— Конечно, нет! Я… — «А зачем я все это объясняю? — подумала вдруг она. — Любая моя отговорка покажется сейчас глупой и неуместной». Разумеется, ей не следовало сюда приходить. И вот она стоит теперь перед ним в полной растерянности. Не зная, куда девать глаза от стыда. Застигнутая врасплох, пойманная на месте преступления. И потом, почему он так злится? Магда сама уже начинала сердиться на него и решила дать достойный отпор. — Мне захотелось узнать о вас побольше. И я пришла к вам, чтобы поговорить. Мне… мне нравится разговаривать с вами. Но я практически ничего о вас не знаю. — Тут она решительно замотала головой. — Нет, разумеется, больше этого не повторится.

Она шагнула вперед, твердо намереваясь уйти, раз уж ему так не терпится побыть наедине с собой. Но до двери Магда все-таки не дошла. Когда она проходила мимо хозяина комнаты, тот неожиданно схватил ее за руку. Не сильно, но она поняла, что Гленн не собирается так просто отпустить ее, и остановилась. Потом он осторожно повернул девушку лицом к себе, и их глаза встретились.

— Магда… — начал он и замолчал, притянув ее еще ближе, и вдруг прижался губами к ее пылающему лицу. Магда почувствовала, что хочет оказать ему сопротивление, крепко сжать кулаки и оттолкнуть его прочь. Но это был лишь слабый застарелый рефлекс, и он тут же погас, не успев претвориться в действия. В тот же миг ее разум и тело обожгло ослепительным огнем страсти, и она нежно обхватила его шею, еще сильнее прижимаясь к могучим мускулам его груди. Позабыв обо всем на свете и утопая в этой сладкой истоме, Магда доверчиво расслабила губы и закрыла глаза. Язык Гленна проник ей в рот, и она удивилась такой смелости — еще никто не целовал ее так! — и тут же Магда содрогнулась в приливе сказочного блаженства. Руки Гленна ласкали ее, нежно гладили через одежду спину и ягодицы, то и дело переходя к напряженной груди; и где бы они ни коснулись ее тела, оставалось приятное возбуждающее тепло. Потом эти руки поднялись к шее девушки, осторожно развязали косынку и отбросили ее в сторону, затем опустились ниже и начали медленно расстегивать пуговицы толстой вязаной кофты. Она не останавливала Гленна. Одежда мешала ей, душила и стягивала, а в комнате почему-то сразу стало нестерпимо жарко… Теперь ей просто необходимо было сбросить с себя эти удушающие путы.

Был момент, когда у Магды появилась возможность остановить его, прекратить все это и убежать к себе: когда кофта была уже снята, какой-то внутренний голос вдруг зазвучал в ее голове: «Неужели это я? Что со мной происходит? Это же безумие!» Но этот голос принадлежал старой, прежней Магде — той, что осталась один на один с жестоким миром после смерти матери. И его слабый призыв тут же был заглушен другой Магдой — восставшей на обломках сокрушенных принципов Магды прежней. И эту новую Магду пробудила к жизни неиссякаемая сила страсти, пылающей в сердце мужчины, который сейчас крепко обнимал ее. Все прошлое с его традициями и понятиями сразу же потеряло свой смысл, а завтрашний день казался таким далеким, будто до него невозможно было дожить. Сейчас для Магды существовало лишь настоящее — только эти сладкие мгновения. И еще Гленн.

Вслед за кофтой белоснежная блузка так же легко соскользнула с ее плеч. Там, где распущенные волосы касались ее оголенной кожи — на шее, плечах и спине — она ощущала сильный жар, будто ее жгло огнем. Гленн опустил ей на талию плотно облегающий лифчик, и упругая грудь будто выпрыгнула наружу. Не отрываясь от горячих губ девушки, он начал нежно ласкать эту грудь, водя пальцем вокруг сосков, отчего они сразу же затвердели, и Магда тихо застонала от наслаждения. Наконец он провел руками по ее шее, покрыл поцелуями ложбинку между грудей, а потом обвел языком вокруг каждого соска, оставляя влажные круги там, где только что его пальцы начертили теплые кольца. Магда вскрикнула и выгнулась, прижавшись грудью к его лицу, содрогаясь и чувствуя, как волны сладкого экстаза начали медленно подниматься внутри ее жаждущего тела.

Гленн легко поднял ее на руки и отнес на кровать, потом аккуратно снял всю оставшуюся одежду, одновременно лаская губами грудь. После этого разделся сам и склонился над ней. И руки Магды словно обрели свою отдельную самостоятельную жизнь — они ласкали Гленна, ощупывая каждый дюйм его кожи, будто она хотела убедиться в том, что он живой, настоящий, и действительно рядом с ней. И вот он начал осторожно проникать в нее, и после короткого болезненного удара вошел целиком. А все, случившееся дальше, было еще восхитительнее.

«Боже мой! — думала Магда, когда волны растущего наслаждения начали жадно поглощать ее тело. — Так вот что это такое! Значит, именно этого я была лишена столько лет? Неужели это и есть та самая страшная супружеская обязанность, о которой с таким отвращением говорят многие замужние женщины? Не может быть! Это слишком прекрасно! Но я ничего не упустила, ведь раньше я не знала Гленна, а с кем угодно другим никогда бы не достигла и сотой доли такого блаженства».

Он начал медленное движение внутри нее, и она подхватила его ритм. Приятные ощущения удвоились, потом утроились, и вскоре ей показалось, что ее плоть растворяется в Гленне. Потом тело Гленна напряглось, и внутри себя она тоже почувствовала, как с неизбежностью нарастает лавина безудержного экстаза. И вот долгожданный момент настал! Спина ее выгнулась, ноги сами собой еще сильнее разошлись в стороны, и весь мир перед глазами Магды неожиданно раскололся и исчез в невероятном взрыве ослепительного огня любви.

Но через некоторое время он постепенно начал вновь собираться в единое целое, и Магда с восхищением наблюдала это, еле переводя дыхание и распластав в изнеможении свое счастливое тело рядом с Гленном.

Весь день они провели на этой узкой кровати, перешептываясь, смеясь и исследуя друг друга до мельчайших подробностей. Гленн знал очень многое и многому обучил ее. Получалось, что именно он знакомит Магду с ее же собственным телом. И он был таким нежным, терпеливым и ласковым, что много раз еще заставлял ее подниматься на вершину сказочного блаженства. Это был первый мужчина в ее жизни, но она не сказала ему об этом — он и сам все прекрасно понял. Она же была у него далеко не первой, но сейчас этот факт показался ей настолько малозначительным, что не нуждался ни в каких комментариях. К тому же она почувствовала, что и Гленн испытал с ней громадное облегчение, будто у него уже очень долгое время не было женщин.

Его тело восхищало Магду. С точки зрения анатомии мужчины всегда были для нее белым пятном. И теперь она удивлялась, как близко к коже располагаются мужские мускулы. Может быть, так и у всех остальных мужчин?

На всем теле Гленна волосы были огненно-рыжие, И кроме этого Магда увидела на его животе и груди множество шрамов. Но это были старые шрамы — они пролегали белыми полосами по всему его телу, ярко выделяясь на смуглой коже. Когда она спросила о них Гленна, он ответил, что получил их в результате несчастного случая. Причем не одного, а сразу нескольких. А потом остановил этот поток вопросов, снова занявшись с ней любовью.

Когда солнце скрылось за западными хребтами, они оделись и вышли подышать свежим воздухом. Они шли, держась за руки, и ежеминутно останавливались, чтобы обменяться долгими поцелуями. Вернувшись в гостиницу, они увидели, что Лидия как раз накрывает стол к ужину. Магда почувствовала вдруг, что умирает с голоду; они тут же уселись рядом и принялись подкрепляться. При этом Магда старалась сосредоточиться на еде и не смотреть в сторону Гленна, потому что поняла, что, утоляя физический голод, разжигает внутри другой, ничуть не меньше, — это был многолетний голод любви. Новый мир раскрылся перед ней сегодня, и теперь ей не терпелось исследовать его дальше.

Оба поспешно поглощали еду, как школьники, которые торопятся поиграть, пока на улице не стало темно. Встав из-за стола, они бегом бросились наверх, Магда впереди. Довольная и смеющаяся, она на этот раз повела его уже в свой номер. На свою кровать. И как только дверь за ними закрылась, они стали яростно срывать друг с друга одежду, разбрасывая ее по всей комнате, а потом соединились в жарких объятиях и долго не разжимали их, до самого вечера предаваясь своему сладостному поединку.

Когда спустя несколько часов Магда, полностью удовлетворенная, лежала возле него в темноте, ощущая удивительную легкость и безмятежный покой, она поняла, что окончательно влюбилась. Магда Куза — старая дева, книжный червь и синий чулок — и вдруг влюбилась! Нигде и никогда не существовало больше такого замечательного человека, как Гленн. И она была желаема им! Она любила его, хотя и не произнесла еще вслух этих слов. Как, впрочем, и он. Но Магда решила, что Гленн должен первый сказать ей о своей любви. Возможно, это произойдет не сегодня, но она была согласна и подождать. Магда безошибочно чувствовала, что он тоже любит ее, и сознания этого ей было вполне достаточно.

Она поуютнее устроилась рядом со своим возлюбленным. Одного сегодняшнего дня ей хватило бы на весь остаток жизни. С ее стороны было бы настоящим любовным обжорством мечтать о дне завтрашнем. Но тем не менее она с нетерпением ждала его. Магда была уверена, что еще ни одна женщина в мире не получала столько наслаждения — и физического, и духовного, — как она за один только сегодняшний день. Никто на свете! И сейчас она засыпала уже совсем другим человеком — это была совершенно не та Магда Куза, которая еще сегодня утром проснулась одна в этой же самой кровати. Как давно это было!.. Будто в какой-то другой жизни. И та старая Магда сейчас казалась странной и незнакомой. А новая — такая близкая и понятная. И еще влюбленная. Теперь все у нее будет хорошо!

Магда закрыла глаза. За окном послышался слабый писк голодных птенцов. Теперь они пищали гораздо тише, чем утром. Как показалось Магде, в их настойчивых просьбах о еде уже ясно звучали нотки отчаяния. Но Магда не успела подумать, что могло случиться с их матерью, как ее одолел сон.

* * *

Гленн пристально смотрел на нее в темноте. Лицо Магды было спокойным и безмятежным, и напоминало лицо спящего ребенка. Он покрепче обнял ее, будто испугавшись, что она может исчезнуть.

Ему надо было держаться на расстоянии, и он с самого начала прекрасно осознавал это. Но его неодолимо влекло к ней, и он позволил Магде разворошить пепел его чувств, которые, как он считал, не оживить уже никому. Но именно Магда сумела найти под пеплом горящие угли. И вот сегодня жар гнева из-за того, что она прокралась в его комнату и залезла в шкаф, разогрел эти угли до такой степени, что они неожиданно вспыхнули и занялись ярким пламенем. Это была судьба. Неотвратимый рок. За свою долгую жизнь он повидал очень многое и немало пережил, прежде чем окончательно удостовериться, что очень часто все на самом деле бывает предопределено. Много раз уже он пытался обмануть судьбу, и все же некоторые вещи никак нельзя было обойти. Конечно, на первый взгляд они могли показаться и незначительными, но в основном как раз они-то и оказывались наиболее важными.

И все же нельзя было позволять ей так влюбиться в него, ведь Гленн не мог даже сказать, уйдет ли он из этих мест живым и невредимым. Но, может быть, именно поэтому его так сильно и потянуло к ней? Он просто не мыслил себе одиночества в такую трудную минуту. И если уж ему суждено умереть здесь, то перед смертью он по крайней мере с благодарностью вспомнит о тех сладких мгновеньях, которые провел рядом с ней. Сам же он никак не мог позволить себе без остатка отдаться своим чувствам и с головой окунуться в водоворот наслаждения. Ведь это только расслабит его, а ему предстоит смертельная схватка со своим давним врагом. И шансов выжить в ней у обоих противников не так уж много. Но даже если он и победит в этом бою, то захочет ли Магда остаться с ним рядом и принять его таким, какой он есть, когда узнает о нем всю правду?

Он заботливо поправил одеяло, укрыв ее плечи. Нет, он не должен потерять ее!.. И если существует какой-то способ удержать ее рядом с собой навсегда, то потом, когда все это кончится, он приложит все усилия к тому, чтобы этот способ найти.

Глава двадцать четвертая

Застава.

Пятница, 2 мая.

Время: 21.37

Ворманн сидел в своей комнате перед мольбертом. Еще недавно он собирался замазать, наконец, эту страшную тень, так походящую на силуэт повешенного. Но теперь, когда уже приготовил кисти и краску, это желание почему-то пропало. Пусть все остается, как есть. Какая разница!.. Все равно он бросит картину здесь, чтобы после отъезда ничто больше не напоминало ему о замке. Если, конечно, он уедет отсюда живым.

Во дворе за окном горели все лампы, часовые ходили парами, вооруженные до зубов и готовые стрелять при первой же необходимости. Пистолет Ворманна лежал без кобуры на столе. Но капитан сейчас не думал о нем.

У Ворманна была своя собственная теория относительно замка. Он, конечно, не слишком серьезно относился к ней, но, по крайней мере, она лучше других объясняла происходящее и позволяла разрешить большинство вопросов. По его мнению, сам замок был живой. Вот почему никто ни разу не видел, что именно убивает солдат, и не смог поймать никакого убийцу. По этой же причине они так и не нашли убежище таинственного преступника, хотя разобрали уже почти все капитальные стены. Замок сам убивал людей.

Правда, эта теория обходила молчанием один факт, причем факт немаловажный: когда они прибыли сюда, замок еще не был таким зловещим. Во всяком случае, это не чувствовалось настолько остро. Конечно, птицы и тогда не гнездились здесь, но ничего более подозрительного Ворманн не ощущал вплоть до той первой ночи, когда была проломлена стена в подвале. После этого замок будто бы подменили. Он стал мрачным и кровожадным.

Но в то же время нижний подвал так и не был до конца исследован. Казалось, что для этого нет особо веских причин. Ведь солдаты постоянно дежурили возле пролома, что не мешало их товарищам погибать наверху, при этом никто из часовых еще ни разу не замечал, чтобы через дырку в полу какое-нибудь существо выходило из подземелья на улицу. Может быть, стоит всерьез заняться изучением этого подвала? Что если сердце замка как раз и находится там, захороненное в его темных закоулках? Вот где надо как следует поискать!.. Хотя нет — на это уйдет уйма времени, ведь некоторые из ходов могут тянуться на многие мили. И если быть до конца откровенным, то вряд ли у кого-нибудь возникнет желание путешествовать по катакомбам, в которых царствует вечная ночь. Как-никак, ночь теперь стала для них злейшим врагом. И только трупам было все равно, где ее проводить.

Трупы… Сразу же вспомнились грязные сапоги и запачканные землей простыни на мертвых солдатах. Они продолжали беспокоить капитана в самые неподходящие моменты. Как сейчас, например. Впрочем, и в течение всего дня эта грязная обувь не давала ему покоя, пробуждая самые неприятные подозрения и вызывая сумятицу в мыслях.

Грязные сапоги… От этих раздумий Ворманну становилось не по себе. Проклятая грязь никак не укладывалась ни в одну из его теорий.

Он продолжал неподвижно сидеть у мольберта, уставившись на незаконченную картину.

* * *

Кэмпфер лежал на своей койке, положив ногу на ногу. Его «шмайсер» висел на стене рядом с ним. Майора била нервная дрожь. Он пытался успокоиться, но из этого ничего не выходило. Никогда раньше он даже не предполагал, насколько изнурительным может быть постоянное чувство страха.

Ему непременно надо выбираться отсюда!

Необходимо завтра же взорвать ко всем чертям этот замок. Именно так он и поступит. Сразу после обеда он заложит фугасы и сровняет проклятую крепость с землей. Таким образом, уже в субботу он будет спокойно ночевать в Плоешти на настоящей кровати с настоящим матрасом и перестанет, наконец, вздрагивать при каждом шорохе и дуновении ветерка. И никогда больше ему не придется сидеть так и трястись, обливаясь холодным потом и все время думая, кто может красться по коридору за его дверью.

Хотя завтра, наверное, еще слишком рано. За это уж его точно по головке никто не погладит. В Плоешти ждут майора не раньше понедельника, и до тех пор надо постараться испробовать все возможные средства, чтобы решить проблему другим путем. Взрывать замок — самая последняя мера, и принимать ее допустимо лишь в том случае, если все остальные способы окажутся бесполезными. Наверное, армейское командование недаром разместило здесь эту заставу и велело тщательно охранять ее как важный стратегический пункт. Нет, разрушение замка — это последнее средство.

Тут Кэмпфер отчетливо услышал, как двое часовых в кованых сапогах прошли мимо его запертой двери. Он заблаговременно распорядился удвоить охрану в коридорах и самолично проверил, чтобы это приказание было выполнено. Напротив своей комнаты майор выставил дополнительный усиленный пост, выбрав в качестве личной охраны троих самых крепких солдат из возглавляемой им спецкоманды СС. Конечно, он не рассчитывал, что свинцовый град из автоматов сможет остановить вездесущего убийцу, но надеялся, что в случае чего именно часовые станут первыми жертвами, и, таким образом, он продлит свое существование еще на одну ночь. А уж его телохранители будут как миленькие блюсти покой своего начальника — в этом Кэмпфер почти не сомневался, строго-настрого наказав подчиненным не спускать глаз с его двери, как бы сильно они ни устали за день. А сегодня он изрядно заставил их попотеть — все без исключения солдаты СС были заняты на разборке стен, особенно вокруг его комнаты. В результате этой работы была полностью исключена возможность спрятаться на расстоянии в пятьдесят футов по обе стороны от того места, где лежал сейчас съежившийся от страха майор. Впрочем, разборка стен ничего не дала. Никаких тайников и скрытых проходов обнаружено не было.

Кэмпфер снова вздрогнул, и его начало трясти пуще прежнего.

* * *

Как и прошлой ночью, темнота и холод одновременно проникли в комнату, но сегодня Куза чувствовал себя настолько разбитым, что не нашел даже сил развернуть свое кресло, чтобы быть лицом к Моласару. У него кончился кодеин, и боль теперь превратилась в нескончаемую пытку.

— Как вам удается входить сюда и выходить, минуя двери? — спросил он, скорее из-за того, что не нашел просто лучшего вопроса. Профессор смотрел на закрытый потайной ход, рассчитывая, что Моласар появится именно оттуда. Но тот каким-то образом возник у него за спиной.

— У меня есть свои особые способы передвижения, и для них не требуется ни дверей, ни потайных ходов. Но эти способы лежат за пределами твоего понимания.

— Как и многое другое… — согласился Куза, не скрывая своего отчаяния.

День сегодня выдался неудачный донельзя. Кроме непрекращающейся боли, профессора давило еще и горькое осознание того, что все его надежды на отсрочку в решении судьбы евреев были всего лишь химерой, пустой мечтой. Он задумал заключить сделку с Моласаром. Но что он может предложить ему взамен? И, главное, за что? За убийство майора? Да, Магда была глубоко права, когда говорила утром, что смерть Кэмпфера лишь ненадолго задержит неизбежный исход. А может быть, даже ухудшит и без того ужасную ситуацию. Несомненно, со стороны немцев последует ответный удар, и придется он прежде всего по румынским евреям. Еще бы! Погиб офицер, которого послали как раз для того, чтобы он выстроил для них в Плоешти лагерь смерти. И как погиб! Его жестоко убили! А эсэсовцы тем временем пришлют нового офицера. Может быть, через месяц, а может, и через неделю. Какое это имеет значение? У нацистов впереди много времени. Их армия оказалась непобедимой и теперь завоевывает одну страну за другой. Их невозможно остановить. И когда они захватят все государства, которые им нужны, они смогут не торопясь заняться претворением в жизнь безумных идей своего вождя о расовой селекции и очистке наций.

Короче говоря, старый и больной профессор-историк ничего не сможет сделать, чтобы хоть как-то изменить положение к лучшему.

Но хуже всего было то, что он без конца вспоминал о страхе Моласара перед крестом… Да, он на самом деле БОИТСЯ КРЕСТА!

Моласар бесшумно пересек комнату и остановился перед профессором, молча разглядывая его. «Как странно… — подумал Куза. — Либо я чересчур уж погрузился в свои собственные мысли, либо слишком устал, но мне кажется, что я начинаю постепенно привыкать к нему». И действительно, сегодня он не ощутил того ужаса, который раньше всякий раз охватывал его при появлении хозяина замка. Скорее всего, ему теперь просто уже все равно.

— Мне кажется, ты можешь умереть, — без предисловия заявил боярин.

Эти резкие слова вывели Кузу из состояния мрачного равнодушия.

— От ваших рук?

— Нет. От своих собственных.

Возможно ли, чтобы Моласар был способен читать мысли? Сегодня Куза и правда довольно долго размышлял об этом. Самоубийство могло бы разрешить очень многие проблемы: Магда наконец почувствовала бы себя свободной и без него легко могла бы спрятаться где-нибудь в горах, где нет ни Кэмпфера, ни Железной Гвардии, ни всех остальных. Да, такая мысль уже не раз закрадывалась ему в голову. Но он не знал, как осуществить этот план. К тому же ему не хватало решимости.

Куза отвел глаза в сторону.

— Возможно. Но даже если я и не умру от своей руки, то очень скоро это произойдет в лагере смерти майора Кэмпфера.

— Что еще за лагерь смерти? — Моласар нахмурился и придвинулся ближе к старику. Когда лампочка осветила его лицо, он изумленно поднял вверх брови. — Это место, где люди собираются, чтобы вместе умирать?

— Не совсем так. Людей туда свозят насильно и там убивают. И майор скоро выстроит такой лагерь недалеко отсюда, в Плоешти.

— Чтобы убивать валахов?! — Прилив ярости заставил Моласара обнажить свои непомерно длинные зубы. — Эти немцы пришли сюда, чтобы убивать мой народ?

— Да это не ваш народ, — с грустью заметил Куза, даже не пытаясь скрыть своей подавленности. Чем больше он думал об этом, тем ему становилось хуже. — Речь идет о евреях. Вы бы ни за что не согласились причислить себя к нашей нации.

— Я сам решу, к кому себя причислять! Но почему евреи? В Валахии нет никаких евреев. Во всяком, случае, не так много, чтобы они могли стать для кого-то проблемой.

— Да, раньше это действительно было так, когда вы строили этот замок. Но в следующем веке мы были вынуждены переехать сюда из Испании и других стран Западной Европы. Правда, большинство евреев обосновалось в Турции, но многие отправились в Польшу, Венгрию и Валахию.

— А почему ты говоришь «мы»? Разве ты тоже еврей? — удивился Моласар.

Куза кивнул, почти в полной уверенности, что древний боярин сейчас сразу же разразится какой-нибудь антисемитской речью. Но Моласар просто сказал:

— Нет, ты тоже валах.

— Но Валахия давно уже объединилась с частью Молдавии, и сейчас это государство называется Румыния.

— Это неважно. Название могло и поменяться. Но ты ведь родился на этой земле?

— Да, но…

— А те другие евреи, для которых задумали этот лагерь, — они тоже здесь родились?

— В основном да…

— Значит, и они мой народ! — Боярин стукнул кулаком по столу.

Куза чувствовал, что терпению Моласара приходит конец, но понимал, что должен закончить рассказ.

— Но их предки были переселенцами.

— Какая разница! Мой дедушка тоже приехал сюда из Венгрии. Ну и что? Разве я, который родился на этой земле, не принадлежу ей?

— Принадлежите, конечно. — Этот разговор становился явно бессмысленным, и пора было его кончать.

— То же самое и с твоими евреями, о которых ты тут толкуешь. Они все — мои соотечественники, а никакие не евреи! — Моласар выпрямился и гордо расправил плечи. — И ни один иноземец не вправе войти в мою страну и убивать мой народ!

«Как это похоже на славянских бояр! — усмехнулся про себя Куза. — Разумеется, он ничего не имеет против массовых казней местных крестьян, если только это делают его „соотечественники“. Наверное, он спокойно относился и к развлечениям Влада, когда тот тысячами сажал на кол своих подданных. Валашская знать могла вытворять, что угодно. Но стоило только иностранцу поднять руку на местное население…»

Моласар сделал шаг в сторону и был тут же поглощен густой темнотой.

— Расскажи мне об этих лагерях смерти.

— Это очень тяжело. Это слишком…

— Рассказывай!

Куза вздохнул.

— Я скажу только то, что знаю наверняка. Первый лагерь построили не то в Бухенвальде, не то в Дахау примерно восемь лет тому назад. Но кроме них есть и другие: Флоссенбург, Равенсбрук, Нацвайлер, Аусшвиц и, наверное, еще много, о которых я пока не слышал. И скоро такой же лагерь откроют в Румынии — или, если угодно, в Валахии, — а потом и еще несколько в ближайшие год-два. Все эти лагеря служат одной-единственной цели: в них собирают миллионы определенных людей для пыток, унижения, непосильного труда и в конечном итоге для постепенного уничтожения.

— Миллионы?

Куза не разобрал интонации, с которой Моласар переспросил его, но понял, что тот сомневается в информации, которую профессор, скрепя сердце, выдавливал сейчас из себя. Моласар помрачнел и чуть не превратился в сплошную тень. Было видно, как он взволнованно ходит от стены к стене в дальнем конце комнаты.

— Да, миллионы, — с уверенностью подтвердил профессор.

— Я уничтожу этого германского майора!

— Но это не поможет. Таких, как он, тысячи, и они все равно будут приезжать сюда, один за другим. Вы можете убить одного, двух или нескольких, но и они, наверное, найдут со временем способ, чтобы убить вас.

— А кто их посылает сюда?

— Их вождь — человек по имени Гитлер. Он…

— Он король? Или принц?

— Нет… — Куза пытался найти какое-нибудь подходящее определение. — Наверное, самое близкое слово — это «воевода», чтобы вам было понятно.

— А, полководец! Так я убью его, и он никого больше не сможет прислать.

Моласар произнес это таким обыденным тоном, что весь смысл сказанного не сразу дошел до измученного мозга профессора. А когда это все же произошло, Куза в возбуждении переспросил:

— Что вы сказали?

— Насчет Гитлера? Я сказал, что когда мои силы до конца восстановятся, я с удовольствием выпью из него жизнь.

У Кузы было такое ощущение вплоть до этой секунды, что он весь день тщетно пытался выбраться со дна самого глубокого места в мировом океане и потерял уже всякую надежду когда-нибудь снова глотнуть воздуха. Но слова Моласара вернули ему силы, он в тот же миг рванулся к поверхности и, прорвав свод пучины, начал жадно вдыхать свежий ветер надежды. Но надо быть осторожней, иначе запросто можно опять очутиться на самом дне!..

— Но это невозможно! Его надежно охраняют! И к тому же он слишком далеко — в Берлине.

Моласар снова шагнул на свет. Его зубы сверкнули в лучах тусклой лампочки, но сейчас это напоминало скорее улыбку, нежели хищный оскал.

— Эта охрана защитит его не лучше, чем все меры предосторожности, которые пытались принять здесь, в моем собственном доме, его лакеи. И если я только захочу, его не спасут никакие двери и никакая стража. И неважно, как далеко отсюда он будет прятаться, — как только я наберусь сил, я достану его хоть из-под земли!

Куза с трудом сдерживал радостное возбуждение. Наконец-то блеснул луч реальной надежды! О таком он не мог даже мечтать.

— А когда это произойдет? Когда вы будете в состоянии отправиться в Берлин?

— Скорее всего завтра ночью. Тогда я уже буду достаточно сильным — особенно после того, как перебью здесь всех захватчиков до последнего.

— Тогда хорошо, что они не послушались моего совета. Я ведь предлагал им поскорее покинуть замок.

— Что предлагал? — грозно вопросил Моласар. Куза не мог отвести глаз от кулаков боярина, казалось, тот готов вцепиться в старика и вытрясти из него душу, но сдерживает себя только благодаря огромной силе воли.

— Простите меня! — взмолился профессор, прижимаясь к спинке кресла. — Я ведь думал, что вы хотите именно этого…

— Ну уж нет! Теперь мне нужны их жизни! — Моласар постепенно успокаивался. Он опустил кулаки. — А когда мне понадобится что-либо другое, я сразу оповещу тебя, и ты сделаешь все именно так, как я тебе прикажу!

— Конечно-конечно! — На самом деле Куза сильно сомневался, что ему придется по душе поручение Моласара, но в его положении было бы крайне неразумно противоречить боярину или как-то иначе выказывать свое недовольство. Он дал себе слово постоянно помнить о том, что перед ним все-таки не человек, а существо совершенно иного рода. Моласар не потерпел бы никаких отговорок. Он привык, что все должно происходить так, как это задумал он. Ведь в те давние времена никто не смел перечить ему. Все, что расходилось с его собственным мнением, было для него неприемлемо, непостижимо и, скорее всего, наказуемо.

— Вот и хорошо. Потому что мне понадобится помощь смертного. Так было испокон веков. Ведь я могу действовать только в темноте. А днем кто-то должен готовить для меня дорогу и делать другие вещи, которые можно выполнять только при свете. Так было еще в те времена, когда я строил этот замок. Тогда я ведь тоже нанял смертных, чтобы они следили за его сохранностью. И так же, видимо, будет всегда. Правда, в былые времена я пользовался в основном услугами бродяг, разбойников и прочих изгоев. Аппетиты у них были, конечно, не столь велики, как у меня, но в чем-то мы были схожи — люди тоже не воспринимали их как равных. И я платил им тем, что помогал удовлетворять их материальные и прочие запросы. Но что касается тебя, то, если я правильно понимаю, твоя цена как раз и будет тем, что я сам собираюсь сделать. Здесь наши желания полностью совпадают, и поэтому цель у нас будет общая.

Куза неуверенно поглядел на свои изуродованные болезнью руки.

— Наверное, вам надо найти себе более здорового помощника, чем я.

— То, о чем я тебя попрошу, несложно выполнить. В замке есть один предмет, который представляет для меня несравненную ценность. Его надо будет вынести отсюда и надежно спрятать где-нибудь в горах. Если я буду уверен в том, что эту вещь не обнаружит никто посторонний, то я спокойно смогу проследовать в любую точку планеты, чтобы уничтожить тех, кто собрался убивать моих соотечественников.

Перед глазами Кузы как наяву предстала чудовищная картина, от которой ему, как ни странно, сделалось необычайно хорошо: Гитлер и Гиммлер, сначала сжавшиеся в ужасе перед могучим властным Моласаром, а потом их тела — изуродованные, безжизненные и, что еще приятней, обезглавленные — выставлены напоказ у ворот пустого концлагеря. Это означало бы одновременно и конец войны, и спасение для его народа. Причем не только для румынских евреев, а вообще для всей нации! И тогда у Магды тоже появилось бы будущее. Это положило бы конец и Антонеску с его Железной Гвардией. И, может быть, его бы даже восстановили в университете.

Но вскоре он вынужден был вернуться к реальности, спустившись с радужных высот желаемого, назад в инвалидное кресло. Каким образом он вынесет хоть что-то с территории замка? Как он спрячет эту вещь в горах, если его сил хватает только на то, чтобы развернуть свое кресло и доехать на нем до двери комнаты!

— Вам понадобится здоровый человек, — срывающимся голосом сказал профессор. — А такой инвалид, как я, практически бесполезен.

Куза скорее почувствовал, чем увидел, как Моласар обошел стол и приблизился к нему. Потом ощутил тяжесть на правом плече — Моласар положил на него свою могучую руку. Профессор испуганно поднял глаза. Хозяин замка пристально смотрел на него и… улыбался!

— Ты еще не знаешь, насколько разнообразны мои умения и возможности, — уверенно произнес Моласар.

Глава двадцать пятая

Гостиница.

Суббота, 3 мая.

Время: 10.20

Радость и ликование.

Именно такие эмоции переполняли Магду. Она никогда раньше не представляла себе, как это замечательно — проснуться утром в объятиях любимого человека. Душа ее пела, не зная никаких забот. И день казался светлым и праздничным, потому что она знала, что сегодня Гленн будет рядом с ней.

Они лежали на кровати лицом к лицу. Гленн еще спал, и хотя Магда не хотела тревожить его, она никак не смогла удержаться, чтобы не дотронуться до его тела. Девушка нежно провела ладонью по плечам любимого, пробежала пальцами шрамы на его груди и пригладила растрепанные огненные волосы. Потом придвинула к нему свою обнаженную ногу. Под одеялом было так тепло и уютно, и так приятно оттого, что они лежали столь близко, прикасаясь друг к другу всеми частями тела. Внутри Магды начала разгораться страсть, и теперь она с нетерпением ждала, когда Гленн, наконец, проснется.

Она пристально смотрела на него, ожидая, что он вот-вот начнет шевелиться. Ей предстояло еще так много узнать об этом человеке!

Откуда он родом? Каким было его детство? Что он делает в этом месте? Зачем привез с собой тот страшный клинок? И почему, наконец, он сам так прекрасен?! Она чувствовала себя, как маленькая любопытная школьница, и сама удивлялась этому. Никогда в жизни она не испытывала еще такого счастья.

Ей хотелось, чтобы и отец познакомился с ним поближе. Они быстро подружатся. Хотя еще неизвестно, как он отнесется к их внезапно разгоревшимся чувствам. И к тому же Гленн не еврей… Она, правда, не знала, какой он национальности, но что не еврей — это точно. Разумеется, для нее самой это не имело никакого значения, но отец на этот счет был весьма консервативным.

Отец…

Внезапно чувство вины накрыло Магду холодной волной и смыло ее разгорающуюся страсть. Ведь пока она безмятежно спит в объятиях Гленна, упиваясь экстазом, отец сидит совершенно один в пустой холодной комнате среди голых каменных стен, окруженный дьяволами в человечьем обличье, да еще ждет встречи с существом из ада. Ей должно быть стыдно за себя!

А впрочем, почему она должна отказывать себе в удовольствии? Она ведь не бросила отца и не забыла о нем. Она никуда не сбежала из гостиницы. Он сам прошлой ночью отказался от ее помощи и не захотел уезжать из замка, даже если бы представилась такая возможность. Хотя, если бы отец согласился тогда провести с ней этот день в гостинице, она не зашла бы уже в комнату Гленна, и они не лежали бы сейчас рядом в этой уютной теплой постели.

Странно, как иногда поворачивается человеческая жизнь…

Магда твердила себе, что на самом деле вчерашний день ничего существенного не изменил. «Изменилась я сама, — думала она. — А все трудности остались такими же, как и прежде. Мы с отцом по-прежнему находимся в руках немцев — точно так же, как вчера и позавчера. И точно так же мы для них всего лишь евреи. А они — нацисты».

Магда осторожно выскользнула из-под одеяла и встала с кровати, прикрывшись тонкой накидкой. Подойдя к окну, она обмотала ее вокруг туловища. Нет, все-таки многое изменилось в ней! Многие запреты свалились с плеч, как отпадают куски присохшей земли со старинных бронзовых ваз, найденных при раскопках… Но все равно стоять средь бела дня перед окном обнаженной она не собиралась.

Магда почувствовала злобное дыхание замка еще до того, как подошла к окну. За одну только ночь его влияние распространилось до самой деревни!.. Будто Моласар протягивал к ней свои волосатые руки. Замок гордо возвышался на гранитном утесе — серое чудовище под хмурым, пасмурным небом, затянутым плотными облаками. Фундамент крепости еще окутывал постепенно рассеивающийся туман. Центральные ворота были открыты, а по верхним галереям стен ходили бдительные часовые. И вдруг Магда заметила, как из ворот появился какой-то предмет и начал быстро приближаться по мосту к гостинице. Она близоруко прищурилась, пытаясь разглядеть, что же это такое.

Не веря своим глазам, Магда увидела вскоре инвалидное кресло, а в нем… своего собственного отца! Но только никто не толкал это кресло сзади. Он ловко справлялся с ним сам. Быстрыми сильными движениями, будто боясь куда-то опоздать, отец с довольно приличной скоростью двигался по настилу моста.

Это казалось невероятным, но с каждой минутой старик-калека все ближе подъезжал к гостинице без всякой посторонней помощи!

Наскоро растолкав Гленна, Магда начала собирать свои разбросанные по всей комнате вещи и торопливо убирать все «следы преступления». Гленн рассмеялся, увидев, как неуклюже она одевается, и стал помогать ей отыскивать различные предметы туалета. Магда же, напротив, не находила в происходящем ничего забавного. В каком-то отчаянии она, наконец, привела себя в порядок и рванулась вниз по лестнице, надеясь встретить отца еще у входа в гостиницу.

* * *

Для Теодора Кузы сегодняшний день тоже стал настоящим праздником.

Он выздоровел! Ему больше не надо было укутывать больные руки с искалеченными суставами. Он смело подставил их свежему утреннему ветру и с легкостью направил кресло к гостинице. И при этом он не испытывал ни малейшей боли или какого-то иного неудобства. Впервые за долгие годы Куза проснулся с ощущением невероятной легкости в членах. Суставы опять безукоризненно слушались его, повинуясь малейшему желанию. Но перестали болеть не только конечности, — повертев головой, он понял, что и позвонки шеи не издают больше того противного скрипа, который мучил его уже несколько лет. Создавалось впечатление, будто все его тело хорошенько смазали, и теперь оно напоминало отлаженный механизм, готовый верой и правдой служить своему хозяину. Язык был влажным — во рту вполне хватало слюны, чтобы можно было свободно глотать, не прибегая к надоевшей кружке с водой. При этом проглоченное свободно проходило по пищеводу, не вызывая ровным счетом никаких болезненных ощущений. Добрая мягкая улыбка, от которой всем окружающим становилось тепло на душе, тоже вернулась к старику, заменив гримасу боли и отчаяния, заставлявшую людей содрогаться и неловко отворачиваться.

Куза не переставал улыбаться; он хохотал, как полоумный, и никак не мог остановиться. Здоровье вернулось к нему! Наконец-то он сможет принести пользу обществу — ведь проклятая склеродерма не сковывает больше его движений, и, значит, он очень на многое теперь способен!

Слезы! В его глазах появились настоящие слезы! Когда-то, еще в самом начале болезни, ему часто приходилось плакать. Рано осознав, что болезнь вскоре возьмет свое, он часами рыдал, уткнувшись в подушку, но постепенно и слезы исчезли, а потом перестали работать и слюнные железы. Теперь же настоящие слезы вновь лились по его щекам, но это были слезы радости и упоения жизнью. Он, не стесняясь, плакал всю дорогу до гостиницы.

Поначалу Куза не понял, что хотел сделать с ним Моласар, когда положил свою тяжелую руку ему на плечо. Но постепенно ему стало казаться, что внутри его тела начались какие-то перемены. Он не знал еще, что это такое, но Моласар приказал ему ложиться спать, пообещав, что утром все будет по-другому. И профессор неплохо выспался. Обычно ему приходилось просыпаться по нескольку раз за ночь, чтобы смочить пересохший рот. На этот же раз он встал с постели позже обычного.

Встал!.. Вернее, воскрес, потому что раньше считал себя настоящим живым трупом. С первой же попытки он сел на шинели, а потом поднялся в полный рост, и ему не пришлось даже хвататься за стул или стену, чтобы не упасть. Теперь у него не оставалось никаких сомнений в том, что он сможет отплатить своей помощью Моласару. И он, безусловно, сделает все, что от него потребуется. Абсолютно все.

Конечно, были в его положении и кое-какие трудности. Во-первых, следовало помнить, что никто из немцев не знает о его чудесном исцелении. Во-вторых, нужно было по-прежнему изображать из себя несчастного калеку и не слишком торопиться, управляя коляской. Часовые у ворот с любопытством осмотрели старика, но не стали ему мешать — офицеры разрешили профессору навещать дочь в любое время. К счастью, на мосту немцев не оказалось, а те, что дежурили на верхних галереях стен, не обратили особого внимания на его чересчур ловкие движения. Да к тому же и сам профессор старался по памяти изображать все мучения, связанные с его болезнью.

Но вот замок остался позади, и перед Теодором Кузой открылся путь на свободу. И тогда он изо всех сил начал работать окрепшими мускулами. Магда должна увидеть это своими глазами! Пусть она узнает, что сделал Моласар для ее отца.

В конце моста коляска резко подпрыгнула, наткнувшись на камешек, и старик чуть не вылетел из нее головой вперед. Но он не остановился, а так же ловко продолжил движение. На грязной проселочной дороге скорость немного уменьшилась, но разве в этом сейчас было дело! Он ощущал, как с каждой минутой набирают силу его мышцы, хотя длительная болезнь до предела истощила его, и некогда крепкие руки постепенно ослабли. Он подкатил кресло к парадному входу, но затем передумал и, свернув налево, обогнул здание и оказался на заднем дворике с южной стороны гостиницы. Сюда выходило одно-единственное окно — из столовой. Он пододвинул кресло как можно ближе к стене и таким образом оказался в очень выгодном для себя положении — здесь его никто не мог увидеть ни из замка, ни из гостиницы. Ему не терпелось проверить еще раз свои диковинные физические возможности.

Поставив колеса на тормоза, профессор ловко поднялся, не прибегнув для этого даже к помощи подлокотников. Не пришлось ему опираться и на стену гостиницы. Несколько секунд он стоял неподвижно и молча наслаждался этим. Он снова полноценный человек! Теперь он любому сможет прямо взглянуть в глаза, а не снизу вверх, как это было раньше. Ведь до сих пор он видел весь мир в лучшем случае с уровня глаз беспомощного малолетнего ребенка. И, по правде говоря, все и обращались с ним, как с больным ребенком. А теперь он сможет вытянуться во весь рост… Как приятно вновь почувствовать себя мужчиной!

— Папа!

Магда стояла возле гостиницы и с изумлением смотрела на него.

— Какое чудесное утро, не правда ли? — с улыбкой произнес профессор и широко расставил руки, ожидая принять ее в свои объятия. Какое-то время девушка стояла в нерешительности, а потом бросилась ему навстречу.

— Папочка! — еле слышно проговорила она, сразу уткнувшись в толстые складки его теплого свитера. — Ты можешь стоять!

— И не только это! — Освободившись от дочери, он обошел вокруг инвалидного кресла. Сперва осторожно, придерживаясь правой рукой за спинку, потом все более уверенно, начав понимать, что не нуждается больше ни в какой опоре. Теперь он чувствовал себя еще крепче, чем утром. Он мог самостоятельно передвигаться! Ему казалось, что он сумел бы сейчас даже пробежаться или станцевать какой-нибудь бойкий танец. В порыве безудержной радости он попробовал даже изобразить какой-то особой сложности пируэт, чуть не свалившись при этом, но все же удержал равновесие и совсем по-детски залился смехом, глядя на изумленное лицо дочери.

— Папа, что произошло? Это же просто чудо!

Все еще переводя дух от смеха, он в радостном возбуждении взял Магду за руки:

— Да, это чудо. В самом прямом смысле слова.

— Но каким образом?..

— Это сделал Моласар. Он полностью исцелил меня. Он вылечил мою склеродерму — избавил меня от нее, будто я никогда и не болел!

Глаза Магды наполнились слезами, но это были сладкие слезы радости за отца. Она часто заморгала, но все равно две тоненькие струйки неумолимо побежали по ее щекам. Казалось, она счастлива еще больше, чем сам профессор. Однако, приглядевшись к дочери повнимательнее, Куза заметил, что в глазах ее светится и нечто большее, к чему напрашивалось лишь одно определение — это было настоящее счастье. Он, конечно, мог бы расспросить ее о причине такой радости, но сейчас, когда он сам был вне себя от восторга, профессор подумал почему-то, что все это не так уж и важно. Главное, он снова ожил!..

Неожиданно краем глаза Куза заметил какое-то движение возле гостиницы и, проследив за его взглядом, Магда поняла, кого он увидел. Ее глаза радостно загорелись.

— Гленн! Ты только посмотри! Представляешь, Моласар вылечил моего отца!

Рыжеволосый молодой человек со смуглой кожей не двинулся с места. Он пристально смотрел на профессора своими голубыми глазами, будто пытался определить, что в эти мгновения происходит в его душе. Магда щебетала без умолку и тянула Гленна к отцу. Казалось, она просто опьянела от счастья.

— Это чудо! Это настоящее чудо! Теперь мы сможем выбраться отсюда, пока не…

— И какую цену он потребовал за исцеление? — тихо и серьезно спросил Гленн, не обращая внимания на восторженную болтовню своей подруги.

Куза напрягся, но, как ни старался, все же не смог выдержать пристального взгляда пронзительных голубых глаз Гленна. И в этих глазах он видел горькое отчаяние и какую-то граничащую с разочарованием грусть.

— Он не назначал мне никакой цены, а сделал это просто из сострадания к своему соотечественнику.

— На этом свете мало что делается бесплатно, — с сомнением покачал головой Гленн.

— Ну, хорошо. Допустим, он попросил меня о небольшой услуге, которую я должен буду оказать ему после того, как он покинет замок. Он ведь не может активно действовать в дневное время.

— А что же именно вы должны будете сделать?

Профессору начинал уже надоедать подобный допрос. «Какое право имеет этот молодой человек задавать мне вопросы? — с возмущением подумал он. — Ничего я ему не скажу». — А вслух добавил: — Он еще не говорил мне.

— А вам это не кажется странным? Вы даже не знаете, о чем он может вас попросить и какие услуги вам придется ему оказывать. То есть не обговорили, по сути, никаких условий — а уже приняли плату.

— Это вовсе не плата! — убежденно заговорил профессор. — Просто в нездоровом виде я не смог бы реально помочь ему. А никаких сделок мы с ним не заключали — да в них и не было необходимости. Наши цели и так совпадают: это уничтожение немцев на территории Румынии, а затем уничтожение самого Гитлера. Мы сотрем нацизм с лица Земли!

Глаза Гленна раскрылись так широко, что Куза чуть было не рассмеялся.

— Так вот что он вам обещал!

— И это не пустое обещание! Когда я рассказал ему о концлагере в Плоешти, который собирается построить Кэмпфер, он буквально рассвирепел. А когда он узнал, что в Германии есть некто Гитлер, который стоит за всеми этими лагерями, Моласар тотчас же согласился уничтожить его, как только его сил будет достаточно, чтобы покинуть замок, хоть я и говорил ему, что Гитлер — глава государства, его охраняют, и все такое прочее… Так что ни сделок, ни платы здесь и быть не может — у нас с ним просто ОДНА ОБЩАЯ ЦЕЛЬ!

Наверное, он слишком громко кричал, потому что Магда испуганно отступила назад, схватила Гленна за руку и, прижавшись к нему всем телом, с тревогой посмотрела на отца. У профессора все внутри похолодело, но он старался говорить как можно спокойнее:

— А чем же ты занималась весь вчерашний день, после того как мы расстались, дитя мое?

— О… я почти все время была вместе с Гленном.

Больше ей ничего не пришлось добавлять. Старик сразу все понял. Разумеется, она была с Гленном! Куза критически оглядел дочь, которая с таким распутством обнималась сейчас с этим незнакомцем, да еще и позабыв надеть косынку, так что теперь ее пышные волосы свободно развевались по ветру.

Да как она посмела связаться с ним! Прошло всего два дня, как их разлучили, и за это время его дочь не нашла ничего лучшего, как пристать к первому встречному варвару. Это надо решительно прекратить! Конечно, не прямо сейчас. Но в ближайшем будущем. А пока у него и без нее хватает забот. Но как только они завершат свою миссию в Берлине, он лично позаботится о том, чтобы этот нахал никогда больше не смотрел на него своими обвиняющими голубыми глазками.

«Позаботится?..» — переспросил себя Куза. Он и сам до конца не понял, что подразумевал под этим словом, но в то же время отметил, что этот человек стал ему очень неприятен буквально с первого взгляда.

— Папа, разве ты не понимаешь, что мы сейчас можем сделать? — Магда пыталась успокоить разбушевавшегося старика. — Мы же можем уехать отсюда! Теперь ты без труда спустишься вниз с перевала. Тебе не надо больше возвращаться в замок! А Гленн поможет нам в этом, верно, Гленн?

— Конечно. Но я думаю, сначала надо спросить самого твоего отца, захочет ли он уезжать отсюда.

«Проклятье! — подумал Куза, глядя в умоляющие глаза дочери. — Похоже, этому типу известно не так уж мало».

— Папа… — начала девушка и оборвала себя на полуслове. Одного взгляда на его решительное лицо было достаточно. Она уже знала ответ.

— Я должен вернуться, — ответил он. — Но не ради себя. Я успел уже пожить на этом свете. Я пойду туда ради всего нашего народа. Ради нашей культуры. Ради всего человечества! Сегодня Моласар наберется сил, чтобы окончательно разделаться с Кэмпфером и остальными нацистами, потом я выполню одну его просьбу, и нам не придется больше прятаться ни от СС, ни от отрядов Железной Гвардии. А когда Моласар покончит с Гитлером…

— Неужели он в состоянии сделать даже это? — Магда не верила своим ушам.

— Я и сам не раз задавался этим вопросом. Но потом вспомнил, как ему удалось до такой степени запугать солдат, что они чуть не начали стрелять друг в друга. Сам же Моласар лишь развлекался этим, убивая их поодиночке и наводя ужас на всю заставу. — Профессор гордо протянул руку по ветру и немного поработал пальцами, наслаждаясь их второй жизнью и гибкостью суставов. — И последнее: после всего, что он сделал для меня, я перестал сомневаться в его бесконечных возможностях.

— Но разве можно ему довериться? — взволнованно спросила Магда.

Куза с удивлением оглядел дочь. Этот самый Гленн, похоже, успел уже и ее заразить своими сомнениями. Это совсем не понравилось профессору.

— А как же мне ему не доверять? — спросил он после короткой паузы. — Дитя мое, неужели ты не можешь понять? Ведь для всех нас снова начнется нормальная жизнь. И никто больше не будет преследовать наших друзей цыган, стерилизовать их и заставлять непосильно трудиться, как настоящих рабов. А нас, евреев, перестанут выгонять из собственных домов и отказывать в работе, у нас никто не будет отбирать то, что накоплено поколениями наших предков. Наконец, исчезнет страх за то, что сама наша нация будет полностью уничтожена! Ну как же мне после этого не доверять Моласару?

Магда молчала. Ей нечем было возразить ему или опровергнуть эти слова.

— А что касается лично меня, — продолжал упрямый старик, — то я снова вернусь в университет.

— На свою работу? — Магда ничего не понимала.

— Да. Признаться, первое, о чем я подумал, — так это о своей любимой работе. Но раз уж я теперь полностью выздоровел, то почему бы мне не стать ректором университета?

Магда с удивлением посмотрела на отца.

— Да… но тебя ведь никогда не прельщала административная работа.

И это действительно было так. Он был прекрасным ученым, преподавателем… Но теперь все становилось совсем иначе…

— Это раньше. А то сейчас. Если я помогу избавить Румынию от фашистов, пока они окончательно не разрушили всю страну, то, как ты считаешь, разве такая должность будет для меня слишком большой наградой за это?

— Но, кроме того, вы выпустите на свободу Моласара, — наконец произнес Гленн, долгое время молча слушавший их диалог. — И вот тогда награда может оказаться совсем не такой, на которую вы рассчитываете.

Куза стиснул зубы. Почему этот чужак до сих пор еще не ушел по своим делам?

— Да он УЖЕ на свободе! Я же просто буду помогать ему прокладывать путь к нашей общей победе. И, кроме того, ведь даже с ним можно прийти к какому-нибудь… соглашению. От него человечество узнает много нового — это же уникальное создание! И ему есть что предложить людям. Вдруг он способен исцелять и от множества других болезней, которые медицина до сих пор считала неизлечимыми? Да за одно только спасение от нацизма мы будем перед ним в неоплатном долгу! И я считаю своей первейшей обязанностью приложить все усилия, чтобы договориться с ним об этом на приемлемых условиях.

— Условиях? — переспросил Гленн. — Ну, и какие же условия вы готовы ему предложить?

— Уж я что-нибудь придумаю!..

— А что, если не секрет?

— Ну, не знаю пока… Для начала пусть он оборвет жизни этих нацистов, которые развязали войну и выстроили лагеря смерти. А там посмотрим.

— А когда нацисты у вас кончатся — кто будет на очереди? Не забывайте, что Моласара невозможно насытить. Ему постоянно нужны будут средства к существованию. Кто же следующий?

— Прекратите допрашивать меня подобным образам! — взорвался вдруг Куза. Его терпению пришел конец. — Выход обязательно будет найден! Если целая нация прекрасно уживается рядом с Адольфом Гитлером, то уж с Моласаром мы как-нибудь сумеем поладить!

— С чудовищами нельзя жить, — покачал головой Гленн. — Ни с нацистами, ни с вампирами, ни с самим дьяволом. Простите, мне пора.

Он резко повернулся и зашагал прочь. Магда молча наблюдала, как он уходит. А старик смотрел на нее и понимал, что хотя она и не бросилась вслед за этим красавчиком, но мысленно, безусловно, находится сейчас рядом с ним. Он потерял свою дочь.

Осознание этой страшной истины должно было тяжело ударить по его отцовскому сердцу. Но, как ни странно, он не почувствовал ни боли, ни горечи утраты. Одно раздражение. И еще злость на этого самоуверенного туриста, который так вот походя лишил его дочери.

Хотя теперь это было ему почти уже безразлично.

* * *

Когда Гленн скрылся за углом гостиницы, Магда снова повернулась к отцу. Наблюдая за сердитым выражением его глаз, она хотела понять, что сейчас происходит в его сознании и что за смятение начинается в ее собственной душе.

Отец выздоровел, это прекрасно. Но какой ценой?..

Да, он очень сильно изменился. Но не только физически, а и духовно. Казалось, будто перед ней сейчас стоит совсем другой человек. В его голосе появились высокомерие и надменность, чего раньше Магда никогда за ним не замечала. И еще одно оставалось непонятным: почему он с такой самоотверженностью защищает Моласара? Отца будто разобрали на составные части а потом снова сложили, скрутив невидимой тонкой проволокой и забыв при этом поставить на место некоторые важные струны его души.

— Ну, а ты чего ждешь? — ехидно осведомился отец. — Разве ты не уходишь вместе с ним?

Магда ответила не сразу. Отец казался ей чужим и далеким.

— Конечно, нет, — тихо произнесла она, стараясь, чтобы голос не выдал ее страстного желания немедленно кинуться вслед за Гленном. — Но…

— В чем еще дело? — Старик, как кнутом, хлестнул ее этой фразой.

— Ты действительно хорошо подумал над тем, какую сделку может предложить тебе Моласар?

Лицо профессора исказилось, и Магда сама уже была не рада, что спросила его об этом. Губы старика скривились в злобной усмешке.

— Теперь мне все ясно! Твой любовничек сумел-таки обратить тебя не только против отца, но и против всего твоего собственного народа! Я угадал? — Слова, как камни, сыпались на несчастную девушку. Затем Куза издевательски засмеялся: — Как же тебя легко переубедить, дитя мое! Пара очаровательных голубых глаз и мускулистое тело — вот и все, что нужно, чтобы заставить тебя позабыть о жизни тысяч таких же, как ты сама!

Магда покачнулась, будто на нее налетел внезапный порыв штормового ветра. Нет, это не отец стоит сейчас перед ней и обвиняет ее во всех грехах. Он никогда в жизни не был таким жестоким ни с ней, ни с другими. Как же он изменился! Изо всех сил Магда сдерживалась, чтобы не дать ему достойную отповедь.

— Я просто хотела тебе помочь, — сказала она, стараясь, чтобы он не заметил ее трясущихся от обиды губ. — Как ты не понимаешь того, что Моласару ни в коем случае нельзя доверять!

— А откуда тебе это известно? Ведь это не ты говорила ночи напролет, не ты видела, как он зол на немцев за то, что они посмели вторгнуться в его дом, стоящий на его собственной земле!

— Да, но я все же успела почувствовать его прикосновение, — сказала девушка, невольно начиная дрожать под пригревающим солнцем. — И не один раз, а целых два. И ничто теперь не убедит меня в том, что ему жаль евреев, или вообще хоть одну живую душу на этом свете.

— Да, но я ведь тоже знаком с его прикосновением, — возразил упрямый старик и демонстративно прошелся вокруг пустого кресла, не прилагая к этому никаких усилий. — Посмотри сама, как подействовали на меня его руки! Что же касается намерений Моласара спасти наш народ, то я не питаю на этот счет никаких иллюзий. Ему, конечно, наплевать на евреев. Но не на всех, а только на живущих в других странах. Судьба же этой земли его очень волнует, и поэтому румынские евреи заботят Моласара ничуть не меньше всех остальных местных жителей. Ведь он был в этой стране боярином и до сих пор считает себя таковым. Можешь назвать это как угодно: национализмом, патриотизмом — не в этом дело! Главное, что он твердо решил изгнать всех немцев с той территории, которую он по старинке называет Валахией. И будь уверена — уж в этом он не отступится от своих замыслов. А нашему народу это будет только на пользу. Поэтому я и собираюсь помочь ему в осуществлении его планов.

Все, о чем говорил отец, казалось Магде довольно правдоподобным. Она никак не могла понять, в чем же именно заключена здесь коварная хитрость Моласара. Вероятно, отец действительно считает, что занялся благородным делом, и верит в это совершенно искренне. Ведь сейчас, например, ничего не мешает ему скрыться в горах и спасти тем самым ее и себя. Но вместо этого он намерен вернуться в замок, чтобы принести пользу гораздо большему числу людей. Да, он рискует собой ради высокой цели. Наверное, именно так и следует поступать. Во всяком случае, Магда очень хотела бы убедить себя в этом.

Но, к сожалению, ей это не удавалось. Леденящий холод прикосновения Моласара оставил в ее душе неизгладимый след недоверия. Было и еще кое-что. Этот странный взгляд отцовских глаз. Дикий взгляд…

— Я просто хочу, чтобы с тобой ничего не случилось, — только и смогла произнести она.

— Я тоже хочу, чтобы с тобой все было в порядке, — отозвался он неожиданно потеплевшим голосом, и на секунду будто снова стал прежним заботливым родителем, которого она знала всю жизнь. — И не надо больше встречаться с этим Гленном. Он плохо на тебя влияет.

Магда отвела взгляд в сторону и угрюмо уставилась на далекие горы. Нет, с этим она никогда не согласится.

— Лучше него я никого еще не встречала, — тихо, но твердо произнесла она.

— В самом деле? — Лицо профессора вновь приобрело жестокое выражение.

— Да, — почти шепотом ответила Магда. — Он заставил меня заново осмыслить всю жизнь! Да я, можно сказать, и не жила раньше по-настоящему.

— Как трогательно! Прямо Шекспир! — презрительно ухмыльнулся отец. — А ты, часом, не забыла, что он не еврей?

Магда давно ждала этого выпада.

— А мне все равно! — выпалила она, глядя ему прямо в глаза. Девушка прекрасно понимала, что и для отца это теперь не имеет уже большого значения. Он просто хотел лишний раз оскорбить ее, сыграв на религиозных чувствах. — Гленн прекрасный человек. И если мы выберемся отсюда живыми, то я останусь с ним навсегда! И он, я уверена, тоже этого хочет.

— Ну, это мы еще посмотрим. — В голосе старика зазвучала угроза. — А пока я считаю, что наш разговор окончен. — С этими словами он тяжело опустился в кресло.

— Отец?

— Отвези меня назад в замок!

Магда вспыхнула от негодования.

— Сам себя довезешь!

Она, правда, тут же пожалела об этой сорвавшейся с языка грубости. Никогда в жизни она не смела еще так разговаривать с ним. Но хуже всего было то, что отец, казалось, даже не расслышал ее слов. А если и расслышал, то не придал им ровным счетом никакого значения.

— С моей стороны и так было довольно неразумно приехать сюда без посторонней помощи, — заговорил он, будто и не слышал вовсе того, что она только что в порыве гнева бросила ему в лицо. — Но я не мог ждать, пока ты придешь за мной. Теперь же мне надо быть вдвойне осторожным. Нельзя допустить, чтобы у немцев возникли подозрения относительно моего настоящего состояния здоровья. Иначе ко мне могут приставить дополнительную охрану. Поэтому становись сзади и начинай толкать.

Магда нехотя исполнила то, о чем просил ее отец. Но, по крайней мере, сейчас ей уже не было так тяжело оставлять его одного у ворот крепости.

* * *

Матей Степанеску был очень зол. Ярость кипела в его груди, как расплавленный вар. И, что самое странное, он объяснить даже не мог, почему это происходит. Недовольный и напряженный, он сидел на терраске своего крошечного домика в самом южном конце деревни. На столе перед ним лежала круглая буханка хлеба и стояла нетронутая чашка с чаем. Он размышлял сейчас об очень неприятных вещах, и его раздражение постепенно росло.

Матей думал об Александру и его сыновьях, возмущенный несправедливостью того, что этим лентяям удалось заполучить под охрану замок, и теперь они на всю жизнь обеспечены золотом. Сам же он вынужден был каждый год пасти на перевале коз, а когда они вырастут, продавать их за гроши или выменивать на вещи, нужные его семье. Раньше он никогда не завидовал Александру, но сегодня ему с самого утра почему-то не давала покоя мысль, что именно это благополучное семейство и является причиной всех его бед.

Потом Матей вспомнил о своих собственных сыновьях. Сейчас они особенно были нужны ему здесь. Ведь Степанеску уже немолод — зимой ему стукнуло сорок семь, волосы поседели, а в руках пропала былая ловкость и сила. Да еще стала мучить боль в опухших суставах… И где же теперь его любимые отпрыски?.. Два года назад они бросили отца и смылись в Бухарест в поисках легкого счастья. И даже не подумали, что отцу с матерью будет трудно управляться самим на старости лет. С тех пор эти негодяи ни разу не дали о себе знать! А вот если бы ему досталась работа в замке, то, скорее всего, сыновья тут же пронюхали бы об этом и были бы уже здесь. И тогда самому Александру пришлось бы искать счастья в Бухаресте.

С каждым годом жизнь в этом мире становилась для Матея все труднее и хуже. А сегодня даже собственная жена не позаботилась о том, чтобы вовремя встать и заняться завтраком. Хотя раньше не было случая, чтобы Ивонна забыла приготовить ему что-нибудь вкусненькое. Но сегодня все шло как нельзя хуже. Нет, она не заболела, а просто продолжала валяться в постели, крикнув ему полусонным голосом: «Приготовь-ка себе что-нибудь сам!» И вот Матей встал, налил себе невкусного холодного чаю и поставил чашку перед собой. Потом взял длинный кухонный нож и ощутимым усилием отрезал от буханки толстый ломоть. Но, лишь попробовав его, тут же скривился и выплюнул неразжеванный хлеб.

— Черствый! — остервенело гаркнул он на весь дом, а затем изо всех сил ударил кулаком по крышке стола.

На этом его терпение кончилось. Не выпуская ножа из рук, Степанеску решительно прошествовал в спальню к жене, которая все так же продолжала нежиться под одеялом.

— Хлеб черствый! — повторил он.

— Ну так испеки себе свежий, — пробормотала дородная супруга, никак не желая окончательно просыпаться.

— Да какая же ты после этого хозяйка! — злобно выпалил он. Его ладонь вспотела, сжимая жирную рукоятку ножа, и Матей понял, что больше терпеть не в силах.

Ивонна отбросила одеяло в сторону, встала в кровати на колени и, вызывающе подбоченившись, заорала на мужа, встряхивая косматой головой, отчего спутанные сальные волосы почти полностью закрыли ее одутловатое лицо:

— Тоже мне, мужик в доме нашелся!

Матей замер как вкопанный. Какое-то время он не мог даже сообразить, что происходит. Ивонна никогда еще не говорила ему подобных слов. Они всегда любили друг друга. Но сейчас он нестерпимо захотел зарезать ее.

Что же случилось?.. Будто в воздухе витали невидимые пары, возбуждающие в них все плохое, что до поры до времени скрывалось в самых темных закоулках души.

И вот Матей сбросил с себя оцепенение и, кипя от злости, двинулся с ножом к жене. Ни о чем больше не размышляя, он взмахнул рукой и с силой вонзил лезвие в тело супруги, а потом услышал, как она громко закричала от боли и ужаса. Матей повернулся и вышел из комнаты, даже не посмотрев, куда пришелся его удар, и осталась ли Ивонна в живых после этого.

* * *

Застегивая воротник своего кителя, прежде чем спуститься в столовую на обед, Ворманн выглянул из окна и увидел, что к замку приближаются по мосту профессор с дочерью. Он удовлетворенно улыбнулся. Скольких неприятностей удалось избежать именно благодаря тому, что он вовремя принял правильное решение. Девушку нельзя было оставлять в замке, хотя днем они могли видеться с отцом сколь угодно долго и свободно обсуждать любые свои проблемы. Солдаты уже успокоились, а девушка оказалась порядочной и не удрала в горы, хотя к ней и не было приставлено никакой специальной охраны. Капитан не ошибся в ней: это была преданная дочь, до конца верная своему слову. Приглядевшись повнимательней, он заметил, что отец и дочь о чем-то возбужденно беседуют.

Немного позже капитан обнаружил нечто странное в одежде профессора. Он еще раз пригляделся и понял, что у Кузы на руках не хватает перчаток, к которым все уже успели привыкнуть. Никто еще не видел рук профессора, не облаченных в эти перчатки, ставшие чуть ли не второй кожей для его больных пальцев. Но еще более странным показалось капитану то, что и сам Куза немного подталкивал колеса, чего раньше тоже никогда не случалось.

Ворманн пожал плечами. Наверное, старик просто неплохо себя сегодня чувствует. Он заспешил вниз, на ходу пристегивая на ремень кобуру.

Во дворе царил беспорядок. Возле машин, генераторов и ящиков с боеприпасами возвышались груды булыжника и крупные гранитные блоки, появившиеся здесь после начала разборки задней секции замка. Солдат не было видно — они временно прекратили работу и сейчас обедали в своих казармах. Сделать сегодня они успели не так много, как за вчерашний день. Но это и понятно — ведь ночь опять не принесла новых жертв, а ничто теперь не подстегивало солдат так сильно, как смерть одного из их товарищей.

У ворот послышались голоса, и капитан обернулся. Часовой спокойно нес службу, а профессор и его дочь продолжали о чем-то спорить. Ворманн не знал румынского языка, но по интонации понял, что евреи явно недовольны друг другом. Девушка держалась более спокойно, но, судя по всему, продолжала упорно настаивать на своем. Ворманн одобрительно посмотрел на нее. Старик в глазах капитана был деспотом и тираном, который использует свою болезнь лишь для того, чтобы превратить это юное создание в бесправную вечную сиделку.

Но сегодня профессор вовсе не выглядел безнадежно больным. Его голос звучал громко и отчетливо и был полон энергии. Да, скорее всего, болезнь давала иногда калеке какую-то передышку.