– И что вы искали? Должно быть, меч?

– Конечно, кузен. Твой знаменитый меч.

– Знаменитый среди нацистов, – пробормотал я, – но абсолютно неведомый людям воспитанным. Сдается мне, ваши поиски успехом не увенчались.

– Ты хорошо его спрятал.

– Или его не существует в природе.

– Нам приказали, если понадобится, разобрать дом по кирпичику, по досочке, пока не останется груды щебня. Знаешь, кузен, у тебя еще есть шанс сохранить свой дом в относительной целости – и спасти самого себя. Будь уверен, ты получишь награду и станешь почетным гражданином Третьего рейха со всеми вытекающими отсюда привилегиями. Разве тебе этого не хочется?

– Ни чуточки, кузен. Даже в окопах, под огнем, мне было гораздо спокойнее, чем с вашей шайкой. Скопище озлобленных недоумков, уж извини за прямоту. А хочу я совсем другого – и, наверное, желание мое неосуществимо. Я хочу жить в справедливом мире, где образованные люди вроде тебя сознают свою ответственность перед другими, где заботятся об общественном благе и не упиваются дешевым краснобайством, приправленным фанатизмом.

– Что? Выходит, Заксенбург не отучил тебя от твоего детского идеализма? Пожалуй, пора тебе посетить Дахау или какой-нибудь другой лагерь, где будет не так уютно, как в твоих пресловутых окопах. Ульрик, неужто ты думаешь, что «окопное братство» для меня ничего не значит?! – похоже, сейчас Гейнор заговорил искренне. – Я видел, как люди с обоих сторон линии фронта умирали ни за что, как им лгали в глаза, опять-таки ни за что, когда им угрожали ни за что! Ни за что, понимаешь?! Пшик! Нуль! Пустое место! И разве можно удивляться, что после увиденного я стал циником и пришел к выводу, что у нас нет будущего?

– Другие пережили не меньше, но в цинизм не ударились. Им хватило терпения и доброжелательности к людям, кузен.

Гейнор расхохотался и обвел рукой в перчатке руины моего кабинета.

– Ну-ну… Скажи честно, тебе нравится то, что ты видишь? А это ведь последствия твоей доброй воли! Смотри, до чего она тебя довела!

– У меня осталось достоинство и уважение с самому себе, – прозвучало это напыщенно, но я высказал то, что чувствовал, что должен был произнести.

– Наш достойный Ульрик! Ты видел, к чему мы шли, разве не так? Ты видел, что мы гнили в окопах, запихивая обратно вываливавшиеся наружу кишки. Визжали как перепуганные крысы. Переползали по трупам друзей, чтобы раздобыть черствую корку хлеба. И много чего еще. Мы все это видели, правда?

– Некоторые из нас, кузен, видели не только ужасы, но и чудеса. Мы видели ангелов. Ангелов Монса. Драконов Уэссекса.

– Наваждение. Преступное наваждение! Мы не можем убегать от правды жизни. Наш мир омерзителен, но другого нет, и потому мы должны получить от него то, что в наших силах. Знаешь, кузен, можно смело сказать, что нынче Германией правит Сатана. И не только в Германии – Сатана правит повсюду. Ты не замечал? В Америке вешают черных направо и налево, а ку-клукс-клан сажает своих ставленников в кресла губернаторов. Англичане убивают, сажают в тюрьмы, изгоняют с родины тысячи индийцев, которые по наивности требовали одинаковых прав с прочими жителями империи. А Франция? А Италия? А все эти цивилизованные, высококультурные нации, подарившие нам великую музыку, великую литературу, великую философию и утонченную политику? И что в результате? Газовые атаки? Танки? Боевые самолеты? Кузен, тебе наверняка кажется, что я обращаюсь с тобой как с малым ребенком, но ты сам меня к этому вынуждаешь, потому что цепляешься за иллюзии. Я уважаю людей наподобие меня самого, людей, которые видят истину и не портят себе жизнь приверженностью глупым принципам и бестолковым идеалам. Между прочим, очень может быть, что твои идеалы, с которыми ты носишься, приведут нас к следующей войне! Все войны начинаются из-за идеалов. Нацисты правы: жизнь – это борьба за выживание. Все прочее – ерунда. Полная чушь!

Меня позабавила его горячность. С моей точки зрения, он нес ахинею, не содержавшую ни крупицы здравого смысла. Логика Гейнора была логикой слабого, в собственном высокомерии мнящего себя сильнее, чем он есть на самом деле. Я видел таких людей и раньше. Свои неудачи они обращали в неудачи общие, в беды правительств, народов, цивилизаций. Те, кто преисполнился жалости к себе, обвиняли в своих бедах вселенную: дескать, это она виновата, что мы не сумели стать героями. Жалость к себе перерастала в агрессию, становилась неуправляемой – и недостойной.

– Похоже, твоя самооценка растет в прямой пропорции к убыванию самоуважения, – заметил я.

Гейнор замахнулся на меня – по привычке, должно быть. Но вовремя перехватил мой взгляд, опустил руку и отвернулся.

– Эх, кузен, – прошипел он, – ты ровным счетом ничего не знаешь о способности людей к жестокости. Обещаю, что тебе не придется узнать этого на собственной шкуре. Скажи мне, где ты спрятал меч и чашу, и все будет в порядке.

– Знать не знаю ни о какой чаше и ни о каком мече, – ответил я. – И о мечах-близнецах тоже, – в кои-то веки я солгал почти в открытую. Дальше мне заходить не хотелось. Честь требовала остановиться.

Гейнор вздохнул, побарабанил пальцами по столу.

– Где ты мог их спрятать? Мы нашли футляр. Пустой. Наверняка ты нарочно устроил так, чтобы мы на него наткнулись в том погребе. Подземелье мы обыскали первым делом. Я исходил из того, что ты окажешься достаточно наивен, чтобы спрятать свои сокровища под землей. Постучали по стенам, нашли пустоты… Но я тебя недооценил, кузен. Куда ты дел меч?

Я чуть было не рассмеялся ему в лицо. Выходит, кто-то украл Равенбранд? Кто-то случайно заглянувший в дом? Тогда не удивительно, что они устроили здесь такой кавардак – со злости.

Гейнор походил на волка, готовящегося к прыжку. Он беспрерывно вертел головой, ощупывая взглядом стены. Вскочил, принялся расхаживать по кабинету, приглядываться к опустевшим книжным полкам.

– Нам известно, что меч в доме. Ты его никуда не увозил. И гостям своим не отдавал. Где он, кузен, где? Хватит упрямиться, отвечай.

– Последний раз я видел Равенбранд в том самом футляре.

Гейнор скривился.

– Подумать только: на словах – весь из себя идеалист, а копнешь поглубже – отъявленный лжец! Кто еще, кроме тебя, кузен, мог вынуть меч из футляра? Мы допросили твоих слуг. Даже Рейтер ни в чем не признался – наверное, ему и вправду не в чем было признаваться, но это уже издержки нашей профессии… Все указывает на тебя, кузен. Меча нет ни в печных трубах, ни под паркетом, ни в потайных нишах, ни в буфете. Мы знаем, как обыскивать старинные поместья, уж поверь. Но – ничего. И на чердаке ничего, и под крышей, и в стенах… Мы знаем, что твой отец потерял чашу. Это нам сообщил Рейтер. Он упомянул какую-то Миггею. Ты слышал это имя? Нет? А Рейтера повидать не хочешь, кстати? Пойдем посмотрим, сумеешь ли ты его опознать.

Тут я перестал сдерживаться и от души врезал ему по уху, как учитель нерадивому ученику.

– Уймись, Гейнор! Ты словно читаешь монолог злодея из мелодрамы. Что бы ты ни сотворил с Рейтером, что бы ни уготовил мне, я нисколько не сомневаюсь, это будет самое мерзкое, что только ты способен изобрести.

– Поздновато уже мне льстить, ты не находишь? – проворчал он, потирая ухо, и возобновил свое хождение по кабинету. Да, он привык к грубой силе. Ни дать ни взять рассерженная обезьяна. Пытается восстановить реноме, но как это сделать, не имеет ни малейшего понятия.

Наконец к нему вернулось подобие прежнего хладнокровия.

– Наверху должны быть две кровати. Нам с тобой хватит. Даю тебе ночь на обдумывание моего предложения. Если ничего полезного не надумаешь, с радостью препровожу тебя в Дахау. Для таких, как ты, там заповедник.

И вот я лег спать в той самой комнате, где моя матушка родила меня на свет и где она умерла. Лег в наручниках, прикованный цепью к ножке кровати, а на соседней постели устроился мой злейший враг. Снились мне заснеженные просторы, по которым мчался белый заяц; он бежал к высокому мужчине, стоявшему посреди лесной поляны. Мой двойник. Его алые глаза уставились в мои, он пробормотал что-то, чего я не сумел расслышать, как ни старался. И тут меня настиг ужас жутче всякого, пережитого до сих пор. На мгновение мне почудилось, будто я вижу меч. Я закричал – и проснулся.

На меня насмешливо глядел Гейнор.

– Вижу, ты пришел в чувство, – проговорил он, усаживаясь в кровати, застеленной кружевным бельем. Выглядело это.., гм.., несолидно. Гейнор вскочил, продемонстрировав мне свое шелковое исподнее, и позвонил в колокольчик. Несколько секунд спустя появился водитель с отутюженным майорским мундиром в руках. С меня сняли наручники и вручили охапку моей одежды. Я постарался привести себя в порядок и нарочно провозился подольше, чтобы позлить Гейнора, нетерпеливо переминавшегося под дверью в единственную уцелевшую ванную комнату.

Водитель подал нам завтрак – бутерброды с сыром на тарелках, которые, очевидно, он сам и вымыл. Я заметил на полу крысиные катышки, вспомнил об обещании Гейнора отправить меня в Дахау – и съел все, что было на тарелке. Быть может, это последняя в моей жизни пристойная еда.

– Так где же наш драгоценный меч? – спросил Гейнор. Теперь он держался со мной иначе, почти как с подследственным.

Я прожевал кусок и лучезарно улыбнулся кузену.

– Понятия не имею, – я ничуть не лукавил, тем более не лгал, и оттого на сердце у меня было легко. – Похоже, он исчез по собственной воле. Отправился, быть может, вдогонку за чашей.

Гейнор оскалился, точно волк. Рука его потянулась к кобуре с пистолетом. Я расхохотался.

– Гейнор, ты стал записным паяцем! Тебе в кино сниматься надо. Видел бы тебя сейчас герр Пабст, он бы сразу предложил тебе контракт. По-твоему, я поверю, что ты и впрямь собираешься меня застрелить?

– Мне приказано обойтись без огласки, – произнес он так тихо, что я едва его расслышал. – О твоей смерти никто не должен узнать. Это единственное, кузен, что меня останавливает, иначе я вздернул бы тебя на коньке твоего дома. Ты вернешься в Заксенбург, а оттуда отправишься в настоящий лагерь, где умеют обращаться со всякой швалью и не таких, как ты, вразумляли.

— Так поступил бы я на их месте. Но не беспокойся. — Я говорил уверенно, хотя никакой уверенности не испытывал. — Мы просто покрепче запрем дверь и подождем, пока я не поправлюсь окончательно.

С этими словами он пнул меня в пах, а затем заехал кулаком по лицу.

— А если они взорвут дверь?

Я не мог ответить – ведь после умывания на меня снова надели наручники.

О такой возможности я не подумал.

Водитель выволок меня из дома и зашвырнул на переднее сиденье машины.

— Произведут много шума.

Гейнор уселся сзади, развалился на сиденье, закурил и о чем-то задумался. Если он и поглядывал на меня, то исподтишка, так, что я этого не замечал.

Я старался говорить уверенно, но если они охотятся на меня всерьез, то вполне могут так поступить: вырядятся в голокостюмы, вломятся ко мне в квартиру, обстреляют меня из бластера и смоются.

— Плохо-плохо, сан! — Эм-Эм безостановочно расхаживал взад и вперед. Его выговор ухудшался с каждой минутой. — Плохо-плохо! — Он развернулся и кинулся прочь из квартиры.

Наверняка он размышлял о том, как будет оправдываться перед своими хозяевами. Они переоценили его, а он недооценил меня. Что касается меча, клинок, скорее всего, извлек из тайника герр Эль с Дианой и прочими членами Общества Белой Розы и значит, скоро мое оружие обратится против Гитлера. Что ж, моя смерть и купленное ею молчание будут не напрасны.

— Эй! Ты куда?

Смирившись с неизбежным, я решил сполна насладиться оставшимся мне временем – поспал, поел, снова задремал и проснулся, уже когда мы въезжали в ворота замка Заксенбург.

— Вы остаетесь, сан. Я ухожу. Надо уходить. — И он ушел.

Я думал, он скоро вернется, но стемнело, а он не объявлялся. Впервые после возвращения из больницы я пропустил две процедуры. Наконец стало поздно, мне захотелось спать, и я лег в постель.

Фритци и Франци стояли посреди двора, должно быть, ожидая меня. Едва я вышел из машины, как они устремились ко мне с таким видом, будто хотели заключить в объятия.

Но заснуть не удалось. Я все время просыпался и думал, как правильно я поступал, все время живя один. Стоит кому-то поселиться с тобой — и ты незаметно привык. И что потом? При первых же признаках неприятностей твой спутник тебя бросает! Надо было соблюдать осторожность. Все происходящее сводило меня с ума. Мне не было обидно. Я просто разозлился.

Их явно обрадовало мое возвращение.

Потом, ночью, мне показалось, будто за дверью что-то шуршит. Я сделал дверь прозрачной, надеясь увидеть за ней Эм-Эма, но оказалось, что в коридоре пусто. Возможно, просто показалось, решил я. И потом, я ведь дал Эм-Эму ключ. Ему не нужно возиться у двери.

В следующий миг я рухнул наземь и меня принялись обрабатывать со знанием дела – ни одного лишнего удара; машина Гейнора между тем развернулась и умчалась в ночь. Потом из окна раздался чей-то голос, и меня, в полубесчувственном состоянии, отволокли в камеру, где по-прежнему находились Гелландер и Фельдман. Они уложили меня на кровать и стали смачивать водой синяки, а я лежал и стонал, в полной уверенности, что громилы переломали мне все кости.

Все происходящее очень нервировало меня. Я решил остаток ночи провести в кресле. Дверь оставил прозрачной. Обычно, когда я пытаюсь уснуть, свет из коридора раздражает, но сегодня он успокаивал.

Позже я проснулся, услышав скрип открываемой двери. Бледнолицый носатый тип, который неделей раньше натянул у моей квартиры молекулярную проволоку, стоял на пороге. Из-за его спины выглядывала рыжая лаборантка. Оба разглядывали меня, выпучив глаза от изумления.

На следующее утро пришли не за мной. Пришли за Фельдманом. Похоже, тюремщики догадались, чем меня можно пронять. Сказать по правде, я сомневался, что выдержу пытки друзей.

— Ты живой! Просто невероятно!

Я почувствовал себя полураздавленным тараканом в луче прожектора. Однако сил на то, чтобы что-то делать, не было. Я не мог оторвать взгляда от куска пластика в руке рыжей. Во рту у меня пересохло.

Когда Фельдман вернулся, у него во рту не было ни единого зуба. Сам рот представлял собой огромную кровоточащую рану, а один глаз попросту не открывался – и походило на то, что не откроется уже никогда.

— Откуда у вас мой ключ?..

– Ради всего святого, – выдавил он, скривясь от боли, – не говорите им, куда вы спрятали этот меч.

Бледнолицый осклабился:

– Поверьте, я ведать не ведаю, где он находится, – проговорил я. – Но как бы я хотел, чтобы он сейчас оказался в моих руках!

— Твой маленький приятель продал его нам за еду.

Внезапно страх исчез, сменившись приступом острой тоски. Эм-Эм продал меня за еще один соевый обед. Пока бледнолицый пропускал в комнату лаборантку, я понял, что больше не боюсь смерти. Я слишком устал, слишком ослаб. Мне надоели неприятности. И разочарования. Я устал от всего. И ждал смерти почти с радостью.

Мое желание было для Фельдмана слабым утешением. Наутро его забрали снова; мы слышали, как он кричал на тюремщиков и называл их трусами. Вернули его в камеру со сломанными ребрами, перебитыми пальцами, неестественно вывернутой ногой. Дышал он с натугой, будто что-то давило ему на легкие.

Она направилась ко мне, но вдруг я увидел: глаза рыжей в тревоге вылезают из орбит. Она попыталась развернуться, и тут я заметил у нее на шее тонкие алые линии. И ниже, на белом халате, на груди, на животе, на ногах. Она стала падать и на лету начала распадаться на куски, словно рухнувшая пирамида ящиков. Тонкие алые линии быстро превратились в пятна, из которых фонтанами брызнула кровь. Голова ее откатилась налево, руки упали вниз, а туловище осело направо. Миг — и на потолок, на стены, на бледнолицего и на меня брызнула теплая липкая жидкость. Но самая большая красная лужа разлилась вокруг еще корчащегося обрубка на пороге.

Фельдман улыбнулся мне и еле слышным шепотом наказал не сдаваться. «Они нас не одолеют, – прошептал он. – Они не смогут нас победить».

Я вытер глаза и поднял голову. Бледнолицый тупо пялился на свою бывшую сообщницу. Я сдержал рвоту и попытался понять, как же все произошло. Вскоре я уже примерно представил, что случилось, и мне сразу расхотелось умирать. Наоборот, очень захотелось остаться в живых.

Мы с Гелландером пытались, как могли, облегчить его боль, и оба плакали. А на третье утро Фельдмана забрали опять. К вечеру – на его теле не осталось ни единого живого местечка – он умер у нас на руках. Поглядев на Гелландера, я понял, что мой товарищ до смерти напуган. Мы знали, чего добиваются нацисты. И еще знали, что следующим на пытки придется идти Гелландеру.

Когда Фельдман испустил последний слабый вздох, что-то заставило меня посмотреть в дальний угол камеры. Там, отчетливо видимый и все же какой-то нематериальный, стоял мой двойник. Доппельгангер. Альбинос с моими глазами.

Сейчас или никогда! Я рванулся на кресле к шкафчику, где хранил свою пушечку. Видимо, от движения бледнолицый вышел из ступора. Он полез в карман комбинезона и извлек оттуда внушительных размеров бластер. Когда он прицелился, из коридора донесся пронзительный крик. Бледнолицый обернулся. Я сидел и наблюдал.

В первый раз я услышал, что он говорит.

– Меч, – сказал он.

Эм-Эм на полной скорости врезался в бледнолицего. Тот не успел среагировать, потому что мальчишка со всей силы толкнул его вперед. Бледнолицый упал на спину, вращая руками, как ветряная мельница. Напрасно! Он споткнулся о молекулярную проволоку, натянутую поперек порога, и распался на куски. Кровь снова брызнула фонтанами, снова обрубки извивались и катались по полу.

Я вовремя поднял глаза и увидел, как Эм-Эм остановился на пороге. Потом, к своему ужасу, я увидел, как он поскользнулся в луже крови и потерял равновесие. Одной рукой он схватился за ручку двери, а другая замолотила в воздухе… и ее пересекла невидимая нить.

Гелландер смотрел в ту же сторону, что и я, в тот самый угол, где стоял альбинос. Но когда я спросил, видел ли он что-нибудь, мой товарищ покачал головой. Мы положили тело Фельдмана на каменный пол и прочитали над ним, запинаясь, заупокойные молитвы. Потом Гелландер съежился на своей койке, а я отвернулся к стене: все равно я никак и ничем не мог ему помочь.

Я увидел, как его кисть отлетела в сторону, увидел, как он упал на колени и тупо уставился на обрубок, из которого хлестала кровь.

Мне снился белый заяц, снился мой двойник в плаще с капюшоном, снился потерянный черный меч и та молодая лучница, которую я про себя окрестил Дианой. Никаких драконов или изукрашенных городов. Никаких армий. Никаких чудовищ. Лишь мое собственное лицо, глядящее на меня моими же глазами. Лишь двойник, отчаянно стремящийся что-то мне сообщить. И меч. Равенбранд… Он почти лег мне в руку.

— Хватай ее! — закричал я. — Прижми!

Но он был в шоке; мои слова до него не доходили.

Меня разбудил шорох. Это возился на своей койке Гелландер. Я спросил, все ли в порядке. Он ответил, что да, беспокоиться не о чем.

Я с трудом выбрался из кресла и встал. Ноги у меня подкашивались, поэтому я встал на четвереньки и пополз по запекшейся крови, мысленно взмолившись, чтобы моя скоба выдержала голову, и надеясь, что я уже поправился настолько, что внутренности не пострадают. Я все время громко подбадривал его, но он просто сидел на месте и пялился на свой обрубок.

Утром, проснувшись, я увидел, что его тело медленно вращается на ремне над телом Фельдмана. Пока я спал, Гелландер нашел свой путь к спасению.

Я дополз до порога, вытянул руку и затаил дыхание, надеясь, что не наткнусь на проволоку. После того как пальцы не отвалились, я поднял с пола оторванную кисть и прижал ее точно к месту разреза. Немного пошевелил, нащупал нужное место, и кровь остановилась. Потом я со всей силы вдавил отрезанную кисть на место и прижал.

Он, моргая, смотрел на меня. Лицо у него сделалось белым как мел; глаза ввалились.

Прошли целые сутки, прежде чем охранники удосужились убрать трупы из моей камеры.

— Я их достал! Больше они вам не навредят, сан! — И он рухнул на пол и затих.

Не отпуская его руку, я закричал что было мочи. Двери соседних квартир начали открываться. Я повернулся к мальчишке и сказал:

— Только попробуй умереть, маленький паршивец! Я тебе шею сверну!

Глава 5

Я боялся, что он умер или, в лучшем случае, впал в кому, но готов поклясться: его губы дернулись в улыбке.

Боевая музыка

XV

Фритци и Франци навестили меня два дня спустя. Как выяснилось, они не стали утруждать себя переноской моего тела – скинули кители и отмутузили меня прямо в камере. Им нравилась их работа, они были настоящими профессионалами своего дела; продолжая обрабатывать жертву, они обсуждали, как я реагирую на удары, гадали, почему у синяков на моей бледной коже такой непривычный цвет. Их только печалило, что до сих пор я не проронил почти ни звука; впрочем, они ничуть не сомневались, что в скором времени добьются от меня и стонов, и криков.

Конечно, потом пришлось долго объясняться. Два трупа, аккуратно раскромсанных на мелкие кусочки, — дело из ряда вон выходящее. Их наличие на пороге моей квартиры вызвало у чиновников массу вопросов. Не упоминая о суперНДТ, я рассказал, что случайно вышел на след подпольных дельцов, которые похищали беспризорников; по моим словам, я понятия не имел, зачем преступникам понадобились малолетние дети. Узнав, что они раскрыты, преступники попытались убить меня при помощи молекулярной проволоки.

Так как у меня имеется лицензия частного детектива, а характер полученных мною ранений подтверждал мои слова о прежнем нападении, а еще потому, что отрезанные руки рыжей и бледнолицего крепко сжимали бластеры, мне удалось избежать тюремного заключения. Однако после того как трупы собрали по кусочкам, их отправили на экспертизу, а дело не закрыли. В общем, мне запретили покидать мегаполис до тех пор, пока все не прояснится окончательно.

Сразу после того как Фритци и Франци удалились с сознанием выполненного долга, пожаловал Клостерхейм, успевший получить петлицы капитана СС. Он предложил мне глотнуть из фляжки, что висела у него на поясе. Я отказался. Не хватало еще, чтоб он одурманил меня или, чего доброго, отравил.

Но мне было все равно. Так или иначе, я никуда не собирался уезжать.

Руки и ноги у меня окрепли, я уже мог ходить и обслуживать себя. И даже немного возиться в приоконном садике. Хотя Док все еще не разрешал мне снять скобу.

– Вам не позавидуешь, – сказал он, оглядывая мою камеру. – Должно быть, вам тут несладко приходится, а, герр граф?

Эм-Эм держался молодцом — я оплатил его лечение по высшему разряду, чтобы не сомневаться в благоприятном исходе. Его правая рука срасталась хорошо, но все еще была в лубке. Зато он отлично навострился пользоваться левой рукой. Из нас двоих получилась вполне сносная личность.

– Зато мне не нужно каждый день якшаться с нацистами, – отозвался я.

— Ну мы с тобой и парочка инвалидов, — сказал я, когда мы сидели и смотрели видео.

Эм-Эм закинул в рот сырный шарик, а другой швырнул Игги.

– В любой ситуации есть свои преимущества.

— Лентяи.

– Странные у вас представления, – заметил он хмуро. – Сдается мне, это они вас и довели до тюрьмы. Сколько дней ушло у наших ребят на то, чтобы прикончить вашего дружка Фельдмана? Три? Разумеется, вы помоложе и покрепче. Но ничего, и вас обломают. Не с такими справлялись.

— Точно. Я обленился. Пора возвращаться к работе.

Работа! Я вспомнил о своем единственном клиенте — мистере Эрле Хамботе.

– Фельдман погиб как герой, – тихо проговорил я. – За три дня мучений он доказал, что каждое написанное им слово было правдой. Ваши пытки лишь подтвердили его мнение о вас. Обрекая его на смерть, вы опозорили самих себя, выставили на всеобщее обозрение свои порочные наклонности. Теперь мы знаем наверняка, что каждое написанное им слово соответствует истине – а для писателя нет большего счастья, нежели сознавать, что это так.

Окрестные беспризорники проверили всех малышек в возрасте дочери Хамбота, но не обнаружили ни одной, чьи отпечатки ног хотя бы отдаленно походили на те, что дал мне ее отец. Не знаю, можно ли всецело полагаться на их способности, но выбора у меня не было. Анализ сетчатки был бы надежнее, но об этом и речи быть не могло.

Пора звонить клиенту и говорить, что я все еще ищу его дочь, хотя пока результат нулевой.

– Победа мученика, – хмыкнул Клостерхейм. – Разумные люди называют такие победы бессмысленными.

Странно… прошло столько времени, но Эрл Хамбот ни разу не позвонил узнать, как продвигается расследование. Вдвойне странно, если учесть, что он щедро заплатил мне золотом. Вперед.

Я подъехал к видеофону и назвал номер, который оставил мне клиент. Но тот мужчина, который появился на экране, не был моим клиентом. В ответ на мои расспросы он сообщил, что никогда не слыхал об Эрле Хамботе.

– Позвольте вас поправить: не разумные люди, а люди глупые, но считающие себя разумными, – я нашел в себе силы усмехнуться. – И всем доподлинно известно, каковы на самом деле подобные типы, – присутствие Клостерхейма неожиданно обернулось для меня благом: ярость притупила боль от побоев. – Скажу напрямик, герр капитан, я не отдам вам ни меч, ни чашу, потому что у меня их нет. Вы ошибались в своих предположениях, ошибались изначально. Я был бы рад умереть и унести тайну с собой в могилу, но когда за меня умирают другие, мне это совершенно не нравится. Потому я вам повторяю еще раз: у меня ничего нет. А что до вас… Вам не мешало бы усвоить, что власть накладывает на человека определенные обязательства. Одно без другого не бывает. Отсюда следует, что именно вы виновны в гибели моих друзей.

Остаток дня я названивал всем Эрлам Хамботам, проживающим в мегаполисе. Их оказалось не так много, но среди них моего клиента не оказалось.

— Что происходит? — сказал я, когда потух экран голокамеры после последнего звонка.

С этими словами я повернулся к нему спиной. Он молча вышел.

— Что такое? — спросил Эм-Эм.

— Меня нанял клиент, которого не существует в действительности; он просил найти ребенка, которого невозможно найти. Ты что-нибудь понимаешь?

Минуло несколько часов, и в камеру снова явились Фритци и Франци – продолжать свои опыты. Стоило мне потерять сознание, как перед моим мысленным взором (даже в обмороке я что-то видел) возник мой двойник. Он говорил, говорил, стараясь что-то мне объяснить, но тщетно – я его не слышал. Затем он исчез, а вместо него появился черный меч. На клинке, омытом кровью, виднелись знакомые руны, теперь отливавшие алым.

— Может, нет ребенка.

— Может, ты прав.

Очнувшись, я увидел, что меня раздели донага и не оставили даже одеяла. Это означало, что со мной решили покончить. Самый простой способ – голодом и пытками изнурить заключенного настолько, что его организм будет не в состоянии сопротивляться инфекции; так обычно и происходило – в лагере многие умирали от воспаления легких. Этот способ применялся, когда человек отказывался умирать от сердечного приступа. К чему такие сложности, я, признаться, никогда не понимал.

— Загадка, сан.

Подумав немного, я решил, что мои тюремщики блефуют. Вряд ли они убьют меня, пока у них остается хотя бы крупица веры в то, что мне известно местонахождение меча и чаши.

— Мистер Дрейер. Да, вот уж точно загадка.

— Да ладно. Зато друг на всю жизнь, да? — Он ткнул себя пальцем в грудь и швырнул мне сырный шарик.

Вскоре ко мне в камеру заглянул майор Гауслейтер. С ним пришел Клостерхейм. Кажется, майор пытался образумить меня, но у него было так плохо с артикуляцией, что я попросту не мог разобрать, о чем он вещает. Клостерхейм же напомнил мне, что его терпение на исходе и пригрозил новыми пытками, как он выразился, куда более изощренными. Я ничуть не испугался. Разве можно напугать того, кто проклят небесами?

Я рассмеялся и швырнул шарик назад, ему. Наверное, с меня достаточно. Пока!

Часть третья

На то, чтоб ответить вслух, сил не было, я лишь исхитрился выдавить из себя кривую улыбку. Потом подался вперед, словно для того, чтобы пошептать на ухо, и с удовлетворением увидел, как кровь с моих разбитых губ срывается, капля за каплей, и падает на его отутюженный мундир. Он настолько опешил, что отреагировал не сразу, а когда спохватился, то сам отступил на шаг и отпихнул меня. Я мешком повалился на пол.

ДЕТКИ

Дверь захлопнулась, наступила тишина. Как ни удивительно, тем вечером никого больше не пытали. Я кое-как приподнялся – и увидел, что на койке сидит мой двойник. Он махнул рукой, а затем утек, словно дым, в тощий матрас.

Я подполз к койке. Двойник исчез, оставив после себя меч. Равенбранд! Мой клинок! Тот самый меч, заполучить который так жаждали нацисты. Я протянул руку, норовя прикоснуться к рукояти, – и клинок растаял в воздухе. Но я был уверен, что мне не привиделось. И не сомневался, что со временем клинок вернется навсегда.

Безобразия творятся повсеместно. Вы знаете, где сейчас ваш незаконный малыш? Граффити из Информпотока
Потом пожаловали Фритци и Франци. Засучили рукава, взялись за работу, обсуждая между делом мою выносливость. Сошлись они на том, что надо устроить мне «полную отбивную» и дать пару дней передохнуть, иначе я могу сыграть в ящик. Тем паче что скоро должен приехать майор фон Минкт, уж он-то подберет ко мне ключик.

I

Когда дверь захлопнулась, оставив меня в темноте, и лязгнул засов, я вновь увидел своего двойника. Он словно светился во мраке. Пересек камеру, приблизился к койке. Я с трудом повернул голову. Исчез! Галлюцинация? Бред? Нет, ничего подобного. Если мне достанет сил добраться до койки, я наверняка нащупаю меч…

Прошло несколько недель, прежде чем мои голова и шея срослись окончательно. Примерно к тому же времени зажила и правая рука Эм-Эма.

Но тип, назвавшийся Эрлом Хамботом, все не шел у меня из головы. Кто он? Что можно сказать о клиенте, которого не существует?

Эта мысль, похоже, напитала меня энергией. Миллиметр за миллиметром я подползал к койке; наконец мои пальцы коснулись холодного металла. Рукоять Равенбранда! Моя кисть медленно перебиралась все выше, пока не обхватила рукоять, не сомкнулась на ней.

Более того, что можно сказать о несуществующем клиенте, который платит золотом за то, чтобы вы нашли для него еще одну несуществующую личность?

Вы решите, что у меня тяжелая нервная дисфункция. Правильно?

Возможно, я грезил на пороге смерти, однако металл рукояти казался вполне материальным. Под моими пальцами клинок негромко заурчал, словно котенок. Я вцепился в него, твердо решив не отпускать рукоять ни при каких обстоятельствах. Жаль, что мне его не поднять…

Но так только кажется на первый взгляд. Эрл Хамбот солгал мне насчет своего имени, однако заплатил мне вперед звонкой монетой. Он хотел, чтобы я нашел его вымышленную дочь, которую он, по его словам, во младенчестве подкинул беспризорным детям.

Между тем металл начал нагреваться, а заодно – вливать в меня силы. Понимаю, что это звучит глупо, но именно так все и было: меч кормил меня энергией. Какое-то время спустя я смог подняться и лег на койку, укрыв клинок под собой. Меч вибрировал, будто и вправду был живой. Мысль не то чтобы пугала, пожалуй, беспокоила, но уже не казалась дикой; а всего несколько месяцев назад я бы с удовольствием посмеялся над подобными «мистическими бреднями».

Зачем?

Не знаю, сколько прошло времени – час или день. В моем сознании заклубились картины сражений, перемежаясь с обрывками преданий. Меч заразил меня своей потусторонностью.

Ни один разумный довод не приходил мне в голову.

Хотя и жаловаться повода не было. У меня осталось его золото; а золото едва ли назовешь тяжким бременем.

Ночью пришли Фритци и Франци. Кинули мне робу и велели вставать и одеваться: мол, майор фон Минкт не любит ждать.

Однако спустя некоторое время стало ясно: мне непременно надо найти типа, который называл себя Эрлом Хамботом. Иначе я сойду с ума. И потом, мне не приходилось ради его поисков выкраивать минуты в плотном графике работы. В конце концов, пару лет назад я, так сказать, ушел на покой и сейчас отнюдь не страдал от перегрузок.

И вот я использовал избыток свободного времени и всем известную квалификацию для поисков Эрла Хамбота. Я понимал, что найти его будет непросто, однако я на собственной шкуре испытал, что значит понятие «одержимость», и уже не мог остановиться. Эрл Хамбот не давал мне покоя.

Майор, может, и не любит, а мне не оставалось ничего иного, как дождаться подходящего момента. Клинок я сжимал обеими руками; улучив момент, я резко повернулся и сделал выпад, вложив в удар всю накопившуюся силу. Меч вонзился в брюхо толстяка Франци и с пугающей легкостью пронзил его насквозь. Он задохнулся от боли, а Фритци застыл как вкопанный, не веря собственным глазам.

Каков скрытый смысл его действий?

Во всех своих поступках люди так или иначе пытаются преуспеть. Даже если они подают побрякушку малолетней попрошайке, взамен они чувствуют себя молодцами. Даже у психов есть свои доводы для совершения тех или иных поступков. Чаще всего их доводы не стоят ломаного гроша, но, по крайней мере, понятно, почему они поступают так или иначе. А с Хамботом я не мог даже ничего предположить. След уже остыл, однако мне было все равно. Мне нужно все выяснить! А для того, чтобы выяснить, надо его найти.

Франци завопил. Вопль был долгим и громким, разрывающим барабанные перепонки. Когда он стих, я уже стоял у двери, преграждая выход Фритци. Тот зарыдал и даже, по всей видимости, обмочился от страха. А меня переполняла энергия. Кровь буквально клокотала в жилах. Я выпил из Франци его жизненную силу и напитал ею собственное тело. Как ни отвратительно это звучит, я нисколько не сожалел о содеянном, как и о том, что отработанным на тренировках движением выбил из крестьянской лапищи Фритци дубинку и всадил клинок ему прямо в сердце. Кровь потоком хлынула на пол камеры, капли забрызгали мою кожу.

Жаль, что я не мог выйти на его след по официальным каналам. Но для этого у меня должен был быть отпечаток его большого пальца. В моем случае такой вариант исключался, потому что он заплатил мне золотом. Вначале я решил, что Хамбот просто демонстрирует таким способом доверие и добрую волю и, разумеется, не хочет, чтобы наши деловые отношения регистрировались в Центральной базе данных. Меня такая сделка вполне устраивала. Способ оплаты в точности соответствовал тому, что от меня требовалось: обнаружить предположительно незаконного ребенка.

Которого, вероятно, тоже не существует в природе.

Я расхохотался, и вдруг с моих губ сорвалось чужое, инородное слово. Слово, которое я слышал прежде в своих снах. Там были и другие слова, но их я не запомнил.

Я потихоньку начал сходить с ума.

Куда клонил Хамбот? И какая ему выгода от нашей маленькой сделки?

– Ариох! – вскричал я, попирая ногой тело Фритци. – Ариох!

Я ничего не знал, но был полон решимости все выяснить.

По крайней мере, мне так казалось.

По-прежнему обнаженный, с переломанными ребрами и обезображенным лицом, с ногой, которая едва ли была способна выдержать мой вес, с руками, слишком тонкими, чтоб удержать огромный двуручный меч, я, вероятно, походил на демона, явившегося воспаленному воображению какого-нибудь провинциального поэта или художника.

Я тщетно обыскал весь мегаполис. Никто не мог припомнить, что хотя бы слышал его имя прежде; и хотя довольно много людей уверяло, что по описанию он кажется им смутно знакомым, никто не мог с уверенностью сказать, где он его видел. Эм-Эм даже пустил по следу Эрла Хамбота парочку банд беспризорников, но и их поиски окончились впустую.

Дело казалось безнадежным.

Я наклонился, снял с пояса Франци связку ключей, вышел из камеры и побрел по темному коридору, отпирая все двери, какие попадались мне по пути. Сопротивления не было, пока я не достиг комнаты охранников в дальнем конце коридора. Там развалились на стульях и попивали пивко штурмовики СА. Они вряд ли успели осознать, что произошло и кто их убивает; меч поражал их одного за другим, добавляя мне энергии. Я забыл о своих увечьях, о ранах и переломанных костях. Во мне бушевал ураган. Я выкрикивал имя Ариоха и в несколько секунд превратил комнату в мясницкую: куда ни посмотри, всюду валялись мертвые тела и отрубленные конечности.

Поэтому представьте мое удивление, когда я обнаружил его у себя дома. Правильно. Я сидел в своем уютном кресле-трансформере, в моей уютной квартирке. Вообразите картину современного семейного уюта: мы с беспризорником и игуаной дружно глазеем в голокамеру. Идиллия!

Там-то я его и засек. Во время доброго старого выпуска новостей с моим любимым диктором четвертого канала.

Мое прежнее цивилизованное \"я\" изнемогло бы от отвращения, однако нацисты выбили из меня всю цивилизованность. Осталась только ненависть. Я стал кровожадным, алчущим мести чудовищем, которое никак не может насытиться смертями врагов.

Шла реклама средства для ращения волос «Версапили». Вы ее помните. Та, где вначале парень раскачивается взад и вперед, сверкая голографической лысиной, потом у него начинают расти усики, потом волосы на груди, на лобке; постепенно он обрастает волосами весь, а статисты у него за спиной танцуют и поют:



Все происходит автоматически!
Ты волосеешь гигиенически!
Это практично
И прагматично!
Полный экстаз!
Наши энзимы спасают молекулы!
Наш «Версапили» спасает фолликулы!



Я не пытался бороться с этим чудовищем. Оно рвалось убивать. Я не возражал. По-моему, я смеялся во весь голос. По-моему, я звал Гейнора, вызывал его на поединок. Ведь у меня был меч, которого он так добивался. И это меч ждал его.

Признанная классика жанра. Все жители нашего славного мегаполиса запомнили тот ролик, потому что в нем действуют реальные люди. Настоящие, а не цифровые конструкции. И угадайте, кого я углядел на заднем плане? Кто расхаживал по сцене с напыщенным видом?

Правильно.

Я заорал как ненормальный:

За моей спиной высыпали в коридор узники, сбитые с толку, не понимающие, что здесь творится. Я швырнул им ключи, которые подобрал в комнате охранников, а сам двинулся дальше. Когда я добрался до двора, выяснилось, что в лагере успели поднять тревогу. По территории бегали лучи прожекторов. Не обращая на них внимания, я заковылял к рядам бараков, где содержались менее «привилегированные» заключенные. Всех, кто норовил остановить или застрелить меня, я убивал на месте. Меч косил врагов, как серп жнет колосья, снес деревянные ворота вместе с колючей проволокой и охраной. Я подрубил стойку пулеметной вышки, и вышка обрушилась на проволоку, открыв заключенным дополнительный путь к спасению. А затем я уже очутился у бараков и стал сбивать с дверей замки и засовы.

— Это он! Он, клянусь Ядром!

Я жутко напугал Эм-Эма, который явился ко мне в гости после одной из отлучек домой, к пропащим мальчишкам. Он даже пролил на себя полчашки зеленого «Травяного пунша».

Не знаю, скольких нацистов я убил, прежде чем открыл все до единой двери и выпустил узников, многие из которых шарахались от меня как от прокаженного. В замке по-прежнему светили прожекторы, началась стрельба, но при всем при том стреляли, похоже, наугад. Неожиданно на замковой стене возникла группа людей в полосатых робах и устремилась к прожектору. Миг – и лагерь погрузился во тьму, ибо прожекторы, начиная с первого, гасли один за другим. Мне послышался голос майора Гауслейтера, исполненный животного ужаса и потому хорошо различимый среди общей сумятицы.

— Чего? Чего? — заволновался он, изворачиваясь своим костлявым телом в разные стороны и тараща огромные карие глаза. — Кто он? Кто такой?

— Вон тот тип на заднем плане, справа! С квадратной стрижкой! Это он! Хамбот! Эрл Хамбот!

— Точно? — переспросил Эм-Эм, пытаясь вытереться. Однако ему удалось лишь размазать липкую зеленую жидкость по всему комбинезону.

Только Господь знает, что они все думали обо мне, обнаженном, с громадным мечом в искалеченной руке, с бледной кожей в пятнах крови, с рубиновыми глазами, сверкающими от вырвавшейся на волю ярости. А я – я продолжал выкрикивать чужое, но знакомое имя.

— Точнее не бывает.

– Ариох! Ариох!

Я придвинулся ближе, чтобы лучше рассмотреть его, но рекламный ролик уже закончился, и на экране голокамеры снова появился диктор. Я приказал видеопанели вернуть рекламу и поставил паузу, когда парень, привлекший мое внимание, на секунду выдвинулся на первый план. Я рассмотрел его и анфас, и в профиль.

Какой бы демон мною ни овладел, он отнюдь не разделял моих убеждений относительно того, что жизнь любого человека священна. Неужто этот монстр, пробужденный гневом, таился во мне от рождения и лишь ожидал случая, чтобы выскользнуть из укрытия? Или причиной всему мой двойник, которого я поневоле стал отождествлять с черным мечом, насыщавшим меня и получавшим, казалось, безбожное удовлетворение от непрекращающегося кровопролития?

Никаких сомнений — передо мной Хамбот. Или его клон.

Застрекотали пулеметы, вокруг меня засвистели пули. Вместе с другими заключенными я побежал под защиту стен. Некоторые, обладавшие, очевидно, опытом уличных боев, торопливо собирали оружие у мертвых нацистов. Минуту-другую спустя они открыли ответный огонь и заставили замолчать по крайней мере один пулемет.

Я велел видеопанели вернуть на экран Информпоток, уселся в кресло и стал думать о таинственном Эрле Хамботе — впрочем, вряд ли это его настоящее имя. Зато теперь я знал, что он певец и танцор. Не помню, сильно ли меня обрадовало мое открытие.

Освобожденные узники во мне не нуждались. Среди них нашлись вожаки, способные принимать мгновенные решения и вести людей за собой.

— Зигги-сан, как ты собираешься его найти? — спросил Эм-Эм.

На прошлой неделе он перестал называть меня «мистер Дрейер». Не скажу, чтобы «Зигги-сан» мне нравилось больше, но я не стал спорить. Эм-Эм ловко придумал, как счистить с комбинезона зеленую жижу, — посадил Игги на колени и дал ему вылизать свой комбинезон шершавым языком. Я и не знал, что игуане понравится «Травяной пунш». Возможно, зеленое приторное пойло кажется ему настоящим лакомством после квартирных тараканов.

— Придется наведаться в агентство по подбору актеров.

В лагере царил сущий бедлам. Я отправился обратно в замок и стал подниматься по лестнице наверх, выискивая комнату Гейнора.

Далеко я не ушел. На втором этаже мне вдруг бросилась в глаза знакомая изящная фигурка в охотничьем плаще с капюшоном. Та самая девушка, которая приходила ко мне с герром Элем! Загадочная Диана из моих сновидений! Как и прежде, глаза она прятала за дымчатыми стеклами очков. Зато капюшон откинут, светлые волосы рассыпались по плечам. Подобно мне, она была альбиносом.

II

Найти Хамбота оказалось не так просто, как я думал. У меня ушло несколько дней на то, чтобы проникнуть в различные отделения «Версапили» корпорации «Лизон», пока наконец я не наткнулся на человека, который случайно помнил название компании, изготовившей тот рекламный ролик. Оказалось, что права на рекламу «Версапили» выкупила одна из новомодных авангардистских групп, которые из принципа нанимают живых актеров. Поскольку никто из сотрудников не помнил, как зовут второго парня справа на заднем плане, пришлось взять фамилии всех пяти статистов. Я вернулся к себе и принялся обзванивать их по алфавиту.

– Не тратьте зря время, – бросила она мне. – Гейнор никуда не денется, а нам надо уходить, причем немедленно, иначе будет слишком поздно. В Заксенбурге стоит отряд штурмовиков, им уже наверняка сообщили, что в тюрьме начался бунт. Идите за мной. У нас машина.

Удача улыбнулась мне на номере третьем.

Как она сумела пробраться в тюрьму? Это она принесла мне меч? Или все-таки мой двойник? Выходит, они заодно? Моя спасительница… Да, у Общества Белой Розы, судя по всему, большие возможности. Я подчинился. В конце концов, я обещал исполнять все поручения, которыми меня удостоят, и потому обязан был ее слушаться.

Эрл Хамбот оказался Дином Кармо. Жил один в маленькой квартире в старом жилом комплексе в Куинсе. Невысокий дом был обернут в голограмму, изображающую верхнюю половину старого небоскреба компании «Крайслер». Одна только голограмма оповещала прохожих о том, что само здание внутри старое и убогое. «Крайслер» был одним из первых популярных голографических «конвертов». Подъезд подтвердил правильность первого впечатления.

Ярость битвы между тем потихоньку отступала. Но энергия, которой напитал меня клинок, диковинная темная энергия никуда не делась. Я чувствовал себя так, словно проглотил сильное лекарство – вполне возможно, с разрушительными побочными эффектами. Ну и наплевать на них! Наконец-то я отомстил злодеям, погубившим столько невинных людей! Я не то чтобы гордился переполнявшими меня эмоциями, но и ни чуточки их не стыдился.

Однажды утром я дождался, пока он выйдет из дому, и проник к нему. Это было легко. Защитные механизмы у него были рудиментарные. Оказавшись в его квартире, я понял, почему он не заботится о безопасности своего жилища. У парня просто нечего было красть. По сравнению с его конурой моя квартира казалась дворцом.

Очевидно, в наши дни певцам и танцорам из плоти и крови немного платят.

Девушка вывела меня обратно во двор, и мы двинулись к замковым воротам. Охранники нас не остановили, потому что были мертвы. Моя Диана задержалась, чтобы вынуть стрелы из их тел, затем отперла замок, отодвинула одну створку и жестом велела мне протиснуться сквозь нее. Тут включились резервные прожекторы, и в их свете толпа освобожденных узников бросилась к воротам, распахнула створки настежь и скрылась в ночи. Что ж, теперь, по крайней мере, некоторые из них не умрут безымянными, сумеют избежать мучительной и лишенной благородства смерти.

Я расположился поудобнее и стал ждать. Я приготовился к долгому ожиданию, но он удивил меня, вернувшись через пару десятых.

Войдя, он сначала даже не огляделся. Мурлыкал себе что-то под нос. Одет он был по последней моде — точно так, как в тот день, когда он объявился у меня. Настоящий красавчик. Дверь задвинулась у него за спиной, и только потом он заметил меня. От неожиданности он уронил пакет, который держал в руках.

Мы выбрались на дорогу, и тотчас же где-то неподалеку заурчал мотор. Зажглись фары, раздались три коротких гудка. Моя охотница подвела меня к большой черной машине. Из-за руля нам отсалютовал мужчина лет сорока, в мундире, которого я не смог опознать. Едва мы забрались внутрь, машина тронулась.

— Что вы здесь делаете? Я позову охрану!

Водитель говорил по-немецки с легким английским акцентом. Получается, в Германии уже действует английская резидентура?

Он потянулся к кнопке вызова. Очевидно, не узнал меня.

— Ты меня удивляешь, Эрл, — быстро проговорил я. — Не узнаешь старых знакомых! Даже не поздоровался!

– Польщен знакомством, господин граф. Позвольте представиться: капитан Освальд Бастэйбл, воздушные силы, к вашим услугам. У вас, как я погляжу, интересные вещи происходят. Кстати, на заднем сиденье одежда, но, если не возражаете, мы остановимся чуть погодя. Сейчас нам надо бы поторопиться, – он повернулся к моей спутнице:

Его палец замер в миллиметре от кнопки.

— Меня зовут не…

– Хочет завести их к Морну.

Он взглянул на меня повнимательнее. И у него в голове прояснилось.

— Вы… вы тот самый…

Последней фразы я не понял: кто хочет? кого «их»?

— Частный детектив.

— Точно! — Он улыбнулся. — Как поживаете, мистер… Простите, забыл ваше имя.

Нам вслед выпустили пулеметную очередь. Одна пуля угодила в машину.

— Неужели? Как можно забыть имя человека, которого вы наняли, чтобы найти свою дочь?

Ярость схлынула; я оглядел себя с головы до ног и вдруг сообразил, что я, во-первых, весь в синяках и кровоподтеках, а во-вторых, абсолютно голый. И сжимаю в правой, искалеченной руке окровавленный меч. Ну и видок!

Улыбка у него на лице увяла; рука по-прежнему находилась поблизости от кнопки тревожного сигнала.

Надо бы поблагодарить англичанина за помощь… Не успел я вымолвить и слова, как меня прижало к спинке сиденья: могучий «дузенберг» устремился в ночь по проселочной дороге, оглашая окрестности своим знаменитым рыком. Навстречу нам двигалась целая колонна огней. Должно быть, те самые штурмовики, о которых говорила лучница. Подкрепление из Заксенбурга.

— Не уверен, что понимаю, о чем вы.

Капитан Бастэйбл был готов к подобному повороту событий. Он немедленно нацепил на рукав нацистскую повязку со свастикой.

— Моя фамилия Дрейер. Зиг Дрейер. А как мне вас называть? Мистер Хамбот или мистер Кармо?

— Лучше Кармо.

– Вам лучше притвориться, что вы потеряли сознание, – сказал он мне.

— Отлично. Давайте побеседуем, мистер Кармо. Я здесь не для того, чтобы доставлять вам неприятности. Вы хорошо заплатили мне, и я не намерен скандалить. Но мне очень любопытно.

Когда первый грузовик оказался рядом, Бастэйбл притормозил и помахал водителю, приказывая остановиться. Выбросил вверх руку в гитлеровском приветствии, поговорил с водителем, посоветовал тому быть поосторожнее. Мол, заключенные взбунтовались, захватили в плен охранников, заставили тех переодеться в арестантские робы, а потом отпустили на все четыре стороны. Так что если стрелять наобум, можно запросто подстрелить переодетого охранника.

Наконец он убрал руку от кнопки сигнализации и сел на второй стул — в квартирке их было всего два.

Хорошо придумано: пока штурмовики разберутся, что к чему на самом деле, некоторые из заключенных наверняка успеют убежать достаточно далеко. Бастэйбл прибавил, что ему срочно надо в Берлин; штурмовики, никогда не отличавшиеся глубиной интеллекта, приняли весь его рассказ за чистую монету, отсалютовали и с ревом укатили в ночь.

— Мистер Дрейер, вряд ли вас обрадует то, что я вам расскажу.

— Почему?

Мы поехали в противоположном направлении. Несколько часов подряд Бастэйбл гнал, не снижая скорости. Наконец мы очутились на узкой дороге, что вилась по сосновому бору. Мне вспомнились горы Гарца, по которым я часто лазил мальчишкой. Мелькнул указатель: мы приближались к Магдебургу. Тридцать километров. Заксенбург лежал к востоку от Магдебурга, а последний находился на севере Гарца. Следующий указатель попался на развилке. В одну сторону Хальберштадт, Магдебург и Берлин, в другую – Бад-Гарцбург, Гильдесхейм и Ганновер. Мы свернули на вторую дорогу; не доезжая до Гильдесхейма, Бастэйбл съехал с трассы, и мы, притушив фары и сбросив скорость, покатили по узким проселкам. Чтобы сбить со следа погоню, пояснил Бастэйбл.

— Потому что мне известно очень немного. Собственно говоря, мне почти ничего не известно.

— Позвольте уж мне решать. Можете начать с признания. Скажите, у вас на самом деле имеется незаконная дочь?

Некоторое время спустя машина остановилась у речушки с пологими берегами. Я окунулся в ледяную воду и с наслаждением стал смывать с себя лагерную грязь. Боже, как приятно чувствовать себя чистым! Выкупавшись, я растерся полотенцем, которое протянул Бастэйбл; он также вручил мне мою одежду. Я помедлил – ведь это был охотничий костюм: и твидовые брюки, и шляпа с пером, и высокие кожаные башмаки, – а потом решил, что ничего страшного в таком наряде нет. В конце концов, выбирать не приходится, верно? Со стороны я, должно быть, выглядел этаким цирковым клоуном, напялившим приличный костюм, но шляпа скрывала мои белые волосы, и потому узнать меня теперь было непросто; все же остальное, по большому счету, не имело особого значения. Запахнув плотный жилет, я почувствовал, что готов ко всему. Собственная одежда, как ни крути, придала мне уверенности. Правда, двуручный меч не слишком подходил к охотничьему костюму – к нему скорее напрашивался дробовик; но если, допустим, завернуть Равенбранд в кусок ткани, на меч вряд ли обратят внимание.

Он рассмеялся, но как-то нервно.

Бастэйбл производил впечатление бывалого солдата. Когда я закончил переодеваться и возвратился к своим спутникам, он как раз изучал карту.

— О нет! Конечно нет! Дочь — это часть моей легенды.

– Ну и страна! Каждый городишко в округе начинается с \"Г\"! – пожаловался он, качая головой. – Я в них совсем запутался. Кажется, нам надо было свернуть направо у Гольцминдена. Или у Гекстера. В общем, мы проскочили поворот и благополучно проехали половину пути до Гамма. Скоро рассветет, и до рассвета я хотел бы где-нибудь укрыть машину. У нас есть друзья в Детмольде и в Лемго. Думаю, до Лемго мы как раз успеем добраться…

— Но зачем вообще было что-то выдумывать?

– Вы собираетесь вывезти меня из страны? – спросил я. – Другого выхода нет?

— Я правда не знаю. Я актер. Меня наняли, чтобы я разыграл спектакль. — Он выразительно передернул плечами. — Вот я и сыграл.

— Кто вас нанял?