– Тому есть множество причин. Безобидных и далеко не безобидных. Ученые – тщеславный народ, должен заметить. Если кто-то из них продвинулся в исследовании чего-то дальше других, то вряд ли согласится раскрыть карты. Зачастую они посвящают изучению подобных объектов большую часть своей жизни. Копты являются в Египте религиозным меньшинством, государственная религия – ислам. Поэтому можно себе представить, насколько незначителен интерес правительства к изысканиям в области истории коптской религии. Но есть и другая веская причина, чтобы хранить в тайне содержание этих текстов. Именно она является, на мой взгляд, самой интересной.

– Должна признать, вам удалось разбудить мое любопытство.

– Так вот, эти древние документы были составлены чрезвычайно умными людьми, которые хотели сообщить что-то потомкам. Можете мне поверить: они знали нечто, о чем остальные даже не догадывались. Так сказать, тайны человечества.

– И вы хотите сказать, что эти тайны существуют до сих пор?

– Более того, я в этом твердо убежден! – кивнул Раушенбах, взял стакан с вином, одним движением опрокинул в себя его содержимое, издавая при этом приглушенные клокочущие звуки, и вытер рот тыльной стороной ладони.

Анна взглянула на собеседника. Ей так и хотелось сказать ему: «Продолжайте же!» Она была абсолютно уверена, что позже будет горько сожалеть об упущенной возможности, но сейчас что-то необъяснимое мешало ей проявить настойчивость и начать задавать вопросы. Она чувствовала, что Раушенбах свой рассказ продолжать не собирался, а в ответ на просьбы Анны наверняка нашел бы какие-то отговорки. Вот почему она решила вернуться непосредственно к причине своего визита и спросила:

– Как вы думаете, может ли данный пергамент быть частью той находки, о которой мы только что говорили?

– Это абсолютно невозможно! – поспешно ответил ученый и, словно желая лишний раз в этом убедиться, поднес фотографию к глазам. – Это исключено!

– Как вы можете быть настолько уверены?

– Все очень просто. В вашем случае речь идет о пергаменте.

– И что же?

– В случае же с упомянутыми мной рукописями речь шла о папирусах. Но это не должно ни в коей мере вас разочаровать. Существует достаточно много пергаментов, цена которых благодаря их содержанию гораздо выше стоимости любых рукописей на папирусе.

Так закончился их разговор. Раушенбах предложил Анне зайти через три дня – к тому времени он надеялся разобраться с содержанием текста.

Возвращаясь домой пешком, Анна размышляла о странном поведении Раушенбаха. Нет, нельзя было сказать, что она иначе представляла себе встречу с ним, но была одна деталь, которая не давала ей покоя. Доктор Раушенбах довольно много говорил о коптских текстах, но ни словом не обмолвился о тексте на пергаменте. Более того, даже не высказал каких-либо предположений. А для такого любителя выпить и поговорить, как он, это было более чем странно.

Анна не представляла себе, какие выводы можно сделать из такого поведения. Она также не была уверена, что можно доверять полученному от Раушенбаха заключению. С другой стороны, у него не было абсолютно никаких оснований пытаться обмануть Анну. То обстоятельство, что из-за образа жизни, в котором доктор винил исключительно свою тяжелую судьбу, он был несимпатичен Анне, вовсе не означало, что он был плохим ученым. Всем известно: многие гении отличаются странными пристрастиями.

9

В течение следующих трех дней Анна пыталась кое-как упорядочить все имевшиеся факты и тут же ловила себя на мысли, что каждый раз, когда не могла найти логики в своих рассуждениях, начинала сама придумывать невероятные истории. Истории, которые нагоняли на нее страх, необъяснимый, парализующий страх. Анна представляла себе то Раушенбаха, который преследовал ее, чтобы заполучить таинственный пергамент, то Доната, мужа парализованной женщины, который неизвестно зачем инсценировал смертельный несчастный случай, словно действие происходило в криминальном романе.

В эти дни Анна начала пить, чего раньше за ней никогда не замечали. В основном коньяк, который поначалу пришелся ей по вкусу. Но после большого количества выпитого желудок буквально начинало выворачивать наизнанку, и Анну сильно рвало. Она ненавидела себя за слабость и в то же время не могла объяснить, что же на самом деле происходит в ее душе. Она чувствовала себя мотыльком, попавшим в сильный поток воздуха, которому непреодолимая сила не позволяла лететь в желаемом направлении. Анна понимала: она оказалась в безвыходном положении и потеряла контроль над происходящим, а от этого ситуация с каждым днем казалась все более запутанной. У Анны не хватало сил, чтобы решить навалившиеся на нее проблемы и справиться с несчастьем. Она не раз хотела собрать в небольшой чемоданчик только самое необходимое и первым же рейсом улететь на Карибы, никому не сообщив, куда отправилась. Но уже в следующее мгновение она представляла себе встречу с незнакомцем из театра, который встречал ее у трапа самолета. Анна страдала от мании преследования, того болезненного состояния рассудка, когда любая, даже самая банальная фраза или случайная встреча казалась направленной против тебя.

Был ли выход из этого замкнутого круга? Вряд ли кто-то, посвященный в истинное положение дел, стал отрицать, что за последние дни и недели в жизни Анны произошли события, которые вполне могли послужить поводом для сомнений в здоровье ее рассудка. Гвидо погиб, загадочная женщина, находившаяся вместе с ним в автомобиле во время аварии, бесследно исчезла, неизвестные преследовали Анну и предлагали целое состояние за объект, который предположительно стоил лишь несколько сотен марок. Это были факты, а уж никак не порождения воспаленного воображения.

В любом случае Анна была не в лучшем расположении духа, когда в пятницу около пяти часов вечера отправилась к Раушенбаху. Думая о спившемся ученом, она решила, что тот прекрасно вписывается в атмосферу полуразвалившегося дома. Анна с трудом могла представить его в другом жилище. Еще, прежде чем нажала стертую кнопку звонка, Анна услышала музыку. Поэтому она давила на кнопку у двери дольше, чем того требовали приличия, чтобы Раушенбах, убаюканный винными парами и музыкой, услышал звонок.

Никто не открыл. Анна снова нажала кнопку звонка, но за дверью по-прежнему не было слышно никакого движения. Тогда она начала стучать и кричать:

– Господин Раушенбах! Доктор Раушенбах, откройте же, наконец!

Очевидно, шум услышал кастелян, хитрого вида югослав с искалеченной ступней, которая нисколько ему не мешала, используя вторую, абсолютно здоровую, перешагивать сразу через две ступеньки. Он буквально взлетел на верхний этаж.

– Что, доктора нет дома? – спросил он с ухмылкой.

– Но он должен быть здесь! Неужели вы не слышите музыку – возразила Анна.

Югослав приложил ухо к двери, прислушался и сделал вполне логичный вывод:

– Музыка играла бы только в том случае, если доктор дома. Может быть… – продолжил кастелян, немного понизив голос, затем сделал движение рукой, показывая, как нужно пить до дна, и хитро подмигнул.

Не успел еще югослав показать до конца свою пантомиму, означавшую, что, по его мнению, Раушенбах в очередной раз выпил лишнего, как Анне пришла в голову страшная догадка, поразившая ее, словно удар молнии… Из-за двери доносилось: «О, я ее потерял!» Ария из «Орфея и Эвридики»! Анна последовала примеру югослава и приложила ухо к двери. Она чувствовала, как пульсирует кровь в висках. Не оставалось ни малейшего сомнения – это была ария Орфея!

– У вас есть запасной ключ? – набросилась Анна на кастеляна.

Он, не понимая, что заставило эту женщину повысить голос, спокойно запустил руку в глубокий карман, извлек оттуда старый огромный ключ и поднес его к самому лицу Анны.

– Это ключ кастеляна! – сказал он, усмехаясь. – Подходит ко всем дверям в доме.

– Так открывайте же, наконец! – взмолилась Анна.

Пожав плечами, что, скорее всего, должно было означать: «Я не знаю, правильно ли мы поступаем, но раз уж вы так хотите…», югослав вставил ключ в замок, и как только дверь приоткрылась, Анна бросилась в квартиру.

Раушенбах сидел у письменного стола. Тело его наклонилось вперед и не падало на пол лишь потому, что голова, неестественно вывернутая в сторону, опиралась на крышку стола. На лице застыла жуткая гримаса, а изо рта свисал багрового цвета язык, который казался неестественно длинным. Глаза были открыты, но виднелись только белки. Подойдя ближе, Анна заметила на шее Раушенбаха темное пятно. Доктора задушили.

Из патефона все еще доносились звуки арии. Как только пластинка закончилась, звукосниматель поднялся сам собой, словно им руководила призрачная рука, вернулся в самое начало и опустился на пластинку, после чего вновь послышалась бесконечно печальная мелодия.

– Нет! Нет! Нет! – закричала Анна, закрыв руками уши, и бросилась к патефону. Послышался отвратительный скрежет, и затем наступила полная тишина.

10

В течение следующих нескольких ночей Анна спала очень плохо.

Каждый раз, когда она проваливалась в беспокойное забытье, ей казалось, что оно длилось лишь секунды, за которыми следовали бесконечные часы ночи. Она изо всех сил пыталась не закрывать глаза, чтобы видеть потолок, на котором время от времени мелькали блики от фар проезжавших по улице автомобилей. Одна мысль об ужасных видениях, преследовавших ее, бросала Анну в холодный пот. Жуткие картины терзали ее сознание. Словно пиявки, присосавшиеся к ее воображению, эти образы мучили Анну и порой казались ей настолько реальными, что невозможно было отличить, где действительность, а где болезненные фантазии. Не раз Анна»«давала себе вопрос, не сошла ли она с ума. Может быть, с ее рассудком что-то не в порядке? Может быть, невероятные сны и видения, постоянно преследовавшие ее, разрушили ту часть мозга, которая отвечает за здравый смысл?

Анна всерьез размышляла о том, могла ли она быть той женщиной, которая находилась в автомобиле во время аварии. Может быть, она получила травму, которая повредила мозг и разорвала в клочья воспоминания, и сейчас оказалась и плену своих жутких фантазий, не имевших ничего общего с реальной жизнью? А если состояние, в котором она находилась, было смертью?

Иногда в такие моменты Анна пыталась подняться с кровати, чтобы доказать себе, что она держит себя в руках, но все чаще и чаще эти попытки завершались неудачей. У нее не хватало сил на то, чтобы подчинить свое тело сознанию, словно кто-то невидимый постепенно отнимал у Анны контроль над ее действиями и мыслями. Чтобы хоть как-то противостоять этому, она начинала разговаривать сама с собой, и звук собственного голоса, отражаясь от стен, действовал успокаивающе, возвращал в реальность и заставлял трезво взглянуть на все происходящее.

– Я должна, – сказала Анна себе, – узнать всю правду.

Из-за смерти Раушенбаха она в очередной раз оказалась в малоприятной ситуации. Ее вызывали на допросы, во время которых было довольно трудно убедить полицию в том, что она не знала Раушенбаха и видела лишь раз незадолго до его загадочной смерти, а значит, не могла сообщить ничего о привычках и образе жизни доктора. Она не видела повода скрывать истинную причину, которая привела ее к Раушенбаху. Анна объяснила в полиции, что оставила доктору копию древнего пергамента и попросила его как эксперта составить заключение.

Как оказалось впоследствии, это призвание было серьезной ошибкой. Во-первых, в квартире доктора Раушенбаха не обнаружили упомянутую Анной копию пергамента. Во-вторых, заявление о том, что оригинал пергамента, скорее всего, исчез в результате автокатастрофы, в которую попал муж Анны, казалось как минимум странным и маловероятным. Таким образом, хотя Анну фон Зейдлиц и не подозревали в совершении преступления, полиция была почти уверена, что она играла во всей этой истории одну из главных ролей.

Хоть она и не видела связи между загадочной смертью Раушенбаха и пергаментом, полностью исключать такую возможность было бы глупо. Ведь в связи с исчезновением копии напрашивался именно такой вывод. Чем дольше Анна размышляла над всеми этими странными событиями, тем крепче становилась ее уверенность, что смерть Гвидо была далеко не случайной. Чтобы продвинуться дальше в расследовании тайны, нужно было понять, какое значение имел пергамент, узнать, его историческую ценность и ценность как предмета искусства, а также получить представление о содержании рукописи.

Эти мысли заставили Анну вспомнить человека, о котором упоминал Раушенбах. Она и раньше слышала это имя, хоть лично они знакомы не были.

– Что же сказал Раушенбах? «В конце концов, профессор Гутманн считается хорошим специалистом!»

Прихватив с собой еще одну копию, Анна направилась в институт, расположенный на Майстерштрассе. Это было помпезное здание, построенное во времена правления нацистов, с лестничными клетками из настоящего камня и мраморными перилами. На третьем этаже она нашла белую двустворчатую дверь. Табличка с фамилией Гутманн говорила о том, что Анна не ошиблась, однако, в соответствии с надписью на той же табличке, записаться и попасть на прием можно было только через комнату 233. Именно так Анна и решила поступить.

11

Обычно мы представляем себе профессора университета или института как внушающего почтение пожилого человека, полноватого и обязательно в темном костюме-тройке. Гутманн совершенно не соответствовал этому образу. Он был одет в джинсы и простую рубашку, что в сочетании с вьющимися волосами средней длины наводило на мысль, что это простой ассистент, который едва сводит концы с концами, а отнюдь не руководитель целого института. В центре комнаты, потолок которой был как минимум в два раза выше, чем в стандартных современных зданиях, стоял старый письменный стол, заваленный раскрытыми книгами, исписанными листами бумаги и целыми пачками рукописей, перевязанных ленточками, словно коробки с подарками.

Гутманн вытащил из-под стола деревянный табурет с потертой обивкой, предложил Анне присесть и спросил, что привело ее в его кабинет. Анна решила воспользоваться той же историей, которую рассказала Раушенбаху: ей предложили купить пергамент, поэтому она хотела бы узнать его приблизительную стоимость и содержание.

Профессор взял в руки копию и, прищурившись, начал пристально ее рассматривать. Буквально через секунду его лицо исказила гримаса, будто профессор почувствовал сильную боль. Он молчал.

Внезапно Гутманн вскочил со стула, словно только что сделал жуткое, испугавшее его самого открытие, вытащил из-под горы книг и манускриптов огромную лупу, рухнул на стул и начал стремительно водить лупой над текстом копии. Какое-то время он лишь недоуменно качал головой, как вдруг на его лице появилось довольное выражение и улыбка. Затем профессор удовлетворенно кивнул головой.

– Как этот пергамент попал к вам? – спросил Гутманн.

– Оригинал я никогда не видела, – ответила Анна и тут же добавила неуверенно: – Его мне только предложили купить.

– Я вас прекрасно понимаю, – сказал Гутманн, не отрывая взгляда от копии рукописи. – Я могу поинтересоваться, сколько запросили за этот манускрипт?

– Это я должна сделать предложение, – пожала плечами Анна.

– Должен сказать, – начал профессор размеренно, – что коптские пергаменты не могут стоить очень дорого, поскольку их существует слишком много. Цена подобной рукописи зависит не столько от ее возраста или состояния, в котором она дошла до нас, сколько от содержания самого текста. А данный текст кажется мне отнюдь не безынтересным. Взгляните сюда. – Гутманн взял лупу и показал Анне какое-то слово – Здесь я прочитал имя «Бараббас».

– Бараббас?

– Я бы назвал его историческим фантомом. Он упоминается во многих коптских текстах, а также в иудейских. В библейских текстах о нем пишут как о бунтовщике. Это имя упоминается даже в свитках Мертвого моря,[12] хотя более подробные данные, например об историческом значении данной личности, в них отсутствуют. Один из моих коллег, Марк Фоссиус, преподает в Калифорнийском университете города Сан-Диего. Большую часть своей жизни он посвятил разгадке тайны Бараббаса, за что многие считают его сумасшедшим.



Анна в одно мгновение осознала значение сказанного.

– Профессор, я вас правильно понимаю? Существует некая историческая личность по имени Бараббас, которая имеет огромное значение. Имя это упоминается во многих рукописях, Но до сих пор не удалось установить, кто это был и какой след в истории оставил этот фантом. Все верно?

– Да, все верно.

– И этот самый Бараббас упоминается в тексте пергамента, копию которого я вам только что показала?

Гутманн снова взял в руки лупу и, еще раз взглянув на текст, заметил:

– По крайней мере, мне так кажется.

– И много существует подобных исторических фантомов? – продолжала расспрашивать Анна.

– О да, – ответил профессор. – Не все из них были такими словоохотливыми, как Юлий Цезарь, о жизни которого мы осведомлены с его собственных слов. С другой стороны, многие рукописи были утеряны. Например, об Аристоксене, ученике Аристотеля, мы почти ничего не знаем, хотя это был один из умнейших людей, когда-либо живших на земле. Он написал четыреста пятьдесят три книги, ни одна из которых не сохранилась. О Бараббасе мы располагаем ничтожно малым количеством информации: его именем и обрывочными сведениями о его личности.

Во время беседы профессор Гутманн признался, что очень заинтересовался пергаментом, и, по мнению Анны, это обстоятельство послужило причиной, по которой ее собеседник не решался сделать предположение относительно цены объекта. Наконец Гутманн сообщил, что ему потребуется не меньше недели, чтобы дать более или менее точное заключение. Именно столько времени должно было уйти на ознакомление с содержанием рукописи. О гонораре за свои услуги он не обмолвился ни словом.

После визита к профессору Гутманну Анна почувствовала некоторое облегчение, хотя и не могла понять почему. Но она, по крайней мере, удостоверилась, что во всех странных событиях последних дней пергамент играл важную роль.

Когда Анна выходила через центральный вход института, мимо поспешно прошел человек, который показался ей знакомым. Но она тут же отбросила эту мысль. Каждую ночь в ее сознании всплывало слишком много людей и образов, так что подозревать что-либо было просто бессмысленно.

По пути домой Анна решила зайти в небольшое кафе с маленькими мраморными столиками на Терезиненштрассе, где всегда можно было заказать удивительно вкусные блюда итальянской кухни. Она погрузилась в размышления, имя Бараббас не шло у нее из головы.

Ночью, беспокойно ворочаясь на кровати, Анна видела на потолке спальни странные образы, которые появлялись и исчезали, как и в предыдущие ночи. Сама того не осознавая, она шептала: «Бараббас, кто ты? Бараббас, что тебе нужно от меня?» Она со страхом прислушивалась к шуму ночного города, пытаясь уловить в нем ответ таинственной силы, которая уже успела причинить столько несчастий. Но в пустом доме было по-прежнему тихо, И лишь старые английские часы на первом этаже напоминали и себе приглушенным боем через равные промежутки времени.

– Ты не в себе… Да что там, будем говорить начистоту – ты сходишь с ума! – бормотала Анна сонно, чтобы немного подбодрить себя, и тут же погружалась в тревожный полусон, который, словно наркотик, подпитывал ее воображение и подавлял сознание. Телефонный звонок, который напугал ее и заставил резко сесть в кровати, она сочла плодом воображения, поэтому накрыла голову подушкой и зажала уши, чтобы ничего не слышать.

Немного успокоившись, Анна подумала, что, возможно, ей стоит посетить психиатра, вместо того чтобы носиться с загадочным пергаментом от одного эксперта в области коптской истории к другому. Но в этом случае она, скорее всего, никогда не узнает правды, не поймет, что стало причиной смерти Гвидо и почему, где бы она ни искала ответы на свои вопросы, везде наталкивается на стену молчания.

Телефон зазвонил с той беспощадностью, на которую способно это изобретение в ночное время суток. Анна собралась было опять спрятать голову под подушку, когда поняла, что этот звук не был плодом ее воображения. Нет! Телефон на самом деле звонил.

В полумраке она ощупью добралась до столика с телефоном и сиплым после тревожного сна голосом сказала:

– Алло?

– Фрау фон Зейдлиц? – спросили на другом конце провода.

– Да.

– Вы должны, – послышался мужской голос, – прекратить любые попытки узнать что-либо о пергаменте. Это в ваших же интересах.

– Алло! – закричала Анна взволнованно. – Алло, с кем я говорю?

Но услышала лишь короткие гудки – таинственный собеседник положил трубку.

Анне показалось, что голос ей знаком, но она не могла с уверенностью сказать, что он принадлежал Гутманну. Если допустить, Что это так, то какие причины могли побудить профессора звонить ей домой в такое время? О чем он хотел предупредить?

Анна больше не могла лежать в постели. Она встала, пошла в ванную и умылась холодной водой. Наспех одевшись, она включила кофеварку, из которой через некоторое время с громким шипением сбежал кофе. Ароматный напиток отрезвлял и делал мысли более ясными. Держа чашку обеими руками, Анна села в кресло.

– Бараббас, – сказала она негромко. – Бараббас, – повторила она и покачала головой.

Анна замерзла, но продолжала неподвижно сидеть, глядя прямо перед собой, пока не настало утро, принесшее с собой хоть какое-то облегчение.

12

Оказавшись в безвыходной ситуации, люди часто переживают мгновения, когда напряжение отступает под действием неожиданного воображаемого проблеска надежды, который кажется способным решить сразу все проблемы, словно по мановению волшебной палочки. Именно в таком состоянии находилась Анна. Гутманн знал о пергаменте больше, чем рассказал во время их первой встречи. Сейчас, прокручивая в голове беседу с профессором, Анна была почти уверена в этом. Как настоящий эксперт в области коптологии, он наверняка знал не только содержание, но и должен был иметь представление обо всех.

Анна решила, что неразумно разыскивать профессора в его и институте и пытаться узнать правду. Если Гутманн знал больше, чем рассказал при их первой встрече, то во время второго посещения Анны он вряд ли добавил бы что-то еще. Чтобы иметь хоть какие-то шансы на успех, нужно было застать профессора врасплох. Анна решила предложить ему за достоверную и полную информацию приличное вознаграждение, потому что Гутманн не был похож на человека, не нуждавшегося в деньгах.

Около пяти часов вечера Анна припарковала свой автомобиль на стоянке рядом с институтом, откуда был хорошо виден вход в здание. Она собиралась встретить Гутманна на улице, попросить уделить ей немного времени и подробно все обсудить, а во время ужина сделать щедрое предложение. Достаточно щедрое, чтобы профессор раскрыл тайну, связанную с пергаментом.

Прождав более трех часов, примерно в половине девятого Дина увидела сторожа, который подошел к главному входу в здание и собирался его запереть. Она вышла из машины, перебегала улицу и спросила, ушел ли домой профессор Гутманн. Сторож ответил, что в здании уже никого нет, но решил уточнить и сделал телефонный звонок, оставшийся без ответа.

На следующее утро, после очередной бессонной ночи, Анна и половине восьмого припарковала свой автомобиль возле института. Но и в этот раз ее старания не увенчались успехом. Гутманн не появлялся. Анна решила, что не случится ничего плохого, если она навестит профессора у него дома. В телефонном справочнике был адрес: проф. Гутманн, Вернер.

Вернер Гутманн жил в западной части города, в одном из тех отдаленных районов, где все дома построены по одному проекту, а цены на недвижимость доступны каждому. Дверь открыла женщина средних лет. Она была настроена не очень дружелюбно, поэтому Анна решила подробно объяснить причину, которая привела ее сюда, и сказать, что профессор – единственный человек, который может ей помочь. Анна еще не успела закончить свой рассказ, как женщина, наблюдавшая за ней из-за приоткрытой двери, прервала ее и сообщила, что очень жаль, но помочь она ничем не может, поскольку ее муж, профессор Гутманн, бесследно исчез два дня тому назад. Полиция уже начала поиски.

Анна испугалась. Казалось, над таинственным пергаментом тяготело проклятие, которое преследовало Анну, словно тень. Она поспешно распрощалась и, направляясь к машине, подумала в очередной раз, что окончательно сошла с ума. Но уже в следующее мгновение Анна поняла: она была в здравом уме, поскольку могла трезво и логически оценивать события, в результате которых оказалась впутанной в эту жуткую историю. Тем не менее ей казалось, что некая таинственная сила преследовала ее, словно спрут, щупальца которого могли настичь добычу где угодно.

Глава вторая

Данте и Леонардо

Тайны под семью замками

1

Когда говорят, что человек, покончивший жизнь самоубийством, был не в своем уме, можно с полной уверенностью утверждать, что это глупости. Рассудок Фоссиуса был настолько ясен, что он постоянно вспоминал какие-то числа, – а это, надо заметить, было на него отнюдь не похоже. Числа, не имевшие для ситуации, в которой он сейчас оказался, и для него ни малейшего значения. Он вполне серьезно размышлял о том, стоит ли отдавать двадцать франков за подъем на лифте, который доставит его сразу на третью платформу, или немного сэкономить и подняться пешком лишь до первой платформы. Внимательно рассмотрев схему возле кассы, он узнал, что первая платформа расположена на высоте пятидесяти семи метров, но этого вполне должно было хватить, чтобы свести счеты с жизнью. Немного поразмыслив, Фоссиус сказал себе: Ты умираешь лишь однажды!» К тому же он безумно хотел еще раз взглянуть на Париж сверху, с высоты трехсот метров. Итак, он покорно пристроился в хвосте очереди к одной из касс, будучи полон решимости покончить с собой, бросившись с самой верхней платформы, за подъем на которую нужно было заплатить двадцать франков. Именно такую сумму он решил истратить на собственную смерть.

Терпение желающих подняться на Эйфелеву башню подвергается серьезному испытанию, потому что даже в такие промозглые осенние дни внизу выстраиваются бесконечные очереди из людей, которые хотят взять приступом этот символ Парижа. Фоссиус начал считать людей, стоявших впереди него. Их оказалось больше девяноста, что позволило ему после определенных наблюдений – на покупку одного билета уходило около двадцати секунд – сделать вывод: ждать придется около получаса.

Конечно, такие рассуждения могут показаться глупыми для человека, который уже смотрит смерти в глаза, но они должны быть упомянуты, чтобы описать, насколько ясны были мысли Фоссиуса, ведь впоследствии многие захотят доказать противоположное. Он даже начал украдкой, делая вид, что это выходит чисто случайно (подобные вещи сразу бросаются в глаза внимательному наблюдателю), разглядывать людей впереди и позади себя, чтобы попытаться понять, не заметил ли кто-то из них в его поведении необычного спокойствия, которым отличаются люди, которые видят перед собой только одну цель. Фоссиус даже поймал себя на том, что почему-то начал громко покашливать, хотя у него вовсе не першило в горле.

В течение этих бесконечных минут ожидания он представил себе сообщения в газетах, в которых будут описаны все обстоятельства, при которых он свел счеты с жизнью, бросившись с Эйфелевой башни. Возможно, они окажутся в рубрике «Разное» или – что еще отвратительнее – в колонке «Происшествия в городе» между заметками о дорожно-транспортном происшествии на рю Риволи и о квартирной краже в Латинском квартале. При этом открытие, которое он собирался забрать с собой на тот свет, было настолько значительным, что на следующий же день о нем сообщили бы на первых полосах все известнейшие газеты мира.

У Фоссиуса не было страха перед тем, что он решил сделать. Хотя бы потому, что боязнь смерти не имеет смысла. Можно бояться кратких мгновений, непосредственно предшествующих ей, но в его случае все произойдет быстро и времени осознать происходящее не останется. Где-то Фоссиус читал, что при падении с высокой башни человек не чувствует боли, потому что теряет сознание еще перед ударом.

Конечно, на этот счет у него возникали определенные сомнения: наверняка никто не мог рассказать, потерял он сознание перед самой смертью или нет, а значит, все это была чистой воды теория – те, кто мог поведать о практической стороне дела, были мертвы. Тем не менее, Фоссиус не сомневался ни секунды, хотя ясно осознавал, что принять решение свести счеты с жизнью его вынудили обстоятельства и делал он это далеко не по собственной воле. Уверенность в правильности данного поступка была настолько твердой, что Фоссиус не представлял себе пути назад.

По какой-то необъяснимой причине эта уверенность вызвала душевный подъем. Он даже присвистнул вслед проплывавшей мимо элегантной блондинке – назвать иначе демонстрацию ее нового костюма было нельзя – и закатил глаза, словно святой эпохи барокко. При других обстоятельствах он бы никогда не позволил себе подобной вольности, поскольку возраст и общественное положение вынуждали его придерживаться определенных рамок.

Внезапно Фоссиус понял, что до сих пор был сознательным, уважаемым членом общества, образом жизни которого другие восхищались. Вполне естественно, что от него ожидали определенных действий, и он, Фоссиус, прикладывал все усилия, чтобы не обмануть эти ожидания. Сейчас он далеко не без гордости вспоминал свою жизнь – жизнь уважаемого ученого, профессора компаративистики. Он выбрал именно эту область знания, поскольку благодаря своей феноменальной памяти мог достичь здесь больших успехов и считал ее достаточно важной наукой, хотя в лучшем случае лишь один человек из тысячи мог пояснить, что на самом деле профессор был специалистом в области сравнительного языкознания.

Свой брак Фоссиус принес в жертву музам – если говорить более точно, заманчивому предложению Калифорнийского университета города Сан-Диего. Впрочем, что значит «принес в жертву»? Их среднестатистический брак распался бы, даже если бы Фоссиус не принял решение отправиться в Лейбетру. Он пришел к выводу, что будет лучше для всех, если он незаметно разрушит навязанный ему обществом стереотип совместной жизни и поменяет строгие правила кафедры американского университета на свободу международного исследовательского института.

Фоссиус сделал еще два шага, приближающих его к концу жизни. Ему стало неприятно, что стоявшие за ним люди немедленно передвинулись вперед и подошли к нему слишком близко. Постепенно ожидание начало казаться ему вечным, а очередь и окружающие люди – раздражать. Из глубины души поднималось то необъяснимое чувство, которое возникает у людей, попавших в безвыходную ситуацию.

Похожее чувство всю жизнь заставляло Фоссиуса избегать всяческих мероприятий, организованных по тому или иному поводу. По его мнению, таковым можно было считать даже обычный ужин, если за столом собирались больше шести человек. Фоссиус научился решать сложные задачи, связанные с его научной деятельностью, не сидя, а во время ходьбы, как это делали Аристотель и его ученики. Он считал, что ограниченное пространство ограничивает мысли, и доказывал эту теорию при помощи многочисленных примеров из истории.

У профессора было немало привычек, которые трудно было назвать обычными. Благодаря ним Фоссиус был известен как человек со странностями. В их число входили курсы лечения голоданием, которые он прописывал себе сам через определенные промежутки времени, составлявшие, как правило, от двух до четырех месяцев. Восемь дней профессор ничего не ел и пил только минеральную воду. Причина такого самоистязания крылась не в проблеме лишнего веса, как можно было бы предположить, а в твердой уверенности Фоссиуса, что таким образом он развивает в себе способность ясно мыслить и лучше концентрировать внимание. Как раз во время одного из таких курсов голодания он и узнал о тайне Барабаса.

Столь длительные посты были частью его философии и не имели ни малейшего отношения к заботе о собственном здоровье, к которому Фоссиус относился с пренебрежением. Он никогда не рассматривал свою научную деятельность как способ зарабатывания денег. Если бы это было так, то рабочая неделя профессора длилась бы стандартные сорок часов. Но работа была для него потребностью, чуть ли не манией, от которой не было спасения даже ночью, когда обычные люди спали. Ночные вылазки в мир компаративистики, во время которых Фоссиус до изнеможения занимался какой-нибудь проблемой (а кола и сигареты высасывали из него остатки сил), часто заканчивались плачевно, и профессор оказывался на грани истощения физических и моральных сил. Нет, Фоссиус никогда не вел здоровый образ жизни. Его профессия была страстью, которая подтачивает силы, но не может убить.

Если бы он знал, что однажды станет жертвой собственного знания, то никогда не посвятил бы себя этой страшной науке. Фоссиус мог стать обычным чиновником или, используя собственные знания в области искусства, получать неплохие гонорары и вести спокойную обеспеченную жизнь. Ему никогда не пришлось бы проклинать себя. Сократ ошибался (и не в первый раз), утверждая, что знание – это единственное благо для человека, а незнание – единственное зло. Есть немало примеров, когда незнание оказывается большим счастьем, а знание приносит ужасные беды. Когда говорят, что незнание делает людей счастливыми, то вовсе не пытаются их оскорбить. Они действительно более счастливы. Их жизнь – рай, а работа – способ получить свой хлеб. Их не терзают сомнения, являющиеся вечным спутником знания, поскольку знание – это не что иное, как форма сомнения, постоянно терзающего человека.

Что, как не сомнение, помогло человеку обрести самое важное знание? И если бы он, Фоссиус, не сомневался в том, что Данте, Шекспир, Вольтер, Гете и даже сам Леонардо были не просто маниями, а хранителями невероятной тайны, то до сих пор пребывал бы в незнании, оставаясь при этом счастливым.

Сейчас же ему приходилось бояться самого себя, своего знания, а также тех, кто за этим знанием стоял (профессор смог отогнать мысль, что сейчас вынужден скрываться также от полиции, поскольку фактически являлся преступником). Лениво, со скучающим видом – как мы уже упоминали, его внутреннее состояние не было таковым – Фоссиус засунул руки в карманы брюк. Правая при этом невольно дернулась, нащупав стеклянный флакон.

Причиной волнения была не эта бутылочка, а ее бесцветное, маслянистое, не имеющее запаха содержимое, при помощи которого Фоссиус осуществил свой план. Н₂SO₄. Ощупывая пальцами граненый флакон, профессор в который раз осмотрелся по сторонам, но пока не заметил ничего подозрительного, свидетельствующего о том, что его преследуют.

Из канализационного люка, на котором стоял Фоссиус, доносился отвратительный запах теплых сточных вод. Он хотел было сделать шаг в сторону и выйти из очереди, но поборол это желание, решив во что бы то ни стало не выделяться из массы людей. Усмехаясь про себя, профессор подумал о том, как легко было в этом городе совершить преступление и как просто скрыться.

Благодаря внешности, которая в отличие от его необычных умственных способностей была абсолютно заурядной, Фоссиусу удалось и первое, и второе. Этот мужчина пятидесяти пяти лет был абсолютно неприметен. На его овальном лице выделялись удлиненный узкий нос и высокий лоб (как принято говорить, если граница, разделяющая лицо и волосяной покров головы, проходит несколько выше обычного). Но у Фоссиуса и в мыслях не было страдать из-за недостатков своей внешности. Таких, например, как большие уши, из которых росли пучки волос, словно камыш из болота. Присмотревшись внимательнее, можно было понять, что в этом лице есть своя гармония. Оно производило впечатление хитрого добродушия, скорее из-за маленьких глаз, постоянно пребывающих в движении, и буквально через несколько минут общения с профессором создавалось впечатление, что они постоянно ищут что-то новое. Фоссиус всегда одевался, как надлежало почтенному профессору, но его костюмы были далеки от современной моды. В тот памятный день он был в сорочке с открытым воротом, костюме цвета хаки и помятом бежевом плаще.

2

Сколько Фоссиус помнил себя, он всегда любил Париж. Сюда он приехал после войны, стал студентом и жил на рю де Волонтье, неподалеку от института Пастера, на самом последнем этаже под крышей, где снимал комнату у вдовы, которая не выпускала сигарету изо рта. Денежной компенсации, получаемой от государства за погибшего на войне мужа, ей не хватало, поэтому она искала дополнительные источники дохода. Два окна мансарды выходили во двор, а мебель оставляла желать лучшего. Возможно, некоторые предметы обстановки сколотил какой-то ремесленник еще во времена штурма Бастилии. Во всяком случае, из дивана, служившего днем стулом, а ночью кроватью, торчали конские волосы, да и пахло от него, как от взмыленной лошади.

Зимой, когда сквозь рассохшиеся оконные рамы в комнату задувал холодный ветер и выл, как бездомные собаки под мостами через Сену, круглая железная печь сжигала в своем ненасытном чреве слишком много. Мадам Маргери, так звали вдову, курившую сигареты одна за другой, топила так называемыми дающими тепло брикетами. Все исходившие от Фоссиуса предложения помочь поднять драгоценное топливо наверх (которые он делал исключительно в корыстных целях, надеясь прикарманить лишнюю калорию) мадам отклоняла не раздумывая. Все брикеты до единого были на учете. Она выдавала их по четыре и день, и одно воспоминание об этом до сих пор заставляло Фоссиуса вздрагивать, словно его пробирал мороз.

Но, как известно, голь на выдумки хитра. Особенно если речь идет о каждодневных потребностях. На Порт-де-Клинанкур[13] и у старьевщиков в Виллаж Сен-Поль за пару сантимов можно было купить старые толстые книги в плотном переплете, в которых по неизвестным причинам отсутствовала титульная страница или несколько листов. Хотя Фоссиус был тесно связан с книгами и относился к ним, можно сказать, благоговейно, стоявшую в комнате печь нужно было чем-то топить, а книги для этой цели подходили. Надо признаться, совесть его при этом мучила.



Чтобы в полной мере передать отношение тогдашнего студента к книгам и в какой-то степени спасти его честь, нужно добавить, что прежде чем отправить в огонь очередной печатный труд, Фоссиус тщательно просматривал его. Нет, вовсе не на предмет того, будет ли книга хорошо гореть. Как будущего ученого его интересовала исключительно духовная ценность, которая – а это молодой Фоссиус смог быстро выяснить – была диаметрально противоположна количеству тепла, выделяемого при сжигании в печи. Проще говоря, он вывел следующее правило: тонкие книги были в большинстве своем более ценными в плане содержания, чем толстые, но последние горели дольше.

Как бы там ни было, но именно благодаря жадности мадам Маргери в руки Фоссиусу однажды попал удивительный экземпляр Divina Comedia[14] Данте на итальянском языке. Ни на одной странице не удалось найти данных о городе, в котором напечатали книгу, и о годе издания. Этот удивительный экземпляр отличался тем, что все сожженные Фоссиусом до того момента книги были повреждены: в одних не хватало страниц, другие находились в ужасном состоянии и продать их не представлялось возможности. Но то издание труда Данте никак нельзя было отнести ни к первой, ни ко второй категории. Кроме трех известных всем частей «Inferno» (ад), «Purgatorio» (чистилище) и «Paradiso» (рай) Фоссиус обнаружил послесловие «Verita» (правда) – часть, которой либо не существовало вовсе, либо не должно было существовать, поскольку во всех известных изданиях «Божественной комедии» четвертая часть отсутствовала.

Позже он проклял себя за то, что не бросил эту странную книгу и печь. Ведь именно с этой неприметной на первый взгляд, немного потрепанной книги, цену которой Фоссиус уже не помнит – но точно знал, что больше двадцати пяти сантимов он не мог заплатить, – все и началось. Конечно, тогда он даже не подпревал, какие последствия будет иметь эта случайная находка. Эти двадцать пять сантимов, которые Фоссиус отдал за книгу вовсе не из высоких побуждений, а руководствуясь низменным желанием обогреть свое жилище, должны были изменить его жизнь. Более того, именно они стали причиной того, что сейчас профессор единственно возможным решением проблем считал прыжок с верхней платформы Эйфелевой башни.

Вернемся к Данте. Любой студент, изучающий литературу, во время первого же семестра узнает о загадках, которые встречаются в главном произведении этого великого человека на каждом шагу. Если говорить точнее, то вся «Божественная комедия» состоит из этих загадок, а первая из них встречается читателю уже в самом названии. Насколько известно, Данте Алигьери назвал свое произведение не «Божественная Комедия», а просто «Комедия», однако этот факт лишний раз доказывает, что вся книга полна тайн, ведь смешного в ней на самом деле мало, а если говорить начистоту, то смеяться и вовсе не над чем. Но такое название было выбрано автором не случайно.

Столетиями люди верили, что содержание книги, в которой идет речь об аде, чистилище и рае, должно быть набожным и благочестивым, а также полностью соответствовать позиции матери Церкви. Но если кто-то надевает сутану, то не становится от этого святым. Да, находясь в раю, Данте действительно встречает королей, поэтов и философов. Но почему там нет ни одного Папы, о которых Данте говорил исключительно с презрением? То есть речь не идет о набожности. Бог среди нас – даже за образом святой Девы Марии скрывается Беатриче, в которую был влюблен молодой Данте.

Без сомнения, Данте был очень умен, возможно, он обладал знаниями, о которых ни один из его современников даже не меч тал. Поэтому в письменном виде он часто выражал свои мысли легкими намеками, которые свидетельствуют о глубоких познаниях. Не сохранилось ни одной строчки, написанной рукой поэта, что дало повод для спекуляций и стало причиной, по которой жители Флоренции уже через полстолетия после смерти Данте основали кафедру, занимавшуюся изучением его творчества. И как это часто бывает, когда профессора начинают делать предположения относительно судьбы человека, разразился жаркий спор о том, что хотел сказать или скрыть Данте. Они пересчитали стихи, которых оказалось четырнадцать тысяч, и нашли в структуре произведения некую символику чисел и цифр, а это значило лишь одно: «Комедия» содержала в себе гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд. Три главных части можно разделить на тридцать три песни, если же тридцать три умножить на три, то получаем девяносто девять – число совершенства.

Цифры зачастую используются, чтобы в скрытом виде показать абсурдность либо порядок в человеческом обществе. Этим их свойством пользовались еще древние греки, к подобной символике решил прибегнуть и Данте: рай состоит из девяти небес, расположенных над землей, ад девятью кругами спускается к центру Земли, где обитает сам Люцифер. Несомненно, Данте знал все о магии цифр и их символическом значении, к примеру, о числе четыре (количество стихий, времен года и символ вечности) или о наполнении духовного и материального числом шесть. Но он располагал и гораздо более важными знаниями.

Разве можно воспринимать как случайность то, что ни один оригинал «Комедии» Данте не сохранился? Что первая копия появилась лишь через пятнадцать лет после его смерти?

Но случилось так, что Фоссиус среди бесполезных книг, которыми топил печь, обнаружил экземпляр одного из исчезнувших навсегда изданий произведения Данте и решил прибегнуть, к помощи знакомого студента-романиста, чтобы узнать содержание послесловия с названием «Verity». Набожный молодой человек по имени Джером взял книгу, чтобы ночью поработать над ней дома, а на следующий день разъяренный явился к Фоссиусу и швырнул ее на пол, сказав, что ему жаль времени, потраченного на перевод подобной дряни, поскольку речь идет и подделке, которая не имеет ни к оригиналу, ни, прежде всего к самому Данте Алигьери ни малейшего отношения. Тогда Фоссиус не видел причин сомневаться в словах Джерома, но ввиду того, что книга была очень старой и к тому же довольно необычной, решил сохранить ее. И этот экземпляр «Божественной комедии» пережил невероятное количество переездов, во время которых многие другие книги были утеряны.

3

Тем временем профессор Фоссиус оказался у самого окошка кассы, в которое он решительно протянул двадцать франков, и взамен получил билет, дававший право подняться на лифте до самой верхней платформы. Стараясь не привлекать внимания, он еще раз огляделся по сторонам, желая лишний раз убедиться, что никто его не преследует. Не заметив ничего подозрительного, Фоссиус подошел вслед за двумя пожилыми дамами к стеклянной клетке и остановился позади них, дожидаясь лифта.

Ждать пришлось недолго. Раздвижная дверь с шумом открылись, и посетители устремились в огромную клетку, словно звери в цирке. Рывок – и лифт пришел в движение. Как и в любом другом лифте, люди, оказавшиеся сейчас внутри него, по необъяснимой причине устремили взгляды на дверь. Никто не отваживался взглянуть в лицо соседу. А уж тем более Фоссиус, опасавшийся быть узнанным. Поэтому он, как и все пассажиры, уставился на раздвижную дверь с наигранным выражением полного равнодушия ко всему происходящему вокруг.

Именно поэтому профессор не заметил за спиной двоих мужчин, не спускавших с него глаз. Они были одеты в темные кожаные куртки, придававшие им воинственный и решительный вид. Это впечатление усиливалось еще и тем, что их было двое. Они, как и остальные пассажиры лифта, стояли с равнодушными лицами, но, присмотревшись внимательно, можно было заметить, как эти двое в кожаных куртках подавали друг другу знаки глазами и почти незаметными отрывистыми движениями головы.

Лифт резко остановился, и на долю секунды у всех – а особенно у Фоссиуса, всегда питавшего антипатию к подобного рода механизмам, – перехватило дух. Двери открылись с металлическим звуком, который пассажиры уже слышали внизу, и посетители башни, до сих пор молчавшие, с шумом ринулись на платформу. Решив, что так будет лучше, Фоссиус пропустил всех вперед. Мужчинам в кожаных куртках не оставалось ничего другого, как выйти из лифта раньше, чем человек, за которым они следили. Оказавшись на платформе, один пошел налево, а другой – направо.

Многие предпочитают вид, открывающийся с первой платформы Эйфелевой башни, виду с самого верха, поскольку при желании можно рассмотреть детали близлежащих зданий. Для самоубийцы, которому осталось жить считанные мгновения, Фоссиус вел себя довольно спокойно. Полностью сконцентрировавшись на том, что предстояло совершить, профессор подошел к противоположному краю платформы, оперся руками на перила и взглянул на Сену, на Пале-де-Шайо и на людей внизу, напоминавших потревоженных муравьев. Там, в парках, будучи студентом, Фоссиус часто проводил вечера, прихватив с собой пару книг, уделить внимание которым практически не удавалось, ведь вокруг было столько симпатичных девушек, многие из которых катались на роликах.

Одну из них звали Авриль. Ни до, ни после расставания с ней Фоссиус не встречал девушек с таким именем. Она была ирландкой и носила короткую стрижку. Огненно-рыжие волосы, белоснежная кожа, веснушки на носу и щеках, которые были видны только в солнечную погоду и словно прятались, когда было пасмурно, – удивительная загадка природы. Авриль рассказывала, что занимается балетом. Вместе они провели много дней и ночей. Фоссиусу всей душой хотелось хотя бы раз увидеть, как она танцует, но Авриль всегда противилась этому желанию.

Она никогда не говорила о классическом танце, а однажды случилось то, что должно было случиться. Фоссиус решил проследить за ней от подъезда дома на улице Шапо, в котором она жила. К своему удивлению, он обнаружил, что Авриль исчезла в дверях заведения под названием «Карнавалет», где сидели в основном алжирцы. Балетом увиденное вряд ли можно было назвать. Авриль, почти полностью обнаженная, танцевала на столе – по крайней мере, сцена была именно такого размера. И Фоссиус застал ее за этим занятием. Он не закатывал сцен и не упрекал Авриль, но однажды девушка просто исчезла из Парижа. Как он узнал позже, уехала в Африку с каким-то алжирцем.

Глядя на Пале-де-Шайо, Фоссиус улыбнулся. Он улыбнулся впервые за этот день и тут же подумал, что, вероятно, последний раз в жизни.

Как раз в этот момент, когда время не существовало, и профессор Фоссиус видел перед собой лишь черную дыру, в которую собирался прыгнуть, он почувствовал, как его руки грубо заломили за спину. Защищаться он не мог.

– Месье, не двигайтесь и не оказывайте сопротивления!

Двое в кожаных куртках подошли слева и справа. В то время как один из них крепко держал профессора, второй со знанием дела обыскал его. В кармане пиджака Фоссиуса обнаружился бумажник, а в кармане брюк – коричневая граненая бутылочка. Вежливый голос из-за спины профессора произнес:

– Месье, вы задержаны до выяснения обстоятельств. Вам придется проследовать с нами. Не оказывайте сопротивления!

Все вышеописанное произошло столь стремительно и неожиданно для профессора, что он не успел сказать ни слова в знак протеста. Он не пытался сопротивляться, когда почувствовал, как за спиной защелкнулись и больно сдавили запястья наручники. Но в тот момент профессора мучила не эта боль, а досада, что ему помешали улететь в большую черную дыру, которая были так близко.

4

Конечно же, Фоссиус прекрасно знал, почему его арестовали, и подозревал, куда его отвезут. Поэтому он и не задавал вопросов, а покорно шел к старому «пежо» синего цвета, припаркованному рядом со стоянкой такси на набережной Броли. Двое мужчин усадили его на заднее сиденье машины, где Фоссиус застыл в довольно неудобной позе.

Полицейская префектура на Бульвар-дю-Пале, всего лишь в нескольких шагах от Нотр-Дам, снаружи имеет довольно приветливый вид, чем напоминает все здания города, занимаемые официальными учреждениями, при входе в которые все их обаяние тут же исчезает. Префектура, похожая снаружи на сказочный дворец и даже чем-то на Лувр, внутри оказалась настоящим лабиринтом Минотавра. Даже множество колонн, лестниц и балюстрад с орнаментами не могли изменить это впечатление.

Фоссиуса отвели в комнату на третьем этаже, где его уже ожидал комиссар Грусс, который начал допрос в соответствии со всеми формальностями и задал вопросы относительно имени, места и даты рождения, профессии, а также места жительства задержанного. Двое в кожаных куртках молча сидели на стульях у двери.

– Должен сообщить вам, месье, – начал Грусс с наигранной вежливостью, – что вы обвиняетесь в совершении преступления, а в связи с этим имеете право не отвечать на поставленные вопросы. Но, – тон комиссара резко изменился и стал угрожающим, – я бы вам этого не советовал, месье!

Грусс кивнул своему помощнику. Тот поднялся и открыл дверь. В кабинет вошел один из смотрителей Лувра, что можно было определить по серой униформе и фуражке. Мужчина назвал свое имя, после чего Грусс спросил его, сделав в сторону профессора движение рукой, узнает ли он задержанного.

Служитель музея кивнул и добавил, что этот человек подошел к картине Леонардо, достал стеклянный флакон и выплеснул содержимое на полотно. Но не на лицо изображенной женщины, в и область декольте. Прежде чем смотритель смог вмешаться и задержать преступника, тот исчез.

– Что он сделал с бесценной картиной!.. – воскликнул он в конце своей речи.

Служителя музея вывели из кабинета, и Грусс задал Фоссиусу вопрос:

– Что вы можете заявить по этому поводу?

– Все верно! – ответил профессор.

Комиссар и оба его помощника переглянулись.

– То есть вы признаете, что облили кислотой картину Леонардо да Винчи «Мадонна в розовом саду»?

– Да, – подтвердил Фоссиус.

Столь неожиданное признание озадачило комиссара настолько, что он беспокойно заерзал на стуле, словно сидел на горячем камне. Наконец он пришел в себя и заговорил заметно изменившимся голосом, в котором явно чувствовалась фальшивая любезность. Тоном, каким говорят с ребенком, комиссар спросил – Возможно, вы будете столь любезны, месье, и поведаете нам, что заставило вас так поступить? Я имею в виду, имелись ли у вас какие-то особые причины совершить это преступление?

– Конечно, причины у меня были! Или вы думаете, что я способен совершить подобное от скуки?

– Очень интересно! – Грусс привстал из-за массивного письменного стола, оперся на локоть и с иронической улыбкой сказал: – Профессор, мне не терпится услышать ваш рассказ!

При этом комиссар выделил слово «профессор», словно опасался услышать слишком научное объяснение, которое никто не смог бы понять.

– Я опасаюсь, – начал Фоссиус, не торопясь, – что если расскажу всю правду, то вы посчитаете меня сумасшедшим.

– Я этого действительно опасаюсь, – прервал его Грусс. – Более того, я опасаюсь, что независимо от смысла вашего объяснения в любом случае буду считать вас сумасшедшим, месье.

– Именно это я и имел в виду, – чуть слышно пробормотал Фоссиус.

Возникла длинная пауза, в течение которой задававший вон росы и отвечавший на них молча смотрели друг на друга, думая каждый о своем. Груссу действительно не терпелось узнать, какой мотив был у этого сумасшедшего профессора. Фоссиус же боялся, что любое объяснение, данное им, не будет воспринято всерьез, в результате чего с ним будут обращаться как с ненормальным. Как он должен себя вести?

В надежде спровоцировать Фоссиуса и таким образом получить ответ Грусс заметил:

– Мне сказали, что непосредственно перед задержанием вы вели себя так, словно собирались прыгнуть с Эйфелевой башни. Это действительно так?

– Да, все верно, – ответил Фоссиус и уже в следующее мгновение пожалел об этом признании, поскольку осознал, в какое опасное положение сам себя поставил. Реакция не заставила себя ждать.

– Вы наблюдаетесь у врача? – поинтересовался Грусс холодно. – Я имею в виду, страдаете ли вы от депрессий? Вы можете без опасений рассказывать обо всем. В любом случае мы об этом узнаем.

Фоссиус торопливо ответил:

– Нет, ради бога! Не пытайтесь сделать из меня сумасшедшего! Я абсолютно нормален!

– Успокойтесь, успокойтесь, – Грусс поднял обе руки. – Не питайте ложных надежд. Если вас признают невменяемым, возможно, вы сможете избежать тюрьмы.

Слово повисло в помещении, словно облако холодного сигаретного дыма. Невменяемость. Фоссиус начал задыхаться. Ухмылка комиссара, бесцеремонная и презрительная, явно говорила, что он наслаждается реакцией профессора. Фоссиус никогда, даже в самом страшном сне, не мог себе представить, что его будут считать невменяемым и даже – а это было еще хуже – обращаться с ним как с сумасшедшим.

Что оставалось делать Фоссиусу? Как это часто бывает в жизни, и данный случай лишнее тому доказательство, правда казалась наименее правдоподобной. Его выслушают, посмеются и, прежде чем он сможет предоставить какие-либо доказательства, подтверждающие его объяснение, посадят в камеру. Его, бедного спятившего профессора… Как называется эта наука? Компаративистика?

Поэтому Фоссиус пытался отвечать на все вопросы, поставленные Груссом, как можно более общими фразами. Не произойти впечатление человека, у которого не все в порядке с головой, было его единственной целью на данный момент. Честно шпоря, подобные допросы он представлял себе совсем иначе. Жесткими и безо всякого намека на жалость. Как показывали в фильмах. В этой же полупустой комнате на третьем этаже полицейской префектуры все было совсем наоборот: полицейские вели себя достаточно дружелюбно, можно даже сказать, предупредительно, словно это был не допрос, а собеседование перед принятием на работу. Фоссиус заметил, что ни Грусс, ни его помощники не делали записей и не вели протокол, хотя он не раз во время своего рассказа упоминал даты и названия городов, имевшие отношение к его прошлой жизни.

Профессор был слишком взволнован, чтобы определить истинную причину такого поведения. Осторожность и желание во что бы то ни стало не дать повода считать себя невменяемым настолько поглотили все мысли и все внимание Фоссиуса, что он был словно слепой и глухой, совершенно не замечая очевидных вещей.

Неожиданно в кабинет вошли два человека, одежда которых совсем не ассоциировалась с полицейской префектурой. Один из них держал в руках небольшой чемоданчик, второй – широкие ремни. По сигналу комиссара они подошли к Фоссиусу подняли его со стула, словно профессор был каким-то хрупким предметом, и одновременно сказали: «Месье, сейчас мы с вами немного прогуляемся. Просим пройти с нами».

Хотя относительно смысла всего происходящего не могли быть никаких сомнений, Фоссиус понял его лишь спустя несколько секунд. А всю безвыходность ситуации, в которой оказался, он осознал, когда два крепких парня вели его под руки по коридору префектуры к лестнице. Первой мыслью профессора было то, что он не позволит так с собой обращаться. В какое-то мгновение Фоссиус даже хотел вырваться и бежать так быстро, как только сможет. Но тут же разум взял верх над этим порывом, поскольку подобное поведение могли расценить как лишнее подтверждение паранойи. Профессор решил не сопротивляться и покориться судьбе.

5

Автомобиль с зарешеченными окнами, в который усадили Фоссиуса, разговаривая с ним, словно с ребенком, из-за формы кузова напоминал скорее грузовички торговцев овощами, а белый цвет, в который он был выкрашен, еще больше усиливал это сходство. Заняв место на скамье в задней части салона, профессор отметил про себя, что раздвижную дверь тут же закрыли снаружи. На вопрос Фоссиуса относительна места назначения, заданный через зарешеченное окошко между салоном и кабиной водителя, ответили, что ему лучше успокоиться, поскольку его самочувствие вызывает серьезные опасения. И тут же уверили, что так будет лучше для него самого. Подобного рода заверения встревожили профессора еще больше, хотя, по мнению сопровождавших его, наоборот, должны были успокоить.

Проезжая по бульвару Сен-Мишель в направлении Порт-Ронт., профессор Фоссиус ломал голову над тем, какой линии поведения ему придерживаться в дальнейшем. В первую очередь он решил, что будет выполнять все требования с нарочитой вежливостью, не давая ни малейшего повода применить к нему силу. Он решил рассказать всю правду только настоящему специалисту, гак сказать, общаясь как профессор с профессором.

Возле больницы Сен-Винсент-де-Поль автомобиль свернул направо. Водитель посигналил, и тяжелые железные ворота распахнулись. Сквозь зарешеченные окна Фоссиус смог рассмотреть надпись «Психиатрия». «Я просто не имею права терять самообладание!» – мысленно сказал себе профессор. Он решил без пререканий выполнить требование санитаров и прошел следом за ними в длинное здание. Профессора пугало эхо шагов, разносившееся в казавшемся бесконечным коридоре.

Когда Фоссиус и санитары наконец дошли до его конца, один из сопровождающих постучал в дверь. Открыл седой врач с темными густыми бровями. Он приветливо кивнул профессору, словно давно его ожидал, и протянул руку:

– Доктор Ле Вокс.

– Фоссиус, – представился в свою очередь профессор и попытался улыбнуться. Эта попытка не удалась настолько, что он тут же пожалел о ней и постарался придать лицу выражение, которое подчеркивало бы серьезность ситуации. – Профессор Марк Фоссиус.

– Это тот человек, который облил кислотой картину Леонардо да Винчи, а затем предпринял попытку суицида на Эйфелевой башне, – добавил один из санитаров и передал Ле Воксу бумаги. Затем оба санитара покинули кабинет, выйдя в дверь, расположенную напротив той, через которую они вошли. Врач тем временем начал изучать переданные ему документы, держа папку на расстоянии вытянутой руки. Затем он положил бумаги на белый письменный стол, основанием которому служила рама из стальных труб, и предложил Фоссиусу присесть на табурет с пластиковым сиденьем, отвратительно пахнувший рыбой.

– Доктор Ле Вокс, – начал Фоссиус с твердым намерением сохранять спокойствие, – мне нужно с вами серьезно поговорить.

– Позже, голубчик, позже! – прервал его Ле Вокс и, поло жив руки на плечи пациента, прижал его к табурету.

Дела обстоят таким образом, что… – попытался было Фоссиус вновь начать разговор, но Лее Вокс не поддавался и повторил, придерживая пальцем веко левого глаза Фоссиуса: «Позже, голубчик, позже!» Это прозвучало, с одной стороны, так, словно доктор произнес данную фразу уже в тысячный раз, с другой – создавалось впечатление, что он в любом случае не собирался придавать значения всему сказанному его пациентом.

Словно механик, который следует определенной инструкции при осмотре автомобиля, Лее Вокс надавил большими пальцами на скулы Фоссиуса, указательным и средним пальцами круговыми движениями ощупал виски. При этом он задавал один и тот же вопрос, похоже, совершенно не заботясь о том, получит ли ответ: «Так вам больно?» Резиновым молоточком он легонько ударил по лбу пациента, а затем по колену правой ноги и задал тот же самый вопрос.

Фоссиус отвечал отрицательно. Впрочем, он не мог представить, что произошло бы, скажи он, что ощущал боль. Он был глубоко разочарован, поскольку понимал, что попал внутрь системы, которая не оставляла ни малейшего шанса когда-либо выбраться из нее.

Ле Вокс сидя у стола делал заметки. Оторвавшись на мгновение от бумаг, он нахмурил брови и обрушил на Фоссиуса шквал вопросов: «Расскажите о своем детстве. У вас было трудное детство? Какие у вас были отношения с матерью? А как вы относитесь к женщинам в целом? Что заставило вас выплеснуть кислоту на грудь Мадонны? У вас не было в тот момент ощущения, словно вы мочитесь? Когда вы совершили задуманное, вы почувствовали облегчение?»

Этого Фоссиус выдержать не мог. Он вскочил с табурета и топнул ногой, словно хотел раздавить эти глупые вопросы, как великан Гаргантюа скалы. При этом профессор смеялся с таким же злорадством и триумфом, как и вышеупомянутый великан.

– Давайте же, доктор! Чего вы ждете? Наверняка у вас есть еще много интересных вопросов! – кричал Фоссиус, задыхаясь от ярости, при этом лицо его стало красным, как зрелый томат. Именно такой реакции он хотел во что бы то ни стало избежать, поскольку подобное поведение давало врачам повод сделать определенные выводы. Наконец Фоссиус со страхом взглянул на доктора Ле Вокса.

Подобные вспышки явно не были для последнего чем-то незнакомым. По крайней мере санитару, который заглянул в кабинет и предложил свою помощь, Ле Вокс жестом дал понять, что не нуждается в ней, словно хотел сказать: «Уж с этим-то я справлюсь сам».

– Прошу вас, успокойтесь, – сказал он пациенту. – Сейчас я вам сделаю укол, после которого вы почувствуете себя гораздо лучше.

– Нет, не нужно уколов! Прошу вас, не делайте мне укол! – взмолился Фоссиус, увидев, с каким спокойствием доктор готовит шприц. Похоже, поведение пациента его нисколько не удивляло. – Укол абсолютно безвреден, – пытался убедить Фоссиуса врач, улыбаясь улыбкой садиста (по крайней мере, такой она казалась Фоссиусу). – Я не вижу ни малейшего повода для волнений.

Профессор Фоссиус дрожал от негодования. Что он мог предпринять? Он буквально кипел от ярости и возмущения. На мгновение его посетила мысль наброситься на этого самодовольного психиатра и попытаться сбежать, но тут же здравый смысл взял верх, поскольку Фоссиус прекрасно понимал, что далеко убежать не может. Он взглянул на окно кабинета справа от себя и понял, что не осталось ни малейшего шанса на успех – в этом здании все окна были забраны решеткой.

Держа шприц между средним и указательным пальцем, словно это была дорогая гаванская сигара, Ле Вокс подошел к Фоссиусу, пододвинул стул и, присев рядом, спросил:

– Что заставило вас принять решение прыгнуть с Эйфелевой башни? Вы боялись наказания за преступление в Лувре? Или вам казалось, что вас преследуют?

– Конечно же, меня преследовали! – неожиданно для себя выкрикнул Фоссиус. Ответ, о котором он тут же пожалел, но, к сожалению, уже не мог забрать своих слов назад.

– Я вас понимаю… – Ле Вокс попытался изобразить на лице сочувствие.

– Ничего вы не понимаете! – с жаром возразил Фоссиус. – Абсолютно ничего! Если я расскажу обо всех событиях, предшествовавших сегодняшнему дню, то вы наверняка сочтете меня умалишенным!

Ле Вокс кивнул, рассматривая шприц, зажатый между пальцами правой руки, с каким-то удовольствием, как это мог бы делать преступник, угрожающий жертве дулом пистолета.

– Тем не менее я с удовольствием вас выслушаю. Рассказывайте, – добавил он примирительным тоном.

– Уберите шприц! – потребовал Фоссиус.

Врач выполнил требование, и Фоссиус напряженно задумался.

– Не знаю, как лучше описать, в какой ситуации я оказался, – принялся неторопливо объяснять пациент. – Если я расскажу правду, вы наверняка решите, что я сошел с ума!

– Возможно, было бы лучше поговорить обо всем завтра? – предложил Ле Вокс.

– О нет! – запротестовал Фоссиус, все еще надеясь, что психиатр поймет, что он, Фоссиус, не должен находиться здесь, поскольку он такой же нормальный, как и большинство людей, а затем добавил: – Завтра я буду в точно таком же положении, что и сегодня. Оно не изменится.

Подобные ситуации были Ле Воксу прекрасно знакомы. Ему не раз приходилось иметь дело с сумасшедшими, которым требовалось некоторое время, чтобы найти объяснение своим действиям. По собственному опыту он знал, что скрытность напрямую зависела от интеллекта пациента, а в случае Фоссиуса речь наверняка шла о человеке с незаурядным уровнем умственного развития. Чтобы пациенту было легче начать говорить, Ле Вокс решил прибегнуть к старому трюку психиатров. Он отошел к столу, заложил руки за спину и, напустив на себя скучающий вид, начал смотреть в окно, словно говоря: «Можете не торопиться». Это подействовало на Фоссиуса.

– Конечно же, вы думаете, что я выплеснул кислоту на картину Леонардо в момент помрачения рассудка, – начал Фоссиус устало. – Но прошу вас, поверьте, я вполне осознавал, что делаю. Как и сейчас, когда рассказываю все это. Причины, заставившие меня так поступить, связаны с моей научной деятельностью профессора сравнительного литературоведения, и вся эта история началась много лет назад.

«О Господи!» – пронеслось в голове Ле Вокса, когда он развернулся и взглянул на Фоссиуса. Сейчас доктор больше всего боялся, что вынужден будет прослушать лекцию по предмету, в котором специализировался пациент. Хотя такой поворот событий имел бы и свой плюс: подобное поведение вполне соответствовало бы типичному случаю шизофрении – болезни, которая по непонятным причинам чаще всего поражает людей с незаурядным уровнем интеллекта.

Фоссиус, казалось, отгадал мысли врача, а это было скорее редкостью для пациента, ведь обычно психиатр считает, что это он знает мысли больного. Он сказал, к полному удивлению Ле Вокса:

– Предполагаю, что в данный момент вы пытаетесь понять, каким случаем имеете дело – простой паранойи или параноидальной шизофрении. Вы думаете, что будет довольно трудно показать, какой из этих диагнозов верный. Но прошу вас, доктор, поймите наконец! Я так же нормален, как и вы!

Ле Вокс уже успел оправиться от удивления. Он снова смотрел в окно, хотя уже стемнело и разобрать там что-либо было невозможно. Но он молчал, а это для Фоссиуса означало, что врач его внимательно слушает.

– Восемь лет назад я впервые обратился в музей Лувра с просьбой разрешить произвести химическое и рентгенологическое исследование картины «Мадонна в розовом саду». Боюсь, что тогда меня посчитали сумасшедшим, как и сейчас, с одним лишь существенным отличием – тогда меня не упрятали в сумасшедший дом. Ответ, полученный мной, звучал следующим образом: «Вашу теорию с интересом приняли к сведению, но мы не видим ни малейшей возможности удовлетворить вашу просьбу, поскольку бесценное произведение искусства может быть повреждено». Конечно же, это были лишь отговорки. Всем известно, что во многих музеях, и в Лувре в том числе, произведения искусства подвергают разного рода исследованиям. Таким образом удалось, например, разоблачить подделки картин Рембрандта и установить авторов многих полотен. То есть подобная практика не является редкостью. Нет, причиной подобного отказа со стороны администрации Лувра было то, что профессор литературы мог совершить эпохальное открытие. Открытие, которое, в общем-то, должны были сделать специалисты в области истории искусства. Подозреваю, что чувство соперничества среди профессоров, изучающих искусство, столь же сильно, как и среди медиков.

Это было меткое замечание, с которым Ле Вокс молча согласился и благодаря которому Фоссиус, сам того не подозревая, завоевал определенную симпатию доктора. Свой следующий вопрос Ле Вокс задал совершенно другим тоном:

– Скажите, месье профессор, какова была цель исследования? Я имею в виду, что вы надеялись обнаружить?

Фоссиус глубоко вздохнул. Он знал, что сказанное сейчас будет иметь решающее значение для его дальнейшей судьбы. Если у него имелся хоть какой-то шанс, то сейчас нужно было рассказать всю правду. Представляя, что он, возможно, будет вынужден провести годы или месяцы, пусть даже недели в этих стенах, среди достойных сожаления людей, которых покинул разум, Фоссиус отбросил все сомнения и твердо решил, что должен поделиться своим знанием с доктором и рассказать всю правду.

6

– Леонардо, – начал свой рассказ Фоссиус, – был одним из величайших гениев, когда-либо живших. Еще при жизни многие считали его сумасшедшим, потому что он занимался вещами, абсолютно непонятными его современникам. Он производил вскрытие трупов, чтобы изучать анатомию человека, конструировал летательные аппараты, экскаваторы, эстакады и подводные лодки, ставшие реальностью лишь много столетий спустя. Он был изобретателем, архитектором, художником и исследователем; кроме всего этого, Леонардо обладал знанием, к которому за несколько тысячелетий приобщились лишь единицы. Он также знал о вещах, о которых ему знать не было дозволено, и о них, опять же, были осведомлены очень немногие люди.

– Я вас не понимаю, – прервал его Ле Вокс. Казалось, Фоссиусу удалось возбудить интерес психиатра.

– Приведу такой пример, – продолжал Фоссиус. – На свете сеть мудрые люди – пусть немного, но довольно приличное количество. Просветленных же – отвратительное, должен заметить, слово, но лучшего подобрать не могу – лишь несколько десятков. Это люди, которые в состоянии понять все взаимосвязи, они знают, на чем держится этот мир. Одним из них был Леонардо да Винчи, но об этом знали лишь немногие. Большинство считали его, возможно, лишь умным и образованным человеком – не больше. Рафаэль же прекрасно понимал, что Леонардо – гений. Он восхищался живописью Леонардо и поклонялся его просветленности. Рафаэль не был посвящен в тайное знание Леонардо, но ему было о нем известно. Именно поэтому на своей картине «Афинская школа» он изобразил философа Платона, одного из умнейших людей в истории человечества, с лицом Леонардо да Винчи. Одни считают этот факт комплиментом, другие – игнорируют, поскольку не могут найти ему объяснения. Правду же знают лишь немногие.

– А Леонардо когда-либо упоминал об этом знании?

– Да, но он не хотел уподобиться странствующим проповедникам или рыночным торговцам. В своих набросках и записях он оставил намеки – загадки, которыми должны заниматься литературоведы и исследователи искусства. Он использовал странные сравнения и писал, что тело земли похоже по строению на тело рыбы, которая дышит водой. Это тело пронизано артериями, несущими воду, словно кровь по телу человека, под поверхностью и содержащими в себе важнейший элемент жизни планеты. Довольно наивно и непонятно для человека, который занимался постройкой летательных аппаратов.

Ле Вокс придвинул стул ближе к Фоссиусу и присел напротив, уперев локти в колени. Услышанное от пациента в высшей степени заинтересовало врача. Параноики способны изложить невероятнейшую теорию, их идеи отличаются абсурдностью, но в то же время последовательностью и логичностью построения, а порой их даже можно назвать научными. Ле Вокс следил за каждым жестом пациента, но ни в движении рук, ни в моторике глаз не мог обнаружить каких-либо аномалий, которые позволили бы сделать определенные выводы о душевном состоянии сидевшего перед ним.

– Великий Леонардо, – продолжал свой рассказ Фоссиус, – считал свою живопись менее значительной, чем свои научные исследования. По крайней мере, в завещании он ни словом не обмолвился о картинах, но перечислил все до единой книги и манускрипты, словно они были важнейшим делом его жизни. Один из его трудов называется «Trattato della Pittura[15]» и содержит наряду с содержательным описанием точки зрения автора на искусство загадочные аллегории о Боге и мироздании.

– Какие, например?

– Например, указание на божественную картину, содержащую элементы живой природы: «Там, где коршун, окруженный розами, с тайною в сердце, скрытою под суриковой краской, способен сокрушить эту пальму». Многие поколения искусствоведов пытались по-своему истолковать это иносказательное описание и наконец пришли к выводу, что картина исчезла.

– Дайте-ка я попробую отгадать, месье. Вы нашли эту картину! Верно?

– Верно, – ответил Фоссиус таким тоном, словно это было нечто само собой разумеющееся.

– Вы позволите поинтересоваться где?

Фоссиус рассмеялся.

– В Лувре, доктор! – Его голос стал взволнованным. – Она нм глядела не так, как представляли себе господа искусствоведы.

– Я буквально сгораю от нетерпения! Как же она выглядела?

– Этой предположительно пропавшей картиной Леонардо дм Винчи была «Мадонна в розовом саду».

– Интересно, – заметил доктор Ле Вокс. Сомнений больше не было. Он имел дело с типичным случаем бредовой паранойи. Жаль, что у такого умного человека пострадал рассудок. Ле Вокс больше не хотел задавать вопросы и начал слушать, не следи за мыслью, когда Фоссиус продолжил свои объяснения.

– Мне с самого начала казалось, что эта проблема не может быть решена искусствоведами. Ею должны были заниматься специалисты в области литературоведения. Ключ к разгадке дал мне Данте Алигьери.

«О Господи!» – подумал Ле Вокс, которому лишь с трудом удавалось сохранить серьезное выражение лица. В связи с профессиональной деятельностью умение не показывать своих истинных эмоций было далеко не бесполезным, но этот Фоссиус зашел слишком далеко!

– Не буду утруждать вас длинными объяснениями, – сказал Фоссиус, от внимания которого не ускользнуло напряжение психиатра, – но вы должны будете представить себе, что все это происходило на протяжении многих лет. Я являюсь автором признанного среди специалистов труда о символике растений и животных в «Божественной комедии» Данте. Работая над своей книгой, я понял, что Данте, также как и Леонардо, говорит загадками, используя для этого различные образы и аллегории, скрывающиеся за действием произведения, чтобы с их помощью передать знания узкому кругу посвященных. В «Божественной комедии» Данте ни каждом шагу встречаются растения и животные, а его путь в ад можно понять, лишь зная символику. Упоминая леопарда, льва и волчицу, он имеет в виду такие пороки, как сладострастие, гор дыня и жадность, а когда речь идет об орле, можно с уверенностью утверждать, что Данте говорит об апостоле Иоанне. Сначала это было лишь предположение, но чем дольше я изучал труды Леонардо, тем больше сходства находил в формулировках, в связи с чем решил применить к ним тот же метод, что и в произведении Данте. Вернемся к загадочному иносказанию в его «Трактате о живописи»: говоря о божественной картине, на которой изображу коршун, окруженный розами, он на самом деле имеет в виду «Мадонну в розовом саду», поскольку коршун принадлежит к так называемым мариалиям.[16] Как и в случае со многими другими символами, происхождение этого связано с мифологией. Ориген видит в этой птице символ тайны непорочного зачатия, поскольку, по легенде, самку коршуна оплодотворил восточный ветер.

Слова Фоссиуса произвели впечатление на психиатра, но одновременно лишь утвердили его в мысли, что поставленный диагноз верен.

– Предположим, ваша теория верна, – сказал Ле Вокс. – Как в этом случае обстоит дело с тайной, скрытой под суриковой краской?

– Именно раскрытие этой тайны и было поводом обратиться к администрации Лувра с просьбой дать разрешение на исследование картины. Мое предположение состояло в следующем: Леонардо использовал суриковую краску, и он был бы не первым и не последним художником, скрывшим под всем известными изображениями тайное послание. В конкретном случае, однако, послание могло иметь немыслимые и даже катастрофические последствия.

Ле Вокс с интересом смотрел на пациента.

– Итак, – продолжил Фоссиус, – Леонардо выразил предположение, что данная тайна способна сокрушить пальму. Заметьте, он не сказал – какую-то пальму, а именно эту пальму.

– Эту пальму?

– Пальма является символом победы, мира и непорочности. Мученики часто держат в руках пальмовые ветви. Эта пальма является символом Церкви.

Возникла долгая пауза. Ле Вокс напряженно размышлял.

– Не хотите ли вы сказать, что Леонардо да Винчи…

– Да, – прервал его Фоссиус, – я утверждаю, что Леонардо да Винчи знал страшную тайну, которая была способна стать причиной гибели Церкви и сокрушить ее, словно стремящийся вверх ствол пальмы.

Фоссиус говорил, и глаза его сверкали от возбуждения.

– Теперь я вас понимаю! – внезапно воскликнул доктор Ле Вокс. – Выплеснув кислоту на картину Леонардо, вы хотели найти подтверждение собственной теории? И вам это удалось?

Фоссиус пожал плечами:

– Все произошло так стремительно. Я должен был спасаться бегством, чтобы меня не задержали.

Ле Вокс понимающе кивнул и сказал:

– Знаете, месье профессор, у вас есть лишь один шанс не попасть в тюрьму. Я вынужден дать свое заключение и признать вас больным паранойей.

– Паранойей? – Фоссиус глубоко вдохнул. – Но ведь вы сами в это не верите!

– А какой вывод вы бы сделали на моем месте? – поднял густые брови врач и попросил пациента закатать правый рукав.

Фоссиус покорно, словно в трансе, выполнил требование. Он не мог понять, почему врач ему не верил. Ле Вокс аккуратно ощупал предплечье Фоссиуса и, найдя вену, показавшуюся ему подходящей, сделал укол.

– Вам это пойдет на пользу, – добавил психиатр напоследок.



На следующий день в газете «Фигаро» появилось сообщение следующего содержания:

«Покушение на Мадонну Леонардо. Париж (АФП). Немецким профессор в момент помрачения рассудка выплеснул на картину Леонардо «Мадонна в розовом саду» серную кислоту. Эти происшествие, в результате которого полотно сильно пострадало, помогло, однако, сделать удивительно открытие: изначально художник изобразил Мадонну с ожерельем из восьми различных драгоценных камней, но по неизвестным причинам впоследствии украшение было скрыто под слоем краски. Среди реставраторов Лувра разгорелся ожесточенный спор относительно того, в каком виде должна быть восстановлена картина – в начальном (с ожерельем) либо в более позднем (в этом случае украшение должно быть вновь скрыто). Преступник, который предпринял попытку самоубийства, доставлен в психиатрическую больницу Сен-Винсент-де-Поль».


Глава третья

Сен-Винсент-де-Поль