Мнения в команде звучали разные:
— И я не верил, но вот что тебе скажу: сдается мне, ты следила сегодня за мной не без причины, но вовсе не из-за Билла Хаксли.
– Вряд ли они далеко ушли. Может быть, запросили уже подкрепление?
— Что-что? Да нет же, именно из-за него!
– Не должны второй раз подряд сунуться. Им внезапность важней всего.
— Это ты так думаешь, а я готов поспорить, что по другой причине. Просто ты пока ее не знаешь.
В одном все были согласны. Надо просчитать вероятный маршрут Бубна и Тараса, встретить их заранее, чтоб не попали в западню. Последним влившийся в команду человек в белесых, теперь уже основательно перепачканных джинсах уверенно набросал на стене щитового домика план местности.
– Цены тебе нет, Глеб. Про Баламаново все знаешь и здесь как дома ориентируешься.
Что это было, самое низкопробное заигрывание в истории человечества? Может, ему и правда нравятся женщины постарше. Только обратился не по адресу.
Лет двенадцать назад его до тошноты пичкали информацией. Он казался сам себе мусорным ящиком, куда сваливают без разбора атласы автомобильных дорог, топографические карты, планы зданий, бессчетное число цветных и черно-белых фотографий – лица, вывески, мосты.
— Да, конечно, — фыркаю я. — Спасибо большое, но о судьбе у меня имеется собственное представление.
Долгие годы он таскал за собой свою память, как длинный невидимый хвост. Не раз и не два возникало искушение укоротить этот хвост наполовину, разрешить себе забыть то, другое, третье.
Клемент лишь вскидывает брови и залпом допивает пиво.
Он даже к Федору Филипповичу обращался за разрешением.
— Ну это мы еще поглядим. Ладно, мне пора.
Поколебавшись, генерал Потапчук согласился, что от некоторых сведений можно избавиться во имя лучшей сохранности остальных. Но окончательную «команду на уничтожение» должен был дать сам Слепой, наедине с собой. И в последний момент не стал облегчать себе ношу. Эти сведения уже стали частью его \"Я\", в них проросла кровеносная сеть его сосудов. Ничего, он потаскает еще за собой этот груз…
— Что? Подождите…
И самое ненужное вдруг пригодилось. Добравшись до областного центра, Тарасов с Бубновым перейдут на близлежащий автовокзал, сядут на автобус и сойдут, скорей всего, вот здесь, минут через сорок. Хотя… Возможен и другой вариант – имея бабки в кармане, они могут взять такси.
Он встает и закидывает рюкзак на плечо.
В таком случае место схода с трассы уже нельзя предсказать точно.
— Пора назад, пупсик. Дела, дела.
– Надо ехать в город, на вокзал, – заявил Самойленко. – Встречать московские поезда.
— Куда назад?
Про себя Глеб не мог не согласиться, что спецназовец прав: так всего надежнее. Но в соответствии с правилами, одного Самойленко не отпустят, дадут ему напарника. Продолжится распад группы – вместо восьмерых человек, к которым он вышел в тайге, рядом останутся только трое.
— В Лондон.
А если Бубнов с Тарасовым решили расслабиться в столице? Или вообще раздумали возвращаться в команду, которая явно попала под колпак? Тогда задержатся в ожидании и Самойленко с напарником. От отряда останутся рожки да ножки, задание будет сорвано.
— Так и мне туда! Мы сможем продолжить наш разговор в поезде?
Может, всем переместиться в город? Нет, кто-то должен остаться здесь, на случай, если соратники загнут непредсказуемую кривую обратного пути. Самойленко с Николаичем уже собрались в дорогу, а Сиверов еще не решил для себя, в пользу какого варианта высказаться.
— Если хочешь, садись рядом, но мне нужно вздремнуть. Сегодня ночью у меня работенка.
Неожиданно вмешался Витек:
Прежде чем я успеваю подняться, он уже двигает к дверям. Допиваю вино и спешу за ним.
– А где гарантия, что вы вернетесь? Уйдете сейчас с концами, а нас здесь бросите на гиблом месте.
Спешить приходится до самой платформы.
– Сейчас я лично тебе расписку напишу, – пообещал Самойленко.
— Спасибо, что подождали, — задыхаясь, шиплю я.
– Настроение у вас, Алексей, веселое, а мне не до смеха.
— Поезд будет с минуты на минуту. Не хотел его пропустить.
– Пусть идут, – обратился Воскобойников к самому младшему в команде. – Если кто хочет отколоться, бессмысленно его удерживать.
В подтверждение его слов действительно показывается состав.
– Сам как считаешь? – нахмурил рябое лицо спецназовец. – Хотим мы с Николаичем отколоться или нет?
Минуту спустя мы уже сидим друг напротив друга в душноватом вагоне. Клемент устраивается поудобнее, явно намереваясь проспать всю дорогу до Лондона.
– Не думаю.
— Прежде чем вы заснете, можно еще один вопрос?
– Спасибо за доверие, – иронически усмехнулся Самойленко. – А то нас тут уже записали в разряд крыс, бегущих с корабля.
— Только быстро.
— То, что вы искали здесь… Это было в книжном магазине?
Он уже повернулся выходить из домика, как вдруг снаружи раздался свист стоящего на дежурстве Ильяса. Через мгновение дверь открылась, и на пороге возник замкомполка со своей привычной, но оттого не менее странной улыбкой.
Швырнул в угол алюминиевую «трость», выложил деньги, небольшую кучку драгоценностей и несколько кредитных карточек.
— Не знаю. Возможно.
– А Бубен где?
– Охрана положила.
— И что же именно?
– Убили?
– Вам с русского на русский переводить?
— Это уже второй вопрос.
– Чье добро, Кормильцева?
— Да бросьте, Клемент.
– Все, что взяли, – дома и на фирме.
Он глубоко вздыхает.
– Сознался?
— Книга, раз тебе так хочется знать.
– Так он тебе и сознается. Думал обойдется, пугаем.
— И вы тащились сюда ради какой-то книжки? Вы об «Амазоне» слыхали когда-нибудь?
На кучку купюр и золотых побрякушек все смотрели с отвращением. Даже если Кормильцев виновен, они сейчас как банда грабителей над добычей. Ощущение мерзкое.
— Я же не полный идиот. Это река такая, в Южной Америке.
– Что, мало? Дорожные расходы минимальные.
— Ха-ха, очень смешно.
– Не в том дело. Карточки зачем?
Великан моего веселья не разделяет и с каменным лицом отворачивается к окну.
– Не знаю. Печку зимой топить.
— Что за книга-то?
– Как с Бубном случилось?
— Библия, — бурчит он.
— Вы не производите впечатление верующего человека.
– Полез раньше времени на рожон. Он же не вояка, привык дефицитом со склада торговать.
— Ну да, такой вот я, полный сюрпризов.
– А ты, значит, всех раскидал? – Самойленко продолжал интересоваться подробностями.
Клемент откидывается на спинку и закрывает глаза, давая понять, что разговор окончен.
– Можно и так сказать. Их было двое – охранников. Извини, что мне тоже башку не продырявили, что вернулся живой.
– Лично я не собираюсь этими бабками пользоваться. На мою долю ничего не покупайте.
– Как знаешь, – пожал плечами Тарасов. – Оставайся здесь вожатым. Будешь вон того пионера безрукого строить. Авось зарплату заплатят, деду же платят три раза в год.
Лично у меня засыпать в транспорте никогда не получалось, ни в каких его видах, потому я сосредотачиваюсь на сочинении сообщения Дэймону — мол, подвернулось кое-что интересное, — после чего под аккомпанемент посапывания великана погружаюсь в созерцание мелькающих за окном пейзажей.
Глеб внимательно всматривался в одутловатое лицо, вслушивался в уверенный голос. Ни следа скорби по погибшему напарнику. Непонятная эйфория. Оттого, что сам выбрался живым-здоровым? Во всяком случае не от улова – он оказался гораздо меньшим, чем ожидали.
Большинство отвергло его, Глеба, предложение, проголосовало за акцию возмездия, рассчитывая, что разовое изъятие средств скомпенсирует регулярные умеренные поступления. Теперь они осознали, что современные бизнесмены не держат деньги ни в рабочем кабинете, ни дома.
Время от времени, однако, взгляд мой помимо воли отвлекается на нового знакомого. Не погрешу против истины, если назову его чудаковатым, и вкупе со свойственной ему грубоватой прямолинейностью это странным образом ободряет. Чего не скажешь о категорическом отказе говорить о Уильяме Хаксли. Уму непостижимо, с какой это стати человек из низов готов защищать богатого политика-консерватора, пускай и бывшего. Если, конечно, Клемент не говорит правду и говорить действительно не о чем.
Кучка награбленного валялась слишком откровенно и цинично. Дело тут было не в ее величине, а в самом факте грабежа – раньше он не представлялся так осязаемо и конкретно. Вместе с отвращением пришли новые сомнения в виновности спонсора.
Меня вдруг охватывает жуткое ощущение, что мне уже никогда не удовлетворить свою жажду истины.
– Посмотрим теперь. Если нас в очередной раз достанут, значит порешили ни в чем не повинного человека.
Поскольку заняться все равно нечем, а связь пока есть, открываю почтовый ящик — и тут же раскаиваюсь. Помимо обычного шлака меня ожидает очередное задание Дэймона: снова интервью у «знаменитости». На этот раз у жены неизвестного мне футболиста Премьер-лиги, которая готовится представить собственную модную коллекцию.
– Ни хрена не значит, – буркнул Тарасов, разглядывая сквозные дыры в стенке. – Сядут сейчас на хвост и проследят, куда мы двинемся.
Вот как, как, на хрен, подобную требуху можно выдавать за новости? Я что, пропустила собрание, на котором настоящую журналистику вычеркнули из списка должностных обязанностей и заменили на стряпню важных новостей из пшика? Да и кому, черт побери, охота читать подобный вздор? Уж точно не мне, и писать об этом тоже не хочу!
Лицо Глеба оставалось непроницаемым, но смерть Кормильцева, здорово хлопнула по затылку. В этой части рассказ Тарасова не вызывал сомнений – бизнесмен, конечно, мертв. Какого черта он не послушался уговоров, не проявил элементарной осторожности? Понадеялся на охрану?
Была ли она там на самом деле? Если б Кормильцев нанял профессионалов, вряд ли к нему смогли бы подступиться два человека не в самой лучшей кондиции. Достаточно взглянуть на Тарасова, на его опухшее лицо с мешками под глазами, на излишне полную фигуру. Бубнов выглядел немногим лучше. Отстреливаться, огрызаться такие люди еще кое-как в состоянии. Но перехитрить настоящих охранников…
Как бы меня это ни убивало, я трачу полчаса времени и бочку терпения — из-за неустойчивого сигнала — на поиски сведений о бывшей модели, Мэдисон Марш. По крайней мере, смогу отчитаться Дэймону хоть о каких-то результатах за сегодня, если он вдруг спросит.
– Что с телохранителями? – внешне равнодушно поинтересовался Сиверов. – Тоже трупы?
— Что стряслось, пупсик? У тебя лицо, прямо как отшлепанная задница.
– Какая тебе разница? Устал я, дайте передохнуть, – тяжело опустившись на табурет, Тарасов вытянул ноги далеко вперед.
Отрываюсь от смартфона и вижу, что Клемент уже вернулся из царства Морфея.
«Пил, – определил про себя Глеб. – И не так давно. В поезде наведал вагон-ресторан?»
— Вы всегда такой милый?
– Капитана похоронили чин чинарем, – опустил голову Самойленко. – А Жора теперь, небось, в морге валяется с биркой на ноге.
— Всегда. Так в чем дело?
– Выпить бы надо за упокой, – закурил Тарасов.
— Да ничего особенного, по работе.
– Пора уходить, – поднялся Воскобойников. – Нас здесь ничего уже не держит. А Бубна помянем на новом месте, чтобы не спешить, не ерзать, как на иголках.
– Найти бы такое место, чтоб не ерзать. Разве что там, где бирки на ногу цепляют, – курносый нос Витька по прежнему смотрел вверх, но настроение упало ниже нуля.
Он долго смотрит на меня, попирая все приличия.
– В любом случае я должен отдохнуть, – заявил Тарасов.
В вагоне становится на пару градусов жарче.
– Мы тут тоже не жопу у печи грели, – резко бросил спецназовец, туго затягивая на голове узел черного платка. – Полчаса тебе дух перевести – и вперед, к новым вершинам.
– Первым делом надо патронами разжиться, – заметил Глеб. – Иначе нам удачи не видать.
— Небось, интересная у тебя работа?
— Когда-то была. Теперь не очень.
Глава 22
— Поэтому-то ты так и возбудилась на Билла Хаксли?
— Отчасти. Интересные сюжеты попадаются редко.
Насчет боеприпасов Самойленко договорился в воинской части, расположенной неподалеку от города. Как бывший спецназовец он быстро нашел общий язык с нужными людьми. Патроны продали относительно дешево, и ими набили полный рюкзак.
Какое-то время он размышляет над моим ответом, затем снова таращится в окошко. Через несколько секунд, впрочем, меняет тему разговора:
Путь группы лежал на запад, в сторону столицы. Глеб вспомнил место, будто самим Богом созданное для долговременного базирования группы, – колоссальные подмосковные склады: тысячи и тысячи квадратных метров площади, арендуемые самыми разными фирмами.
— Как твоя фамилия?
При отечественной системе торговли огромное количество товара, особенно импортного, поступает вначале сюда и только потом доставляется во все концы России. Даже таможня здесь своя – инспектора в три смены растаможивают грузы и принимают на лапу.
— Почему это вас интересует?
Сиверов знал, как реально обстоят дела на этих бескрайних складах, достойных попасть в книгу рекордов Гиннесса. Знал, что крупные компании занимают место под крышей, сравнимое с несколькими футбольными полями.
— По той же причине, по которой ты за мной следила, — из любопытства.
Все площади используются, везде стоит товар.
— Хоган.
Товар разного качества – дорогой и дешевый, ходовой и не очень. Есть «улицы» и «переулки», куда погрузчики заезжают каждый день, чтобы подвезти оттуда груз к воротам, где его ждут грузовые машины – от трейлеров до минивэнов. Есть такие уголки, куда месяцами никто не заглядывает.
Досмотр на складах строгий, но главным образом при выезде. Квадратные километры их площади не в состоянии проконтролировать ни одна служба охраны, такая задача и не ставится.
— А, так ты пэдди?
По логике вещей кража должна повлечь за собой незаконный вывоз товара, и все внимание направлено на контроль вывоза.
— Фамилия ирландская, если вы это имеете в виду, — хмурюсь я. Еще не хватало, чтобы он сыпал расовыми оскорблениями на весь вагон.
— Значит, родители у тебя пэдди?
Фирмы-арендаторы боятся еще пожара. Специальное пожарное отделение прикомандировано к складам, вся территория под крышей оснащена импортными сверхнадежными датчиками. Они отслеживают не только дым, но и температуру, влажность и химический состав воздуха. Значит, развлекаться с газом противник здесь не сможет.
— Прекратите произносить это слово!
Глеб не хотел сам указывать на склады как на возможную «базу». Он предложил другое место, чуть севернее. Но маршрут к нему пролегал мимо этого своеобразного города под крышей, на подъезде к которому днем и ночью царило оживление.
— Почему?
Сработало. Все высказались за то, чтобы отправить двоих на разведку. Глеб не мог себе позволить оставить группу, поэтому отказался идти в паре с Самойленко. Вместо него отправился летчик.
— Потому что называть так ирландцев — оскорбительно.
По возвращении именно Воскобойников оказался главным агитатором в пользу складов. Спецназовец тоже был целиком «за», но он не мог сравниться в красноречии и аргументации с человеком, получившим высшее образование.
— Вовсе нет. У меня был кореш-ирландец, Шон, так мы его только так и называли. Он не возражал.
– Я вообще не предполагал, что у нас такое есть. Чистые полы, высокие потолки, никакой гнилью не пахнет. Ни одного пятна сырости, нигде не протекает крыша. Нормальное освещение, вентиляция. Отопления, конечно, нет, но сейчас там совершенно не холодно.
— Разумеется, Клемент, он просто боялся вам возразить.
– Полы какие, бетонные?
— Очень сомневаюсь. Крутой был чувак.
– Бетонные, крашеные. Нас полы не колышут.
— Был?
Там есть мебельные склады, и спать мы будем на диванах. Насчет еды говорить можно целый день – выбор колоссальный. Если брать целыми упаковками и не теми, что лежат на виду, «усушку» и «утруску» очень не скоро заметят.
— Да однажды взял и сорвался домой. Сказал, хочет вступить в ИРА.
– Значит, они регулярно проводят облавы с собаками. Иначе бомжи бы там обязательно свили гнездо.
Я трясу головой.
– Не знаю, бомжей мы не видели. Насчет облав сомневаюсь – там работа, как я понял, круглосуточно идет.
— Замолчите!
— Да что такого я сказал? — возмущается великан.
Дальше Воскобойников стал доказывать, что при таких огромных масштабах на складах обязательно можно обнаружить заповедные зоны.
— Хватит сыпать стереотипами об ирландцах. Еще, чего доброго, начнете уверять, будто ваш приятель любил «Гиннесс» и картошку на завтрак.
– Посмотрим, где неходовой товар.
— Как ни странно…
– Много мы знаем, что сейчас котируется.
— Хватит!
– Голова у всех на плечах. Разберемся.
— Да и пожалуйста. Я всего лишь поддерживал разговор.
Глебу уже не нравилось, что Воскобойников слишком рьяно всех агитирует. Не надо перегибать палку, люди и так согласятся. Потом, когда здесь случится неприятность, они обязательно вспомнят чрезмерный энтузиазм майора ВВС.
Мы погружаемся в неловкое молчание. Чересчур неловкое.
А неприятность случится обязательно.
— Отвечая на ваш вопрос, в моей семье ирландцы по отцовской линии. С его родителями я никогда не встречалась, но сами они из Корка, а в Лондон переехали сразу после войны.
* * *
Трое сидели на ковре, поджав по-турецки ноги.
— А как твоего отца звали?
Лакомились пловом со свежей бараниной. Овца была зарезана совсем недавно – человек с серебристыми искрами в густой щетине продемонстрировал свое искусство. Пользовался только ножичком с тонким лезвием длиной в мизинец. Держал «орудие производства» двумя пальцами – большим и указательным. Повару осталось только подобрать лучшие куски и кинуть их вариться в казан.
— Деннис. Деннис Хоган.
Мясо туши, разделанной так искусно, просто таяло во рту. Все трое ели в меру, не так, как было принято в старые времена – тогда гость из вежливости обязан был рыгнуть несколько раз в конце обеда, показывая, что желудок полон.
Правда, здесь не было гостей и хозяев, здесь все были на одинаковых правах.
— Ясно.
– Одного летчика мы уже упустили в ад, – заметил человек с иссиня-черной бородой, каждый длинный завиток которой напоминал спираль металлической стружки. – Асадулла теперь злится. Говорит, что мы должны были дать ему возможность рассчитаться с должником.
– Чем громче крик, тем меньше в нем толка.
И с этим Клемент вновь закрывает глаза и остающиеся пятнадцать минут поездки дремлет.
За все эти годы уважаемый Асадулла прославился только своей родственной близостью к Шамилю, – презрительно усмехнулся второй собеседник.
Пробуждается он, когда за окном уже проплывает платформа «Ватерлоо».
Его борода горела огнем. Нежно-шелковистая, как у девушки, кожа лица и рук резко контрастировала с ярко-рыжим цветом волос своей матовой бледностью.
— Хорошо поспали?
– Возможно, он шумит о том же, о чем Шамиль молчит.
— Ага, пасиб.
– Шамиль не станет вмешиваться в это дело.
Он встает и потягивается, раскинув длиннющие, как у орангутанга, ручищи. Раздается скрежет тормозов, двери открываются, и Клемент подхватывает свой рюкзак.
Он даже не посчитал нужным участвовать в общей встрече. Хочет выступать мстителем за весь чеченский джамаат, а не только за родню.
— Спасибо за пиво, пупсик. До скорого!
— Подождите. Не могли бы вы оставить свой…
Общая встреча состоялась вскоре после того, как был получен список заложников. Кто-то прибыл на нее лично, кто-то смог участвовать только по Интернету, в режиме телеконференции. Некоторые из заинтересованных в мести тому или другому из команды изгоев, находились в надежном горном убежище, другие – в Европе, в благополучной шенгенской зоне. Но техническими средствами оснащены были почти все.
Прежде чем я успеваю закончить предложение, он уже покидает вагон. Убегает от меня во второй раз — ровно в два раза больше, чем я кому-либо прощаю. И все же что-то в Клементе произвело на меня впечатление. Есть в нем нечто интригующее — на манер автокатастрофы, скажем так.
Я вскакиваю и спешу за ним, однако платформа уже забита битком, и у двух единственных работающих турникетов мгновенно образуются очереди. Когда я наконец пробиваюсь в вестибюль вокзала, его и след простыл.
Долгих прений не было, общего согласия удалось достигнуть достаточно быстро. Традиции традициями, но нельзя, чтобы за каждым неверным из списка охотилась отдельная группа. Миссию придется передоверить в одни руки.
— Ага. До скорого, Клемент, — бурчу я себе под нос. Без полного имени и каких-либо контактов, очень сомневаюсь, что это «скоро» вообще наступит.
Только Асадулла высказал тогда особое мнение. Он считал необходимым создать сводный отряд из представителей всех заинтересованных лиц и таким образом соблюсти завещанные предками правила.
Остается только плестись в подземку.
Можно, конечно, поехать в редакцию, но совершенно нет настроения. Если уж так и так светят неприятности, почему бы не оттянуться на всю катушку и не закосить работу полностью? Уж лучше поехать домой и разобраться с грудой отцовской одежды, что свалена на кровати. По крайней мере, день пройдет не совсем зря. Не говоря о том, что вещам покойника не стоит залеживаться в моей квартире дольше необходимого.
Большинство, однако, решило не терять времени и задействовать сплоченную группу, где бойцы понимают друг друга с полуслова, где не возникнет подспудной борьбы за лидерство. Чтобы каждый не делил для себя: где важная добыча, а где нет, где моя, а где чужая.
И я решительно направляюсь на свою линию подземки.
– Ребята в России стараются, но всякие накладки возможны. Эти неверные знают, что их ждет – ад на земле прежде ада на том свете. Их можно взять ранеными или без сознания – другого варианта нет. Если получим еще один-два трупа, надо любой ценой их сфотографировать. Дать снимок в Интернете и в наших газетах, поставить правильную подпись. Что мешает написать о проведенном суде и зачитанном приговоре? Тогда Асадулла мог бы говорить народу, что он исполнил свой долг.
Для поднятия духа всю дорогу домой прикидываю, куда заманчивее удрать на деньги от продажи шмоток. В это время года приятным теплом можно насладиться в Марокко или в Греции. Или на Мальте.
– Кто опустится так низко? – покачал головой человек с серебристыми искрами в щетине. – Последнее дело приписывать себе месть, которую совершить не смог.
Когда я сворачиваю за угол и выхожу на свою улицу, решение, однако, так и не принято.
Обладатель огненно-рыжей бороды и нежной кожи был моложе своих собеседников. Он принадлежал к другому поколению, которому казались смешными и непонятными любые принципы, усложняющие жизнь. Жить нужно во имя победы, во имя власти. Стыдиться лжи так же смешно и нелепо, как идти воевать в папахе и черкеске вместо удобного заграничного камуфляжа из ткани, способной менять свой цвет.
Мой дом — викторианское строение из красного кирпича, последнее в ряду себе подобных. Весь первый этаж занимает кофейня, поэтому вход в квартиру сзади, через служащий парковочным местом жалкий клочок асфальта, который риелтор при продаже нагло пытался выдать за внутренний дворик. В действительности это не отличающаяся чистотой площадка, где подле мусорных баков перекуривают работники кофейни.
– Сейчас покажу, какие координаты нам передали вчера.
Вытерев жирные от мяса пальцы и губы, чернобородый принял от эмира сложенную топографическую карту. Расстелил ее, покрыв добрую половину ковра. Карта была старой, еще советских времен, но с аккуратно внесенными изменениями.
Приступаю к привычным раскопкам в сумочке в поисках ключа. Однажды я все-таки соберусь и выкину весь этот хлам, что таскаю с собой изо дня в день. Ключ отыскивается, как раз когда я подхожу к двери.
– Кто у тебя так красиво рисует тушью, эмир Халил? Нам нужен хороший мастер, знакомый с арабской и иранской школами каллиграфии. Ты же видел роспись зала на заседании Верховной Шуры. Согласись, что изречения пророка могли бы быть изображены с большим искусством.
Поднимаю взгляд и замираю на месте.
Огненнобородый командир действительно был никем иным, как Халилом, самым дерзким и удачливым командиром нового поколения. Гражданин Турции, чеченец по отцу, он привлекал своих сверстников еще и «чистой», без примеси «совка», биографией. Никогда он не был комсопольским работником, как Радуев, не получал поощрений в рядах Советской Армии, как Басаев.
Европейски образованный, он не стал бескомпромиссным воином «джихада» под давлением обстоятельств. Он родился таким, и это было видно с первого взгляда.
Похоже, ключ мне не понадобится.
В ФСБ уже имели сведения, что Халил скоро сядет третьим рядом с Масхадовым и Басаевым.
Но те, кто присутствовал на заседаниях Шуры, знали, точнее чувствовали, что Халила ожидает еще более славное будущее.
10
Он не несет ответственности за предыдущие ошибки и поражения. Он молод, но это не минус.
Дверь приоткрыта от силы на сантиметр — вполне достаточно, чтобы не заметить в утренней спешке.
Никогда еще средний возраст рядовых боевиков не был таким молодым – мало кто из бойцов прежнего поколения остался в живых. Кумиром для них может быть только такой, как Халил.
Я точно заперла ее?
Не только Масхадов, но даже Шамиль для них уже слишком старомоден, готов к компромиссам, растерял веру в победу.
Пытаюсь вспомнить, как уходила из дома, однако приключение с Клементом вытеснило предшествующие события в недосягаемые глубины памяти.
– Младшая жена постаралась, – ответил эмир. – Она у меня во всех отношениях младшая, недавно исполнилось пятнадцать лет.
Думая о том, что теперь это, возможно, место преступления, распахиваю дверь ногой и прислушиваюсь, не доносится ли каких звуков сверху лестницы. Выжидаю примерно минуту, однако слышу только шум транспорта со стороны фасада.
– Говорят, ты привез ее из Бахрейна.
— Эй! — кричу я, задрав голову.
– Целыми днями может вышивать, рисовать.
Проходит несколько секунд, на лестнице по-прежнему тихо. Не то чтобы я ожидала, что на верхней площадке нарисуется взломщик и вежливо меня поприветствует. Но что он перепугается и бросится наутек, это представлялось вполне вероятным. И, исключая прыжок из окна второго этажа, выбраться из квартиры можно только по этой самой лестнице.
Подняться или вызвать полицию?
Никто не просил ее исправлять карту, сама захотела. Я мог бы, конечно, велеть ей написать для образца несколько изречений Пророка – да святится его имя во веки веков. Но тут я придерживаюсь традиции: истинная каллиграфия испокон веков была уделом мужчин. Сделанное мужской рукой может воистину стать источником силы и вдохновения. Исполненное женщиной всегда будет только красивым узором.
Снова кричу наверх, и снова тишина в ответ.
– Ты как всегда смотришь в корень.
Если квартиру обнесли, то злоумышленники, судя по всему, уже скрылись. Пожалуй, прежде чем вызывать полицию, лучше проверить самой. Вряд ли блюстители порядка шибко обрадуются, если выяснится, что я просто забыла закрыть дверь.
– Давай о деле. Где они, здесь?
Поколебавшись еще несколько секунд, я заключаю, что если и являюсь жертвой, то скорее собственной паранойи. Решено. Делаю глубокий вздох и начинаю подниматься по ступенькам.
Чернобородый вкратце пересказал полученную о складах информацию.
Гостиная выглядит в точности такой, какой я ее оставила — неубранной. Как и кухня. Письменный стол и бугристая диван-кровать в гостевой спальне стоят на своих местах. Подхожу к своей спальне.
– Что с этим типом, который морочит нам голову? У тебя есть идея, как с ним установить контакт?
Не могу похвастаться обширной коллекцией драгоценностей, а те, что есть, особой ценности не представляют. Тем не менее вид нетронутой шкатулки на комоде вызывает у меня вздох облегчения. Осматриваю остальное: как будто все на своих местах. Честно говоря, единственное, что можно было бы украсть, — это костюмы Денниса Хогана, а они так и лежат грудой на кровати, нетронутые. Вроде бы.
– Продавец передал кое-какие детали. Стрелок, каких поискать. Не из тех, кому подавай только снайперские винтовки. Он из любого стрелкового оружия выжмет нужный результат. Любит музыку, взял с собой плейер. Деньги тоже любит – больше всего на свете.
– Это все?
Я почти уверена, что, помня об потенциальной стоимости, разложила их на кровати аккуратно, чтобы не помять. Теперь же костюмы свалены в кучу. И еще кое-что: коробки, что я аккуратно выставила возле шкафа. Три штабеля по четыре? Точно помню, что я сложила их в четыре по три!
– Пока все. Я не стал слишком настаивать.
Встревоженная, я присаживаюсь на краешек кровати. Может, у меня начались проблемы с памятью? Сколько я наслушалась жутких историй о ранней деменции у людей моего возраста — да даже моложе! Да, случается редко, но случается. Более того, моей бабушке по материнской линии, Ирен, на шестом десятке поставили именно такой диагноз, и она не дотянула даже до пятидесяти восьми.
Когда настаиваешь, тебе лгут. Продавец тоже понимает, что этот «пастух» решил дополнительно заработать на своем стаде.
А может, я понапрасну волнуюсь и это обычный стресс. Уж наверняка проявились бы и какие-то другие симптомы, если бы было о чем беспокоиться по-настоящему. Забывчивость дело обычное, а сегодня утром я спешила. Быть может, я помню, что хотела все аккуратно разложить, а сейчас передо мой реальная картина, оставшаяся после суматошных сборов женщины средних лет, боящейся опоздать на работу.
– Пусть сам с ним разберется или поможет нам. Надо узнать фамилию, разыскать родню, – высказался третий собеседник, с серебристыми волосками в густой щетине.
Боже, отпуск мне просто необходим.
– Неверный знает, чем рискует. Наверняка позаботился о родне, услал подальше. Не стоит нам распыляться, здесь нужно действовать, – эмир Халил ткнул пальцем в обозначенную на подробной карте территорию складов. – Сегодня вечером мне переправят подробный план и служебные инструкции охраны.
Убедив себя, что меня никто не грабил и что я еще не совсем в маразме, достаю смартфон и ищу магазин подержанной одежды.
Подтвердив по телефону, что они действительно готовы купить любую качественную одежду, извещаю, что вскорости подъеду.
Помимо костюмов и обуви, нужно еще посмотреть одежду в коробках, где мне уже попадались свитера. Занятие малоинтересное, но, если выручу дополнительные средства на коктейли у бассейна, покорпеть, пожалуй, все-таки стоит.
Взяв на кухне с десяток пакетов, чтобы перебрать вещи, снимаю крышку с первой коробки, которая оказывается той самой, в которую я уже заглядывала. Три свитера отправляются в мешок, пара дорогих рубашек туда же. Остальное оказывается нижним бельем, майками и носками, которые запихиваю в другой мешок, чтобы выбросить.
Открываю следующую коробку, и крышка выпадает у меня из рук. На меня смотрит моя собственная фотография в серебряной рамочке. На снимке я моложе — помнится, я использовала его для своей фейсбучной аватарки несколько лет назад. И это не последнее фото: в коробке обнаруживается еще с десяток фотографий Эммы Хоган в рамочках, все с моей страницы в Фейсбуке.
Глава 23
Находка несколько обескураживает.
Зачем Деннис Хоган выставлял их в своей квартире? Намеренно мучить себя? Или же тешиться фантазиями, притворяясь гордым отцом?
Десантированием на склады руководил Самойленко, Глеб не стал у него оспаривать эту привилегию. Отправился вперед, в связке с рябым спецназовцем. Почти все огромные здания имели три этажа, связанные между собой не только лестницами, но и съездами в торцах. Именно дугообразные съезды в основном и использовались – практически никто не перемещался с этажа на этаж пешком.
Бред какой-то.
Сварные металлические лестницы играли роль запасного маршрута для срочной эвакуации в случае пожара. Сейчас, пока склады работали в «штатном режиме», по съездам поднимались и спускались погрузчики и еще специальные малогабаритные электромобили для тех представителей компаний, которым необходимо было осмотреть уже полученный товар. Радиус съездов был довольно приличным, это позволяло обеспечить пологий спуск и подъем.
В третьей коробке обнаруживаются альбомы с газетными вырезками, о которых упоминал Майлз Дюпон. Все они заполнены в хронологическом порядке написанными мной статьями и репортажами, включая опубликованные много-много лет назад в провинциальной газете. Я внимательно просматриваю первый альбом, посвященный началу моей карьеры. Старые вырезки уже успели пожелтеть от времени.
Множество прожекторов освещало местность вокруг здания ярче, чем днем. Преодолеть открытую зону можно было только под днищем трейлера, подъезжающего к складу. И уже возле раскрытых ворот соскочить в момент торможения.
Усаживаюсь на кровать и минут на десять погружаюсь в чтение давно позабытых опусов, сочиненных наивной, но отчаянно дерзкой юной журналисткой. Занятие сродни просмотру старых школьных табелей, и меня охватывают смешанные чувства — ностальгическая гордость и некоторая грусть о преданных идеалах.
Все попарно проделали этот маневр.
Весьма скоро, однако, мои мысли обращаются к самому поводу для этих неожиданных воспоминаний. Все эти находки похожи на вещи любящего заботливого отца, гордящегося своим чадом, но Деннис Хоган и близко не соответствовал данному описанию. Быть может, фотографиями и газетными вырезками он пытался облегчить угрызения совести? Надеюсь, не удалось и чувство вины мучило его до последнего вздоха.
Дальше предстояло миновать еще одну зону, на этот раз небольшую по размерам. Здесь производились погрузка и разгрузка. С одной стороны, было много лишних глаз: водители машин и погрузчиков, представили фирм, с другой – каждый был занят своим делом. Если держаться уверенно, спокойно, не привлекая себе внимания, получится как на свадьбе. Родные невесты думают, что гости со стороны жениха и наоборот.
Во мне вновь вспыхивает гнев, и я остервенело набрасываюсь на остальные коробки, однако ничего ценного или интересного уже не нахожу. Отсутствие новых свидетельств душевных терзаний Денниса Хогана даже вызывает некоторое облегчение.
Самойленко, конечно, заранее снял свою черную повязку, у Глеба в одежде изначально не имелось ничего, что могло бы вызвать подозрения.
Распределив вещи по пакетам, отступаю и обозреваю плод трудов своих. Картина складывается такая, что отец покинул сей бренный мир, мало что имея за душой. Деньги у него явно водились, но имущества не скопил. Несколько мешков и коробок — не ахти какой жизненный итог, никак не сравнимый с упущенной столь омерзительным образом возможностью нормальной семейной жизни.
Запачканные джинсы он уже успел постирать без мыла и стирального порошка, о камни.
Загрузив вещи в машину после утомительной беготни по лестнице и трижды перепроверив, что входная дверь заперта, отправляюсь в Майда-Вейл.
Никто не проявил к «гостям» интереса – теперь можно было легко затеряться в «переулках», среди аккуратных штабелей товара. Чего здесь только не было… Те самые стиральные порошки – от «Ариеля» до «Тайда», аккуратно расфасованные удобрения для розничной продажи садоводам, пластиковые ванны и фаянсовые умывальники модных расцветок, рулоны линолеума и обоев, разные виды краски – каждая банка была так плотно закрыта, что запаха почти не чувствовалось.