дней, узнав об этом, Стен застрелился. В оставленной записке он просил пистолет, с помощью которого совершил самоубийство, передать отцу «на долгую память».

Это событие и обсуждалось в начале вечера у Тер. Причем каждый высказал свое мнение.

«Его дело», — заметил Луиджи; «Кошмар», — сказала Зена; «Дурак», — констатировал Рив; «Я б такого собственными руками задушила», — заявила скорая на решения Тер. Чин, как всегда, промолчал, только в черных глазах его промелькнул странный огонек то ли удовлетворения, то ли насмешки. А Дон пожал плечами: «А мы что могли сделать?»

Вот об этом еще кто-то продолжал лениво спорить в соседней комнате. Наконец оттуда с шумом появились танцевавшие там Луиджи и Зена. Зена явно не рассчитала своих сил в борьбе с виски. Она была единственной в компании, кто позволял себе выпить стаканчик-другой. Иногда третий. А порой четвертый. И вот тогда она становилась такой, как сейчас.

Зена была очень эффектна: густые черные волосы падали на обнаженные плечи, глаза сверкали, она громко смеялась, запрокинув голову. Ее поддерживал за талию Луиджи.

— Вы чего тут в темноте сидите, а? Ая-яй, знаю я вас! — Зена погрозила тонким пальцем. — Оставишь на минутку, вы тут такое натворите…

— Да ты, никак, пьяная? Ну-ка, пройдись к той стене. Давай, давай! — Тер укоризненно смотрела на подругу.

— Пожалуйста. — Зена танцующей походкой стала пересекать комнату. И вдруг слегка покачнулась. — Ой!

— Ну вот, напилась как свинья, — констатировала Тер. — А ты куда смотрел? — набросилась она на Луиджи. Тот пожал плечами:

— Ты же знаешь, что я никому не навязываю своей воли. Хочет пить, пусть пьет. Это ее дело. Ты не хочешь пить — не пей, это твое дело…

— Великолепно! А Дон пусть убивает — это его дело, а Рив пусть грабит — это его дело! Тебе все равно…

Дон усмехнулся и посмотрел на Рива. И испугался. Лицо Рива было бледно-серое, губы дрожали.

— Да что с тобой? — Дон поднялся и потряс друга за плечо. — На тебе лица нет. Может, приляжешь?

— Да нет, ничего, голова… Голова проклятая болит. Домой пойду. Домой…

Подбежала Тер, подошла Лилиан. Все наперебой советовали: компресс, сон, пилюли фирмы «Здоровье», свежий воздух…

Рив выбрал последнее и, торопливо попрощавшись, покинул компанию.

— Ну, — сказала Тер, — что я говорила? С ним что-то творится. В конце концов он твой друг, — повернулась она к Дону, — мог бы проявить сочувствие, поинтересоваться…

— Хорошо. — Дон сам был обеспокоен. — Завтра игра. Не до того. Посмотрим, кстати, как он будет играть. Если не придет в себя, то, чего доброго, на результатах отразится. Во всяком случае послезавтра берусь за него, выясню, в чем дело. Коли болен — к врачу, коли влюблен в Лилиан — в церковь вместе с ней…

Но шутки никто не поддержал.

Расселись вокруг камина. Появилась госпожа Лонг, маленькая, сухонькая женщина. Она была на пять лет старше мужа, и женился он на ней из-за денег. Деньги те давно сыграли свою роль, давно уже господин Лонг сам заработал капиталы. К жене он относился ласково, но пренебрежительно, она оказалась чем-то вроде экономки в его доме. У него была своя и личная, и деловая, и светская жизнь. В редких случаях, когда он устраивал приемы, хозяйку дома изображала Тереза, а ее мать даже не выходила к гостям.

Она, словно мышка, шныряла по комнатам, следя за уборкой, стиркой, ремонтом, содержанием сада, приготовлением обедов и ужинов. Остальное время сидела у себя и смотрела телевизор. С мужем они не виделись иной раз по нескольку дней.

Телевидение был тот мир, в котором жила госпожа Лонг. Это был крайне удобный и приятный мир, потому что все неприятное, страшное, тяжелое изгонялось из него простым нажатием кнопки.

Веселые праздники, открытие новых церквей и магазинов, цветочные распродажи, рождественские постановки, фияьмы с веселым концом — ^ все это госпожа Лонг могла смотреть часами. А вот налеты авиации, полыхающие напалмом поля, разгон демонстраций, боевики с убийствами и драками, всякие там выступления министров с мрачными прогнозами — это она выключала. Правда, на Целый вечер радостей не хватало. Но, зная любимое развлечение своей супруги, господин Лонг установил для нее домашний видеомагнитофон, и она могла вновь и вновь прокручивать особенно понравившиеся ей передачи (вот и сегодня она три раза с удовольствием посмотрела, как отец Стена месяц тому назад открывал новый городской аквариум, построенный на его деньги).

Когда у дочери собиралась молодежь, госпожа Лонг, оторвавшись от волшебного экрана, робко заходила в комнату с каким-нибудь пуншем, печеньем или пирогом собственного приготовления.

Ее равнодушно благодарили, одаривали комплиментами и переставали замечать. Она исчезала так же незаметно, как появлялась.

Вот и сейчас она неслышно я ловко обнесла всех чаем и какими-то бисквитными пирожными, испеченными ею, пока все танцевали.

— О, спасибо, госпожа Лонг, как вкусно, — промямлил Луиджи, самый воспитанный.

— Ты всегда нас балуешь, мама, — выполнила свой дочерний долг Тер.

— Ешьте, ешьте… — прошептала госпожа Лонг и испарилась.

Разговор перешел на предстоящий баскетбольный матч. Это был ответственный поединок. Университет, в котором все они учились, славился одной из сильнейших в городе баскетбольных команд, носившей название «Рыси». Их основным соперником в студенческом первенстве считались «Бобры».

Именно этим двум командам предстояло встретиться в финале, который разыгрывался на следующий день в спортивном зале «Зеленый сад».

Встреча приобретала особое значение, потому что на пей присутствовал олимпийский тренер, и ожидалось, что он отберет нескольких кандидатов в национальную сборную.

Что одним из этих кандидатов будет он, Дон не сомневался. Он действительно был баскетболист высшего класса. И то обстоятельство, что рост его не вполне соответствовал нынешним требованиям — всего сто девяносто сантиметров, не мешало ему. Поразительная прыгучесть, молниеносная реакция, умение забрасывать мяч с дальних дистанций, мгновенно прорываться в любую щель, обнаруженную в защите соперника, делало его самым результативным игроком команды, любимцем товарищей и тренера, кумиром болельщиков. Он был капитаном команды и центровым.

Было еще одно важное обстоятельство. Стипендия, которую он неофициально получал от университета как спортсмен, была его единственным источником существования. Дон не строил иллюзий. Прекрасно понимал, что его успехи в учении, отмечаемые всеми профессорами, никакой роли не играют. За это стипендии не дают. Да и по окончании университета хорошую работу он найдет, уж конечно, не из-за своих университетских оценок. Просто многие предприятия с удовольствием возьмут на службу игрока национальной сборной (если вообще придется идти служить — скорее всего, он будет числиться на какой-нибудь неведомой ему самому должности, как все другие крупные спортсмены, но как раз этого ему бы не хотелось).

Так или иначе, а завтрашний матч необходимо выиграть. Вот об этом и шел разговор.

— Так почему ты так уверен в победе? — в сотый раз спрашивала Тер.

— Во-первых, — терпеливо разъяснял Дон, — я должен быть в ней уверен, иначе грош мне цена как капитану. Во-вторых, мы сильней, у нас есть пара сверхсекретных тактических комбинаций. «Бобры» о них и представления не имеют, хотя на каждую тренировку засылают к нам шпионов. Мы их всех знаем — уборщик, монтер, который вечно проверяет счетчик, еще есть… И в-третьих, мы о них знаем все из первых рук.

— Это как так? — оживился Луиджи.

— А так. Только между нами. Их номер шестой, ну, вы знаете, рыжий такой, у нашего тренера на крючке.

— Да ну! Расскажи!

— Не важно. — Дон и так жалел, что сказал лишнее. — Важно, что на крючке. Словом, подыгрывать нам не станет, но что происходит у них в команде, сообщает.

— Все-таки это свинство, — неодобрительно произнесла Тер. — Самое настоящее предательство.

— Да? — взвился Дон. — Предательство? А то, что они нашего восьмого пытались шантажировать — рассказать его девушке, что он с другой целовался, не свинство? Нет?

— Пусть не целуется! — отрезала Тер.

— Хорошо. А то, что они отца нашей бывшей девятки в свой университет лифтером устроили с жалованием декана? Притом, что у них, сами знаете, все здания двухэтажные. И что же, сманили девятку, теперь против нас играет!

— А еще любительский спорт называется! — презрительно фыркнула Зена.

— При чем тут «любительский спорт», — пожал плечами Дон. — Жить-то надо. Ты знаешь, что в наше время пловцы в день полтора десятка километров на тренировках отмахивают, гимнасты по восемь часов работают, а уж про нас, баскетболистов, футболистов, хоккеистов, и говорить нечего. Чем же тогда, как не спортом, зарабатывать? Государство-то ничего даром не дает — ни залов, ни тренеров, ничего…

— Ну ладно, — вмешался далекий от стадионов и спортзалов Рог, — зарабатывайте себе на здоровье, но зачем же жульничеством заниматься, всякими там сманиваниями, шантажом?..

Дон посмотрел на него, поджав губы. Он начинал сердиться.

— Ты что, не знаешь, что такое конкуренция? Так спроси у своего отца, он небось не одного конкурента съел, пока…

— При чем здесь мой отец? — запротестовал Рог.

— А при том, что в спорте еще важнее соперника съесть. Не победишь его, вылетай. Вылетел, спускайся в нижнюю лигу. Спустился, черта с два будут за матчи с твоим участием столько, сколько сейчас, отваливать. А раз так, то университету и клубу на тебя наплевать. Иди на все четыре стороны — зарабатывай. Только кто возьмет игрока из проигравшей команды, кому такой нужен? Так что выигрывать надо любой ценой. Мало, что ли, случаев, когда убивают ребят, похищают, отравляют… Конечно, это уж слишком, но по мелочам нечего стесняться. Наш спорт стоял на том и будет стоять!

Он замолчал. Наступила неловкая тишина.

— Но лучше, конечно, побеждать честно, — попыталась спасти положение Тер.

— Да нет, я ничего не говорю. — Дон опять жалел, что наговорил лишнего (вот язык!). — Это уж так, крайности. Мы же все время честно выигрываем. И завтра так будет. Просто у каждой команды есть разные тактические секреты, и противники стараются их разнюхать.

— Ну конечно. — Луиджи тоже влил свою долю бальзама. — Это как в коммерции, как в производстве, как всюду. Каждое предприятие хранит свои тайны, а конкурент стремится их узнать. Нормально.

— Ну хорошо, — поинтересовалась Лилиан, — если вы выиграете и станете университетскими чемпионами города, это будет здорово?

— Не то слово! — махнул рукой Дон. — Замечательно будет! Особенно для меня. Стопроцентная гарантия, что попаду тогда в сборную, а значит, на первенство мира, на Олимпийские игры… Смогу перейти в…

Он замолчал.

— Куда перейти? — подозрительно спросила Тер.

— В другой клуб или там…

— Не ври! Ты хотел сказать — в профессионалы! Не стыдно? Инженер с высшим образованием играет за какую-нибудь команду «Краснозадые павианы»?

— Перестань, Тер! Ты пойми! У нас ведь каждого учат определенному делу. Чем дальше, тем мы все больше становимся великими специалистами, но в одной-единственной специальности. А когда выходим в люди, выясняется, что специалистов-то много, а мест для них мало. Мы вроде как винтики на конвейере: делают их кучу про запас, а потом оказывается, что некуда ввинчивать. Это пока мы тут в университете дурака валяем, все в порядке, а как выйдем…

— Что — когда выйдем? — перебила Тер. — Выйдем и все пойдем посуду мыть, мест для нас не найдется? Да?

— Да не все, — вяло усмехнулся Дон, — не все. Вот Рога отец в свой банк пристроит, Луиджи будет опять же у отца макаронами командовать, Зену уж как-нибудь ее отец замуж выдаст тоже не за нищего…

— На что ты намекаешь? — вспыхнула Тер.

— Ни на что…

— Нет, намекаешь!

— Да что тут намекать! — возмутился вдруг Дон. — Ты что? Ты знаешь, сколько получает инженер? А сколько безработных инженеров ходит? Знаешь? Или работающих официантами, мойщиками, кем хочешь! Да если я в баскетболе звезда первой величины, я за год заработаю столько, сколько инженер за десять не получит! Вот!

— А потом? — Тер встала, глаза ее горели, что бывало не часто, губы превратились в нитку.

— Что потом? — Дон как-то обмяк. — Кто думает о «потом»? У многих ли есть «потом», если нет «сейчас»! Поиграю, накоплю денег, стану богатым. И уж тогда выдам свою дочь только за богача. — Он усмехнулся.

— Дурак! Боже, как я тебя презираю иногда! Вот дурак! — Тер стояла раскрасневшаяся, сжимая кулаки.

— Извини, — пробормотал Дон, — я не то сказал, извини…

Остальные отошли, чтоб не мешать, кто к бару, кто к окну.

— Извини, — приблизившись к Тер, шептал Дон, — это все завтрашняя игра, нервничаю, не сердись…

— Я не сержусь, — зашептала она в ответ, — но это называется удар ниже пояса. При чем здесь папа? Думаешь, меня, как Зену, можно замуж выдать за мешок с деньгами? Ты ведь знаешь, для меня главное не деньги. Иначе…

— Что «иначе»? — Теперь Дон не шептал, а шипел. — Иначе ты бы со мной дела не имела? Да? Я ведь кто? Нищий, баскетболист, студентишка! У меня нет отца — президента банка…

— Погоди…

— Нет, ты погоди! Нет отца — макаронного фабриканта! У меня есть только эти руки и эта голова…

Тер схватила Дона за плечи, приблизила к нему лицо:

— Перестань! Ты знаешь, что ты для меня! Мне никто другой не нужен. Перестань. Может быть, я неудачно выразилась, тогда прости. Слышишь!

Роли переменились. Теперь примирения искала она, Обычное дело. Обычная ссора влюбленных.

Почувствовав, что примирение состоялось, остальные снова приблизились. Разговор опять стал общим. И тут неожиданно Лилиан спросила:

— Скажи, Дон, а Рив считается у вас хорошим игроком?

— Да, а что? — нахмурился Дон.

— Он какой-то странный, это все заметили. Он вас не подведет?

Дон помолчал.

— Честно говоря, я сам задумывался над этим. В такой игре, как завтрашняя, все имеет значение. А уж настроение особенно. Может, это так у него, к завтрашнему дню пройдет. Ты-то не обидела его?

— Брось, пожалуйста. При чем тут я? — Лилиан забарабанила руками по столу. — А вот тебе бы не мешало прямо сегодня к нему зайти, выяснить, что к чему.

— Может быть, — неуверенно проговорил Дон и посмотрел на Тер. — Действительно, может, стоит зайти. Живет он далеко…

— Я подвезу тебя. — Забыв об остальных гостях, Тер стала собираться.

Впрочем, никто не обиделся. Допивали чай, пиво, докуривали сигареты, надевали пальто. На дворе стояла ранняя осень, часто лили мелкие дожди, дул промозглый ветер.

У подъезда разбрелись по машинам.

Первым, взревев форсированным мотором, укатил на своей гоночной двухместной «феррари» Луиджи. С ним уехала Зена. Лилиан, помахав рукой, удалилась в добротном, по не очень новом «форде». Потом уехал Рог в какой-то роскошной, сверкающей машине.

Чип вышел один и быстро зашагал своей бесшумной, мягкой походкой. У него не было машины, никто не предложил его подвезти, да он и чувствовал себя лучше в одиночестве. Когда ты один, не приходится ждать опасности, никто не обманет, никто не подстережет. Разве только звери в его родных краях. Но зверей он не боялся. Он боялся людей…

Проводив всех, Тер села за руль открытого кремового «бьюлка», подождала, пока Дон сядет рядом, и медленно покатила под горку к воротам.

Из-за занавески своей комнаты на молодых людей умиленно смотрела госпожа Лонг; из окна кабинета, озабоченно хмурясь, — господин Лонг…

А кремовый «бьюик», покинув район дорогих вилл и густых садов, несся по вечерним улицам огромного города.

Воздух свистел, обтекая ветровое стекло. Мелькали огни еще небогатых на окраинных улицах реклам, мигали цветные лампочки на фасадах кинотеатров, таинственным розовым светом мерцали входы в ночные бары.

Громады домов с редкими освещенными окнами начали наступать на машину, когда она приблизилась к центру. Но в центр въезжать не пришлось. Проскочив туннелями, выехали на другую окраину и вскоре остановились у кирпичного пятиэтажного дома с изборожденным пожарными лестницами фасадом. Здесь жил Рив.

Тер остановила машину у высокого тусклого фонаря, каких не так уж много насчитывалось на этой мрачной, пустынной улице. Дону не хотелось оставлять ее одну в открытой машине, и он пообещал сразу же вернуться, прихватив Рива. Потом поедут куда-нибудь потанцевать, выпить пива, куда-нибудь, где есть свет, музыка, смех.

— Я быстро, — сказал Дон и исчез в темном грязноватом подъезде.

Его не было минут пять. Вернулся он задумчивый и растерянный. Неторопливо подошел к машине, сел, лишь со второго раза захлопнул дверцу.

— Ну? — нетерпеливо спросила Тер.

— Ничего не понимаю… — Дон пожал плечами.

— Так в чем дело? Говори же!

— Его отец сказал, что он уже третью ночь не приходит домой. Только звонит, чтоб не беспокоились…

Глава III

«БОБРЫ» И «РЫСИ»



Спортивный зал «Зеленый сад» представлял собой огромное, не очень чистое помещение, похожее на сарай. Около шести тысяч зрителей могли разместиться, потеснясь, на обшарпанных, порезанных, пятнистых от грязи трибунах. Некрашеные железные балки под крышей, цементный пол, закопченные окна не делали зал уютней. Только натертая до блеска баскетбольная площадка ярко желтела в этом сером, неприветливом окружении. Она казалась песочным пирожным, забытым на столе, накрытом несвежей клеенкой.

К потолку тянулись клубы сизого табачного дыма. Гулким эхом отдавались под сводами крики продавцов пива, мороженого, орехов, газет. Из репродукторов неслись хриплые, неразличимые рекламные призывы.

Пахло пивом, табаком, пылью, пустотой большого помещения. Трибуны были заполнены на три четверти. Болельщики «Рысей» разместились с одной стороны, болельщики «Бобров» — с другой. И те и другие пришли, вооружившись флагами, транспарантами, трещотками, барабанами, трубами. Многие были одеты в форменные одежды клуба, с цилиндрами на головах. Кое-кто надел картонные маски, изображавшие рысьи или бобровые морды.

В ожидании начала по площадке маршировал смешанный университетский оркестр: девушки в коротких штанишках, высоких белых сапогах, с киверами на головах. Девушки без конца маршировали, ритмично поднимая голые ноги, сдваивая ряды, расходясь и сходясь, перестраиваясь в колонны по три, по четыре, в развернутые шеренги. Впереди шествовала румяная красавица с жезлом, которым отбивала такт.

На трудившийся в поте лица оркестр никто не обращал внимания. Народ был занят разговорами, щелканьем орехов, опустошением пивных банок, спорами, криками, налаживанием прихваченного болелыцицкого снаряжения.

Так продолжалось около часа. Потом оркестр ушел, сопровождаемый жидкими хлопками. Вдруг на площадку выбежали человек десять ребят и девчат — босых, с длинными непричесанными волосами, разметавшимися по плечам. Они были одеты в белые (и порядком грязные) рубахи до пят и держали в руках плакаты: «Поклоняйтесь Сатане», «1 Только Сатана спасет вас», «Сатана не допустит гибели». Побегав вокруг площадки под равнодушными взглядами публики, поклонники сатаны спокойно вернулись на трибуны и приготовились болеть за свою команду.

Наконец на площадку выбежали для разминки игроки.

Казалось, в зале произошел горный обвал — взвыли трубы, заверещали трещотки, со всех сторон понеслись неистовые крики.

«Рыси» в черных трусах и майках и «Бобры» во всем желтом разошлись к своим щитам и начали лениво разминаться. Когда игроки и судьи заняли места, на какое-то мгновение в зале повисла мертвая тишина, потом раздался свисток — и игра началась.

С этого момента и до конца игры, включая минутные перерывы, на трибунах не стихал шум. Он гудел ровным гулом, взрывался неистовым грохотом, когда та или иная команда выигрывала очки, немного стихал в момент штрафных и вновь нарастал. На фоне незамиравших трещоток выли трубы, заливались свистки, били барабаны, топали каблуки. Сквозь эту какофонию прорывались отдельные и хоровые вопли, скандированные подбадривания, даже куплеты университетских гимнов. Над головами взлетали каскетки, пиджаки, надувные подушечки для сиденья, просто скомканная бумага, пустые пивные банки…

Но игроки не обращали на это внимания, они привыкли.

Сначала вперед вырвались «Рыси». Дон выиграл подряд шесть очков. Потом еще два. Счет стал 8: 0. Однако, оправившись от первого натиска противника, «Бобры» перешли в контратаку. Постепенно счет сравнялся, даже стал 12: 10 в пользу «Бобров». Получив два персональных замечания, Дон временно покинул площадку — тренер берег своего лучшего игрока.

Прошло уже двенадцать минут. Черные и желтые молнии без устали метались по площадке…

Тер, Зена, Лилиан и Луиджи сидели в середине двадцатого ряда. Девушки были перепоясаны черно-белыми шарфами — цвета «Рысей». На голове Луиджи красовался цилиндр с оскаленной мордой хищника, намалеванной золотой краской.

У всех были трещотки, которые они немилосердно крутили, пока не уставала рука.

Почти не разговаривали. Лишь изредка обменивались репликами, вопя истошными голосами в ухо соседу. Услышать что-нибудь в чудовищном грохоте, стоявшем в зале, было почти невозможно.

К перерыву «Рыси» снова вели 38: 32.

Отдых. Отдых и у трибун. Разгоряченные, охрипшие болельщики набросились на пиво, мороженое, воду. Вытирали вспотевшие шеи, обменивались впечатлениями, отчаянно спорили. Каждый видел ошибки игроков, каждый сыграл бы иначе.

Сходились в одном: судьи безбожно подсуживали соперникам. Тут мнение было единым: все судьи — жулики, наверняка подкуплены!

Перерыв кончился. Игра продолжалась. Сумев добиться незначительного преимущества, «Бобры» ушли в защиту. Это было ошибкой. «Рыси» усилили натиск, они наступали по всему фронту.

Раза три Дон бросал мяч чуть не с середины площадки и каждый раз удачно. Большой необходимости в этом не было, но он ни на минуту не забывал о худом, костлявом человеке, равнодушно посматривавшем на площадку. Он единственный из всех присутствующих в зале не кричал, не хлопал и не свистел. Лениво жуя резинку, иногда даже зевая, он следил за игрой. Но Дон знал, что ни одна мелочь, ни одно движение игроков не ускользает от взгляда этого человека. И ни одна ошибка. Это был тренер национальной сборной, и его мнение было для Дона важней, чем остальных пяти тысяч зрителей. Вот ради него он и старался показать себя. Пусть знает, что с дальней дистанции Дон тоже никогда не промахивается. Был в зале и еще один человек, который никак не выражал своих чувств. Полный, элегантный, моложавый, в очках, он молча следил за игрой, изредка записывая что-то в маленький блокнот. Он сидел на лучших местах, в окружении спортивного вида мужчин, то и дело наклонявшихся к нему и что-то шептавших на ухо.

Это был Доначио — владелец крупнейших и сильнейших профессиональных баскетбольных и бейсбольных «конюшен». Их у него было не менее дюжины, они все время колесили по стране и по свету, принося своему владельцу огромные барыши. Чтобы управлять ими, требовалось немалое искусство — надо было не только находить и сманивать или покупать игроков, надо было организовывать турне, заключать пари. точно знать, когда его ребята, кому и с каким счетом должны были проиграть, а когда выиграть, и все это организовать, кому дать взятку, с кого взять, а кого и отправить с помощью нанятых детективов в больницу… И еще не попадаться при этом.

Господин Доначио принадлежал к сливкам городского общества, дружил с Лонгом — отцом Тер — и даже собирался выставить свою кандидатуру в городские советники.

А сейчас, окруженный консультантами, он внимательно наблюдал за игрой и уже занес в свой блокнотик против фамилии Дона такую сумму для контракта, какой Дон не заработал бы не то что в должности инженера, а даже на посту директора фабрики. Но это в будущем, когда Дон кончит университет. Кончит… и убедится, что деваться все равно некуда, что длинных рук Доначио ему все равно не миновать.

…Наконец «Рыси» не только вышли вперед, но и стали удаляться семимильными шагами. В игре наступил перелом. Психологически «Бобры» уже проиграли. Но болельщики их от того не стали тише. Наоборот, они вопили с еще большим подъемом, пытаясь вдохнуть в свою команду новые силы, как пытаются надуть проколотую камеру, не зная, что есть прокол и попытки обречены на неудачу.

Разумеется, болельщики «Рысей» ответили на это новым взрывом энтузиазма, дабы поддержать победный натиск своих любимцев.

На трибунах творилось что-то невероятное, казалось, потолок не выдержит и обрушится вместе со своими железными балками.

В этом хаосе и шуме остался почти незамеченным инцидент, происшедший на площадке. Неожиданно один из защитников «Рысей» без всякой видимой причины упал и начал корчиться в судорогах. На губах его выступила пена. Судьи на мгновение остановили игру, дали штрафной в сторону «Бобров», решив, что кто-то из них ловко и незаметно ударил под ложечку злополучного защитника.

Упавшего вынесли. Подняв, над головой руку и потряхивая пятерней, на его место выбежал запасной, и игра продолжалась в том же темпе.

Только Лилиан, толкая Тер в бок, тревожно спрашивала:

— Тер, Тер! Ты видела? Что это с Ривом? Что они с ним сделали?

— Ничего, — отмахнулась Тер. — Баскетбол ведь не шахматы. Ну, толкнули — очухается. Смотри! Смотри! Ох Дон, ох молодчага! А? Как прошел, нет, как прошел!

— А ведь ты права, — Луиджи наклонился к Лилиан и кричал ей в самое ухо, — там что-то случилось! Я точно видел, никто его не толкал, он сам упал.

— Да? — Лилиан сидела бледная, расстроенная. — Мне тоже так показалось. Просто я думала, что ошиблась…

— Ты не ошиблась, — покачал головой Луиджи, — он упал сам. Надо бы выяснить.

— Я пойду! — Лилиан вскочила.

— Тебя не пустят в раздевалку, пойду я.

Луиджи уже собрался уходить, но в этот момент прозвучал финальный свисток, грохот на трибунах еще усилился (если это вообще было возможно), и игроки покинули площадку.

Победили «Рыси».

Огорченные болельщики «Бобров» понуря голову покидали зал. Болельщики «Рысей», наоборот, распевали свой университетский гимн, хором восхваляли любимых игроков и прежде всего Дона, вопили, пританцовывали, ликовали. Но особенно ликовал Дон. Когда, возбужденный, восторженный, еще пышущий жаром, он вернулся в пахнущую потом, паром и сыростью раздевалку и, сбросив мокрые — хоть выжимай — трусы и майку, уже собирался идти в душ, в комнату спокойно и уверенно, словно к себе домой, вошел худой, костлявый человек. Сразу отыскав глазами Дона, он приблизился к нему и, не переставая жевать резинку, негромко сказал:

— Очухаешься, позвони, вот телефон. Будем работать, — и так же неторопливо вышел из помещения.

А Дон, совершенно голый, с бумажкой в руке и счастливой улыбкой на губах, застыл посреди комнаты под направленными на него со всех сторон восхищенными и завистливыми взглядами товарищей.

Еще недавно это был их коллега, пусть лучший, но такой же игрок «Рысей», как они. Теперь же в раздевалке возвышался олимпиец, член сборной команды страны, перед которым открывались такие необозримые спортивные дали, что и у более крепких и опытных могла закружиться голова. Придя в себя, бросились поздравлять Дона.

Пришел тренер, он уже знал, в чем дело, и был доволен: и ему реклама — вырастил олимпийца. Шумели, смеялись, выпили на радостях пива, приняли душ, переоделись, обсудили все аспекты проблемы и только тогда вспомнили о Риве.

— А где Рив? — всполошился наконец Дон. — Что с ним? Куда он делся? Тренер помрачнел.

— Подонок ваш Рив, чуть всю команду не подвел. Допинг принимал!

Все закричали, зашумели, посыпались вопросы.

Вспомнили недавний процесс, когда игрок «Мустангов» возбудил дело против своего клуба, требуя огромную сумму компенсации за потерянное здоровье — его заставили принимать в виде допинга различные наркотики. Вспомнили двенадцатилетних пловцов, которым тренеры тоже впрыскивали допинг. Вспомнили хоккеиста Бобби Бона, сумевшего с переломом стопы доиграть матч, после того как тренер буквально напичкал его наркотиками. Вспоминали многое другое. Наконец вернулись к случаю с Ривом.

Выяснилось следующее. Когда Рива принесли в медпункт, туда явился представитель команды «Бобров» и потребовал контроля на допинг. Представитель «Рысей» начал спорить, без конца ссылаясь на правила, уставы, соглашения, на отсутствие комиссии, квалифицированных врачей и т. д. и т. п. В конце концов атаку удалось отбить, тем более что игра кончилась и было ясно, что опротестовывать ее результаты бесполезно.

Но когда Рива увезли домой, а представитель «Бобров» покинул помещение, врач сказал тренеру «Рысей», что игрок принимал допинг, что налицо все признаки наркотического отравления и что он, врач, не удивится, если выяснится, что парень давно этим делом балуется.

Игроки стояли ошарашенные. Их Рив, которого они все так хорошо знали, и вдруг принял допинг. Или — и уж в это все отказывались верить — наглотался каких-то наркотиков. Быть не может!

Некоторое время обсуждали случившееся. Но потом веселое настроение взяло верх. Ведь победа! Да еще какая! Из суеверия ничего заранее не планировали, но решено было прямо отсюда ехать на банкет. Оказывается, банкет тайно от игроков (чтоб не сглазить!) планировал руководящий комитет клуба болельщиков.

И вот переодевшиеся, сияющие, элегантные спортсмены входят в зал, где две сотни избранных членов клуба с нетерпением ждут своих героев.

Банкет происходит на тридцатом этаже, в недорогом, но популярном у спортсменов ресторане. Пригласили журналистов, радиорепортеров, фотокорреспондентов. Сверкают блицы, звучит торжественный марш, победителям преподносят подарки, цветы. Кончаются речи и торжественные тосты (пьют только соки), и баскетболистов расхватывают по столикам.

Дон, разумеется, оказывается в компании Тер, Луиджи, Зены, Лилиан. Они сидят и обсуждают события дня. Прежде всего, конечно, поднимают бокалы с соком за победу, за «Рысей», за университет, за несказанную удачу Дона (он всем демонстрирует бумажку с телефоном олимпийского тренера).

Тер с нежностью смотрит на Дона:

— Какой же ты все-таки молодец! Когда ты забрасывал мяч, я готова была каждый раз целовать тебя.

Лилиан неожиданно начинает плакать. В разгаре веселого, радостного вечера это настолько всех потрясает, что никто не находит, что сказать.

Наконец Тер, самая решительная, обнимает подругу за плечи, спрашивает:

— Да что с тобой? Что случилось?

— Рив… — всхлипывает Лилиан. Дон собирается было рассказать, о чем сообщил тренер, но на этот раз вовремя прикусывает язык.

— Который час? — осведомляется Луиджи. — Может, поедем к нему?

Тер смотрит на часы.

— Во-первых, поздно. А во-вторых, его наверняка нет дома. Он там больше не бывает.

И Тер рассказывает о вчерашней поездке к Риву, которую они с Доном предприняли.

— Так что же делать? — уныло спрашивает Лилиан.