Барб была для меня невероятно важна, и я пыталась сделать все возможное, чтобы помочь ей, хотя сейчас, готовясь через несколько недель родить нашего сына, я не могла летать в самолете. Я сделала несколько звонков и познакомила ее с целителем, о котором узнала от подруги, и тот немедленно организовал поездку в Олбани. Он провел какое-то время в доме Барб, прописывая ей соки, диетические добавки и лекарственные травы. Я говорила с Барб, пока он оставался рядом с ней, и она казалась более энергичной и стойкой, больше походила на саму себя, чем за все последние недели. Целитель взял трубку и сказал, что она уже не лежит в постели, ходит и работает. Барб даже поговаривала о том, чтобы выйти на прогулку с собаками. Выгул со-

бак… Я знала, что это делает ее счастливой. Если Барб была в силах об этом думать, то она со всем справится. На тот момент казалось, что с ней все будет хорошо.

Но через несколько дней я позвонила, и ее голос снова звучал измученно и безнадежно.

– Что случилось? – спросила я. Она сказала, что Кит отослал целителя прочь и назначил Барб собственное лечение.

– Почему? – спросила я. – Что ты принимаешь?

Я села на диван, зная, что учащенный пульс не пойдет на пользу моему давлению на таком месяце беременности. Я чувствовала, что Барб ослабела и не может сказать больше… И как я теперь понимаю, она была слишком верна Киту, чтобы отзываться о нем плохо.

Вскоре после моих родов здоровье Барб Джи быстро пошло под откос. В августе мы отправились в Олбани на «Неделю А» взяв с собой трехмесячного сына, чтобы навестить Барбару прежде, чем отправиться на курорт Силвер-Бей в восьмой раз.

В доме я сфотографировала Барб Джи, одного из самых любимых менторов целого моего десятилетия, да и всей моей жизни, с нашим малышом на руках. На фотографии ее прекрасные длинные волосы сбриты до корней. Она всегда казалась такой подтянутой и загорелой. Почему-то она всегда напоминала мне женщину, выра-

щивающую овощи и рубящую дрова… Но вот она передо мной, бледная с синяками и фиолетовыми пятнами на запястьях и руках.

Я очень хотела сделать хорошую эмоциональную фотографию. Я собиралась обессмертить момент любви Барб к моему сыну. На снимке он сосет соску и смотрит в камеру, в то время как его голова лежит на руке, а локоть его согнут – та же расслабленная поза, которую Ниппи принимает в постели после долгого дня. Барб смотрит на малыша, положив пальцы на его сердце, словно бы размышляя над жизнью, которая ждет моего мальчика.

Я плакала в тот день, когда мы ушли, думая, насколько несправедливо, что смерть забирает человека, принесшего столько позитива в жизнь других. Ниппи довез нас оттуда до Силвер-Бей, где я надеялась получить четвертую полосу на оранжевую ленту – последнее повышение до зеленой.

Я не знала, что высшее руководство сговорилось внести изменения в компанию в это время и мотивировать сообщество, раздав больше повышений, чем когда-либо. Вместе того чтобы дать мне последнюю полосу, необходимую для достижения зеленой ленты, они решили сразу же повысить меня. Церемония прошла на той же неделе перед сотнями людей, приехавшими на «Неделю А». В зале в Силвер-Бей на озере Джордж, Пам Кафриц повесила ленту мне на

шею под аплодисменты толпы, моего мужа и коллег. Это была большая победа. В тот момент я снова почувствовала мотивацию. Впервые я стала частью команды зеленых вместе с ближайшими друзьями, включая Марка и Лорен. У меня ушло пять лет на то, чтобы перейти от оранжевого уровня к зеленому. Я просто сияла от счастья.

Не хватало только одного: Барб Джи. Она умирала дома, недалеко от того места, где находились мы. Я стояла перед аудиторией «Недели А», вспоминая, как Барб годами готовила меня к этому моменту. Но я видела ее всего несколько часов назад, и она выглядела так, как будто прошла войну.

И хотя она никогда об этом не говорила, теперь я понимаю, что так оно и было.

Глава 11. Радужный ребенок

Август 2014

В сентябре 2014 года всего через три недели после встречи с нашим сыном и моим повышением до зеленого уровня, Барб Джи покинула нас.

– Барб очень радовалась, что тебя наконец повысили, – сказала мне Лорен.

Я была разбита и не понимала, почему Кит отослал прочь вызванного мной целителя, когда Барб начало становиться лучше благодаря его лечению. Что было еще хуже и просто сбивало меня с толку, так это то, что руководство спешило побыстрее провести простую церемонию и в придачу, словно решило не вспоминать ее доброту, а вместо этого бестактно привлекло внимание к тому, что считалось ее неудачами. Я снова отправилась в Олбани на короткую службу в «Апропос», во время которой Лорен бормо-

тала себе под нос: «Барб Джи так и не справилась со своим гневом». Она сказала это резко, словно бы отмахиваясь от нее, словно мы сидели на сеансе педикюра и говорили о человеке, который нам не нравился, а не присутствовали на поминках в память о женщине, которая была нашим любимым ментором.

Барб Джи посвятила свою жизнь сообществу. Она жила ради сообщества, а теперь ее не стало. Она словно была любящей тетей для нас обеих, а Лорен вела себя неуважительно и неприятно. Разве мы не должны быть семьей? Разве мы не должны поддерживать друг друга и не смешивать проблемы человека и его личность? Я ничего не ответила. Лорен так часто критиковала знакомых, словно будучи дочерью Нэнси, понимала людей лучше, чем они сами себя. Складывалось впечатление, словно правила, которые касались остального сообщества, не касались Лорен.

Прошли недели. Нэнси поставила меня в пару с новым тренером. Алекс Бетанкур был бизнесменом и одним из владельцев центра в Мехико. Являясь одним из главных людей города, он был вхож в самые закрытые и влиятельные семьи. Алекс даже дружил с Эмилиано Салинаса, чей папа когда-то был президентом Мексики. Однако мне казалось, что Бетанкур пытается увильнуть от встреч со мной. Когда я пыталась заставить его изменить расписание, он всегда

придумывал какие-то отмазки, объясняя, почему это время ему неудобно. Его ненадежность помогла мне скрыться от глаз высшего руководства, но вообще без встреч я начинала тревожиться. Когда я довела ситуацию до сведения Нэнси, она пообещала помочь и учить меня вместо Барб. Хотя она хорошо обучала модулям и прорабатывала с людьми их проблемы, Нэнси была печально известна тем, что обещала слишком много, а давала мало.

Никто не помогал мне с «моим дерьмом», и я решила сосредоточиться на ванкуверском центре и проводила много времени в размышлениях. Мы с Ниппи отправлялись в долгие прогулки по дамбе и обсуждали смерть Барб. Я успокаивала разум на занятиях йогой. Проводила время в тишине… И так откопала воспоминание о Барб Джи, заставившее задаться вопросами, сосредоточиться на которых я себе раньше не позволяла.

Шесть лет назад, в 2008 году, Барб Джи пришла с тем, чего я не ожидала от нее: ребенком. Она объяснила это историей о близкой подруге в Мичигане, которая заболела и умерла, и сказала нам, что она крестная ребенка и ее попросили взять опекунство над ним. Я часто общалась с Барб, но эта новость меня удивила. Я никогда раньше не слышала от нее ничего подобного, но, поскольку жила на другой стороне континента, вдали от Олбани, я просто не знала обо всем, что

происходит в жизни других. Иногда я слышала какие-то комментарии от Лорен и Марка.

Однако сейчас об этой истории стали писать разные газеты. И снова нам напомнили не верить СМИ. Малыша, мальчика, назвали Гэйлен. Он стал первым ребенком, попавшим на тренинг ПУР для детей, под названием Культурный Сад Радуга, который Кит разработал специально для него. Кит организовал, чтобы о Гэйлене заботились ученики ПУР из других стран. Они должны были говорить с ним на английском, испанском, хинди, русском и других языках. Однажды я услышала, как Нэнси хвастается, что мальчик учил одиннадцать языков и мог говорить целыми предложениями на них всех. Бывая в Олбани, я сидела и смотрела на ребенка – драгоценного невинного мальчика с эльфийской внешностью и вопросами в глазах. Мне было жалко этого малыша, который потерял свою мать, но в тот момент я надеялась, что получаемой им заботы будет достаточно для того, чтобы он не чувствовал себя одиноким. Я уважала Барб Джи за то, что она сделала этот шаг, и постаралась решить сложившуюся трудную ситуацию. Ну есть у кого из детей есть целая команда нянь?

Я знала Гэйлена младенцем, но, когда несколько лет назад он внезапно исчез, многое не сходилось. Руководство рассказывало, что Кристин Кеффе, одна из женщин – помощниц Кита, занимающаяся юридическими вопросами, стала

основным попечителем Гэйлена. Руководители говорили, что она недавно сошла с ума и похитила мальчика, и теперь они оба живут на улице.


Живут на улице? Где?!


Лорен сказала, что понятия не имеет. Она казалась равнодушной. Все просто пожимали плечами: никто ничего не планировал делать, чтобы помочь этому ребенку. Это настораживало. Почему они не остановили Кристин? Женщина не может просто похитить ребенка. Они сообщили об этом? Кто-то разбирался с этим делом?

Руководители утверждали, что Кристин сошла с ума – то же самое потом говорили и про Барбару Буше.

В Интернете можно найти статьи New York Times под заголовком «Культ в Олбани принимает сироту». Но нас снова и снова учили не верить вранью прессы, пишущей истории о Ките. Марк просил меня даже не читать о нем и предупредил, что не надо портить свое представление о Ките. Зачем рушить уже сложившийся образ? И все же: кто такой Гэйлен? Откуда он и что с ним произошло? Он так и не вернулся к нам.

Когда ты становишься матерью, у тебя появляется одно из самых сильных чувств – ответственность и желание бороться за благополучие каждого ребенка на планете. Поздними ночами, когда Ниппи шел спать, я пробиралась в гостиную и кормила ребенка. Пока мы расслаблялись, глядя в карие глаза друг друга или пока его рес-

ницы трепетали, а его губки отпускали мою грудь, и он наконец засыпал, я удивлялась тому, насколько важна наша связь для стабильности и безопасности в его жизни.

– Ты невероятная мать, – сказала мне мама, когда увидела, как радостно я отношусь к материнству и как естественно оно мне дается.

Мне нужно было усердно трудиться, играя и другие роли в жизни. Но эту? Каждый раз успокаивая ребенка и готовя ко сну или заворачивая его в полотенце, чтобы согреть после ванны, я понимала, что создана быть матерью.

Мы так мечтали о нашем сыне, так заботились о нем, ценили и оберегали. Погружаясь в радость от этих моментов, я внезапно ощущала укол гнева: Почему никто не боролся за Гэйлена?

Почему я не старалась все выяснить? Мы не должны были говорить о Кристин Кеффе, так что я сомневалась, что могла просто расспросить руководство о всей ситуации.

Раздумывая над тем, кому бы я доверила воспитание моего сына, если что-то произойдет с Ниппи и со мной, я вспоминала Лорен. Она была умной. Она так хорошо владела «тех» и словно ниндзя могла помочь любому всего несколькими предложениями. Она знала о моей жизни буквально все, и мы полностью доверяли друг другу. Я испытывала к ней огромное уважение. Наконец мы с Ниппи решили попросить Лорен стать крестной нашего сына. Мне было очень

важно знать, что она его любит. Лорен принесла ему щедрые подарки и сделала с ним селфи. Нянчилась с ним, как с собственным ребенком. За последние десять лет мы и правда стали тем, о чем они постоянно говорили: семьей.

И семья была для меня важнее всего. Пока мы с Ниппи привыкали к жизни с сыном, я чувствовала, что мои приоритеты меняются. Получение зеленого уровня казалось для меня важным, но не могло сравниться с материнством. Эта новая эра в жизни, в сочетании с потерей Барб Джи помогла мне начать осознавать, что мне хочется отдалиться от сообщества.

Но складывалось впечатление, что руководство почувствовало угрозу, исходящую от моего материнства. Я начала ощущать больше давления из Олбани с требованиями переехать туда, потому что руководители хотели, чтобы я участвовала в разработке программы «Ультима». А мне еще сильнее не хотелось находиться так близко к ним. К тому времени я видела достаточное количество людей, которые переезжали в Олбани и словно бы исчезали с лица Земли. Все актеры, вроде Ники и Эллисон, которые переехали туда, «чтобы совершенствовать свое мастерство», вообще перестали приходить на прослушивания. Я видела, как люди отказывались от привычной жизни ради непонятной работы, которая больше походила на бездонную яму. Честно говоря, я радовалась, что избежала планов

компании на мой счет благодаря своей беременности. Я точно знала, что хочу растить ребенка в Канаде, поскольку мы с Ниппи согласились, что это более подходящее место для рождения и воспитания детей, чем США. Однако я каким-то образом предчувствовала, что руководители устроят целую кампанию с целью заставить нас перебраться в Олбани.

Они воспользовались приглашением участвовать в «Ультима», как способом подтолкнуть нас к окончательному переезду. Высшее руководство передало мне через Лорен послание, что мне пришло время разобраться с моей последней проблемой, по их словам, «привязанности к материализму и удобству». Моя беременность была весомой причиной для того, чтобы оставаться в Ванкувере и избегать этого балагана под названием «Ультима». Я не только должна была посещать занятия, но и, будучи тренером-практиком, приводить своих учеников. Никто не мог назвать мне его стоимость, сколько этот курс будет длиться и в чем заключается.

Он двинулся вверх по склону короткими бросками от укрытия к укрытию, забирая вправо, чтобы уйти с линии огня и подобраться к противнику с фланга. Перестрелка у него за спиной вспыхнула с новой силой, да так, словно ее вели не трое гражданских, а два спецподразделения враждующих государств. При этом по Глебу никто не стрелял — ни одна пуля не свистнула поблизости, ни одна сбитая ветка не упала ему на голову. Похоже было на то, что засевший на склоне стрелок даже не заметил предпринятого Глебом обходного маневра.

– Его ведет Кит, ханжески заявила Клэр. – Разве это недостаточная причина для записи на курс твоих студентов?

«Ну и валенок, — подумал Сиверов. Он бежал вверх по склону, уже почти не скрываясь, ориентируясь по раздававшимся впереди и слева звукам автоматной стрельбы. — Если это Горобец, то слухи о его военных талантах сильно преувеличены. Удивительно, как он ухитрился дожить до сегодняшнего дня, будучи таким недотепой…»

Он остановился и прислушался. Автоматная пальба теперь слышалась совсем неподалеку, в какой-нибудь полусотне метров от того места, где стоял с винтовкой наперевес Слепой. «Ну и будет, — подумал Глеб. — Надо кончать, пока он ненароком кого-нибудь не зацепил».

Я не собиралась и пальцем шевелить. В центре у нас все шло еще хорошо. Я уважала работу Кита как лидера, но считала формат «Ультима» совершенно смехотворным, а цену десять тысяч долларов за тренинг, которую они наконец уста-

Он внимательно всмотрелся в просветы между деревьями, надеясь увидеть неизвестного стрелка, который все палил, прижимая его товарищей к земле, как будто у него с собой была цинка с патронами. Лес здесь был старый, редкий, с чахлым, полузадушенным подлеском, но разглядеть Андрея Горобца Глебу все равно не удалось. Он несколько раз сменил позицию, продвинулся немного вверх по склону, но тщетно — каким бы валенком ни оказался на поверку его невидимый противник, огневую точку он выбрал с умом, и засечь его Сиверов не мог.

— Ты, брат, не на того напал, — сказал стрелку Глеб, забрасывая винтовку за спину. — Давай-ка вспомним горький опыт финской войны!

новили, непомерной. Я в этом убедилась, когда увидела, как Кит пообещал профессионалам, которых привел в Олбани, что составление расписания «Ультима» займет не более двух месяцев, но некоторые из них остались там на два года! Они поехали в Олбани и не вернулись.

С этими словами он подпрыгнул, зацепился руками за нижний сук старой сосны и через минуту уже обживался в надежной развилке метрах в десяти над землей.

Отсюда, сверху, лесистый склон просматривался как на ладони, от подножья до самого гребня. Глеб видел вспышки выстрелов внизу и торчащие из-за камня длинные ноги Тянитолкая в растоптанных солдатских башмаках. Видел он и неизвестного стрелка, которого пока даже в мыслях избегал называть Андреем Горобцом.

Проект «Ультима» стал черной дырой для юных талантов, и, честно говоря, я сомневалась платили ли этим профессионалам за время и знания, которые они вкладывали в него. Один парень был успешным журналистом, бросившим работу на Bloomberg, чтобы разработать программу для «Кинжала» – курса этики по СМИ. Мы с Ниппи посоветовали близкой подруге не ехать в Олбани, но она не послушала нас, приняла предложение Кита поработать с ней над ее карьерой в хоккее. «С каких пор Кит разбирается в хоккее?» – гадали мы.

Стрелок действительно выбрал очень хорошее место для засады — на самом гребне склона, в нагромождении схваченных корнями старой пихты скальных обломков. Правда, Глебу показалось, что место было выбрано не столько благодаря трезвому расчету, сколько по счастливой случайности; будь это не так, стрелок подпустил бы их поближе, что дало бы ему отличный шанс уложить всех одной очередью. Если бы он, стрелок, дал себе труд осмотреться, подумать и как следует подготовиться к нападению, он бы наверняка принял меры к тому, чтобы вооруженный снайперской винтовкой Сиверов не подобрался к нему с фланга.

Поднимая винтовку, Глеб подумал, что при желании мог бы просто подойти к этому лопуху и взять его голыми руками. Останавливали только два соображения. Во-первых, с начала перестрелки прошло уже минуты три, если не все пять. Современный бой скоротечен: кончатся у автоматчика патроны, и он уйдет, растворится в тайге, чтобы потом, пополнив боекомплект, ударить снова — быть может, более удачно. А во-вторых, Глеб положа руку на сердце не представлял, что они станут делать с пленным маньяком. Как там сказала Горобец? «Пуля милосерднее» — кажется, так.

– Проверь документы, – сказала я ей. – Какие условия? У тебя есть контракт? – В результате она осталась в долгах, так ничего не добившись в хоккее, а вместо этого два года проработав над созданием новой компании Кита, которую так и не разработали.

Под этим высказыванием профессиональный стрелок Сиверов готов был подписаться обеими руками.

Когда Кит попросил меня внести свой вклад в занятия «Ультима», я отказалась, чувствуя, что нельзя сжать годы театральных занятий и опыта в мастер-класс, на который люди будут ходить всего пару недель. При этом я подсознательно сомневалась, что Кит знает что-то об актерском

Он заглянул в прицел. Даже сквозь хорошую оптику и даже отсюда, с дерева, автоматчик был виден ему не очень хорошо — мешали камни, из-за которых торчали только задняя часть заросшей темными волосами головы с половинкой уха да плечи, часто вздрагивающие от выстрелов. Глеб навел перекрестие прицела на затылок, заколебался, прицелился в плечо. «В плечо, — подумал он. — Винтовочная пуля с пятидесяти метров — это достаточно серьезно даже при попадании в плечо. Охоту стрелять это ему отобьет наверняка, и далеко он с такой дыркой не уйдет — будет валяться на земле и как миленький дожидаться нас. Можно будет расспросить…»

Тут ему некстати вспомнился Пономарев с его страшилками. Проводник настоятельно советовал бить в голову — «чтоб уползти не сумел», как он выразился. Это была, конечно, чепуха, но Глеб опять заколебался. Перекрестие дрогнуло и поползло вверх, снова остановилось и начало опускаться.

мастерстве. Эллисон Мэк, которая к тому времени уже бросила свою карьеру в Лос-Анджелесе, купила дом в Олбани и снялась в нескольких видеороликах, продвигающих такие программы, как Jness, вызвалась заняться разработкой «Источника», курса для желающих стать актерами.

«Э, — подумал Слепой, — а дело плохо! Кажется, я теряю квалификацию. Что это еще за мелодрама? Времени нет, а я здесь устроил… тьфу ты черт, и слова-то не подберу!»

Я не хотела иметь с этим ничего общего. В действительности после рождения сына я хотела держаться немного подальше от NXIVM… Но они не собирались упрощать мне задачу. К сожалению, как и мой муж.

Автоматчик слегка переменил позу, открыв незащищенную шею, и Сиверов, мрачно посмеиваясь над собой, подумал, что это компромисс.

— Ку-ку, — негромко сказал он и плавно нажал на спуск.

«Драгуновка» сухо щелкнула, как пастушья плеть, автоматчик нелепо взмахнул руками, прижал обе ладони к простреленной шее и скрылся из вида за камнями. Снизу еще дважды бахнул чей-то карабин, и сквозь прицел винтовки Глеб увидел два жидких облачка каменной пыли, взлетевшие в тех местах, куда ударили пули. Он отметил про себя, что выстрелы были столь же меткими, сколь и бесполезными, — с того места, где залегли его попутчики, автоматчика им было не достать.

Примерно в то время, когда сыну исполнился год, Ниппи стал напоминать мне, что мы далеко от семьи. Когда с сыном уже можно было чаще путешествовать, Ниппи решил, что для нашей карьеры и для нас, как молодой семьи будет полезнее, если мы переберемся на Восточное побережье, а именно в Нью-Йорк. Если мы переедем в Олбани, сказал он, у нас будет сообщество друзей и коллег в NXIVM, которые помогут нам присматривать за ребенком, а мы в то же время будем в нескольких часах от города и сможем ходить на прослушивания, заниматься работой и навещать родителей, когда те будут останавливаться в квартире на Манхэттене. Мне не хотелось переезжать и покидать семью, свой центр и сообщество, но конечно же я желала поддержать Ниппи.

Сиверов снова забросил винтовку за плечо, слез с дерева и не спеша, в полный рост, преодолел последние пятьдесят метров, отделявшие его от укрытия среди камней. Старая пихта мрачно шумела под порывами верхового ветра, в воздухе пахло порохом, нагретой хвоей, смолой и едкой каменной пылью. Опытный взгляд Сиверова отметил характерные выбоины на камнях — следы от ударов пуль. Их было много, кто-то из его спутников действительно очень недурно стрелял. Наверное, это был оправившийся от первого испуга Тянитолкай. Женщины тоже бывают снайперами, но Глеб видел, как Горобец стреляет из пистолета, и очень сомневался, что карабином она владеет лучше.

К тому моменту стало ясно, что смерть Барб Джи – одна из самых значимых потерь в моей

Спохватившись, он повернулся лицом к своим, медленно поднял и скрестил над головой руки, показывая, что концерт окончен и можно поберечь патроны. Потом он на всякий случай вынул из кобуры пистолет, легко вспрыгнул на верхушку ближайшего камня и, придерживаясь свободной рукой за шершавый пихтовый ствол, заглянул в укрытие.

Стрелок был здесь, в узкой каменной щели, будто нарочно выстланной пушистым серебристо-серым мхом. Во мху, во впадинах и выемках камней — повсюду поблескивали стреляные гильзы. В тылу позиции валялись пустые автоматные рожки. Их было четыре, пятый был вставлен в видавший виды АК-47 с потемневшим деревянным прикладом, лежавший на боку между камнями, там, где два обломка скалы образовали что-то наподобие узкой амбразуры. Ветер, которого внизу не было совсем, свистел в этой каменной дыре, выводя какой-то заунывный мотив, состоявший всего из двух низких, вибрирующих нот, и шевелил спутанные волосы на голове автоматчика.

жизни. В трудные времена, когда меня не повышали и мне казалось, что я уже не пробьюсь дальше, она всегда помогала мне поверить в себя и продолжать работать. Она была моим тренером, доверенным лицом и человеком в организации, к которому я могла обратиться в любой момент. Она никогда не говорила и не намекала, что мне нужно меняться и вести себя по-другому, чтобы продолжать развитие. Она любила меня такой, какой я была. А я так сильно любила ее…

Глеб опустил пистолет и привычно передвинул большим пальцем флажок предохранителя. Автоматчик еще жил, но уже не представлял опасности.

И вот когда речь зашла о переезде в Олбани, меня смутило кое-что еще. Группа тренеров из моего центра прилетела в Олбани на саммит коучей, потому что нам сказали, что Нэнси сама будет вести эти курсы. Прибыв туда с командой, мы узнали, что Нэнси там вообще нет.

Он лежал на боку, привалившись спиной к камню, и все еще прижимал ладони к шее в безуспешной попытке остановить кровь, которая широкой ярко-алой струей текла по его рукам, пропитывая ткань грязной камуфляжной куртки. На бледно-серой поверхности камня у него за спиной тоже алела смазанная кровавая полоса, оставшаяся там, где отброшенный меткой пулей Сиверова человек сполз на землю, оставив за собой этот последний в своей жизни след. Похоже, пуля задела артерию, и теперь человек прямо на глазах угасал, истекая кровью, как гаснет фитиль керосиновой лампы, в которой иссякло горючее.

Меня это так раздосадовало! Я привезла моих сотрудников сюда, думая, что они получат тренинг от коуча рок-звезды. Вернувшись в Ванкувер, один их моих тренеров, посетивших саммит, сошла с «Полосатого Пути», потому что разочаровалась в программе, ведь саммит совсем не соответствовал обещанному. Я попыталась донести это до руководства, но мне просто сказали, что этот коуч «слишком много о себе думает».

Лет ему было, наверное, около сорока, а может быть, и меньше — грязь, комариные укусы и спутанная, густо перевитая сединой борода мешали с уверенностью определить возраст. Масти он был рыжеватой, с явно преждевременной проседью, и лицо его, от природы белокожее, как у всех рыжих, сейчас казалось голубым. Глядя в это покрытое рельефными точками комариных укусов, испачканное кровью и грязью, уже наполовину мертвое лицо, Глеб чувствовал растущее недоумение. Было совершенно непонятно, кто это, откуда он тут взялся и зачем стрелял в них. Что бы там ни думал Слепой по поводу личности автоматчика, подсознательно он все же был уверен, что, подойдя, увидит знакомое по фотографии лицо Андрея Горобца. Но это был не Горобец, в этом Глеб мог бы поклясться; мало того, лежавший перед ним человек был рыжий, а Тянитолкай утверждал, что среди членов пропавшей экспедиции рыжих не было совсем, и Евгения Игоревна с ним не спорила. Тогда кто это, черт подери?

– Но ведь эти имена, скорее всего, есть в протоколах?

Умирающий медленно, с трудом перевел на Глеба тоскливый взгляд серо-голубых, уже начавших стекленеть глаз. Из груди его вырвался булькающий хрип, на губах вздулся и опал кровавый пузырь.

На протяжении 2015 года я продолжала летать в Олбани на «зеленые встречи», будучи членом высших уровней, однако я понимала, что еще не являюсь частью внутреннего круга. Даже добравшись до этого уровня, я не стала одной из них.

— …Кто? — едва слышно прохрипел умирающий. — Не знаю… Этого дьявола… убить…

– Думаю, да.

Как и следовало ожидать, эти лишенные всякого смысла слова отняли у него последние силы. Человек устало закрыл глаза, глубоко вдохнул, выдохнул и больше уже не вдыхал.

– Тогда мы за ними съездим, – сказал Валландер. – Это очень важно.

— Кто, кто, — растерянно пробормотал Глеб, засовывая в кобуру пистолет. — Сам-то ты кто, скажи на милость? Позади раздался шорох, стук потревоженного камня и удивленный возглас.

Он сказал это настолько убедительно, что даже если у Эденгрена и были возражения, он предпочел оставить их при себе. Валландер предложил полицейскую машину, но тот сказал, что привезет протоколы сам.

#Пам, Нэнси, Лорен, другие руководители постоянно что-то обсуждали без меня. Я не понимала этой пропасти между нами. Позже я соединила все точки и поняла, что они испытывают ко мне неприязнь, поскольку у меня получилось взять из ПУР что-то хорошее, в то время как они были буквально рабами Кита. Посещая Олбани, я словно бы свободно разгуливала по их тюрьме. Они продолжали принимать решения, не спрашивая мое мнение об их потенциальном влиянии на учеников ванкуверского центра. Позже я узнала, что мое повышение до зеленого пояса было просто «мотивационным повышением», попыткой снова вдохновить меня, чтобы я осталась с ними после рождения сына и продолжила набирать новых платных членов. Им это удавалось, и я оставалась преданной… До определенного момента.

— А это еще кто?!

В дверях он обернулся.

— Это, Женя, я хотел спросить у тебя, — не оборачиваясь, ответил Глеб. — На твоего мужа он ни капельки не похож. К тому же рыжий. Вот я и говорю: кто бы это мог быть?

– Я потерял детей, – тихо сказал он. – Обоих. Что у меня осталось?

— Браконьер, надо полагать, — высказал свое ученое мнение Олег Иванович Возчиков, осторожно заглядывая в каменное гнездо, превратившееся в открытый склеп.

Кит занимался разработкой новой программы, чтобы мотивировать среднестатистических студентов приводить «свежую кровь» (как Клэр грубо называла новых учеников). Он ввел систему баллов, подобную системе кредиток и кофе-шопов: «Купи девять и десятый бесплатно!» По его словам, идея заключалась в том, что мы можем использовать эти баллы для получения будущих тренингов бесплатно. Например, если вы отправите кого-то на «Пятидневный» курс, стоящий теперь две тысячи четыреста долларов, то заработаете двести сорок долларов на будущие программы.

— Браконьер, говорите… А это как понимать?

Он не стал дожидаться ответа и вышел. Собственно говоря, ответа, скорее всего, бы и не последовало – Валландер просто не знал, что на это ответить. Он встал и вернулся в совещательную комнату. Эббы не было. Он дошел до приемной – ее никто не видел. Он набрал свой домашний номер. Прошло восемь длинных сигналов, прежде чем он повесил трубку. Значит, Эбба уже на пути сюда.

Глеб указал на рукав камуфляжной куртки убитого. Там, на рукаве, красовалась знакомая эмблема в виде яростно оскаленной тигриной морды.

— Странно, — сказала Горобец. — Ничего не понимаю… Они что, наняли кого-то из местных? Олег Иванович, что это значит?! Возчиков суетливо развел руками.

Через сорок минут приехал Эденгрен и положил перед Валландером большой коричневый конверт.

Проблема в том, что даже мне, одному из главных продавцов в компании, удавалось в год привлечь всего трех человек на «Шестнадцатидневный» курс, с минимальной стоимостью шесть тысяч долларов. Большинство проходили «Пятидневный» курс и иногда переходили на «Одиннадцатидневный», но редко сразу покупали «Шестнадцатидневный». Мы с моим другом и коллегой-тренером Генри провели расчеты. Мы решили, что нужно завербовать примерно от десяти до одиннадцати человек на «Шестнадцатидневный» курс, чтобы бесплатно пройти тренинг уровня II. Эти баллы нельзя использовать для скидки – либо продаешь столько, что можешь пройти тренинг бесплатно, либо не получаешь ничего. Более того, все баллы сгорят через год. Было ясно: сама система была построена так, чтобы вы никогда не получили эту скидку.

— Простите, но откуда же мне знать? Я могу лишь предполагать, что это куртка кого-то из моих коллег. Очевидно, этот человек снял ее… Ну, вы понимаете. С убитого.

– Это все, – сказал он. – Одиннадцать протоколов. Ребята не относились к этому особенно серьезно.

Генри, закончивший университеты Стэнфорда и Гарварда, задал вопрос руководству, подчеркивая, что цифры не сходятся.

— Он сказал, что хотел убить «этого дьявола», — задумчиво проговорил Глеб. — Интересно, кого из нас он имел в виду, а? И вообще, какого черта?! Вы говорили, что браконьеры не пошли за вами через болото! А это тогда кто?

Валландер начал листать бумаги. Протоколы были написаны на машинке с множеством опечаток и ошибок. Он насчитал семь имен, и все они были ему неизвестны Он почти наверняка мог сказать, что ни одно из них в следствии не фигурировало. Еще один тупик, подумал он. Я все надеюсь, что Оке Ларстам оставит какой-то след, кончик ниточки, которую потом можно будет размотать. Но нет. Он не оставляет ниточек. Валландер все же пошел и передал протоколы Мартинссону, в двух словах объяснил, что это такое, и уже хотел уйти, как Мартинссон вдруг негромко присвистнул.

Возчиков снова развел руками и принялся нервно надраивать полой рубашки свои многострадальные очки, как будто пытаясь протереть в них дыру.

Валландер подошел и встал у него за спиной. Мартинссон показывал на одно из имен – Стефан Берг.

– Можешь просто поговорить о цифрах? – спросил он Кита на встрече коучей, посвященной программе стимула.

— Простите, — повторил он. — Вы опять заставляете меня строить предположения, требуете ответа, в то время как я пребываю в не меньшей растерянности, чем вы… Может быть, даже в большей. Я здесь уже почти год, а этого человека вижу впервые, клянусь… Очевидно, это кто-то из банды, с которой мы… э… конфликтовали минувшим летом. Возможно, он принял кого-то из нас за Андрея Николаевича. Понимаю, все это странно, но… Видите ли, я на собственном горьком опыте убедился, что такие яростные боевые действия, как те, что мы вели прошлым летом, самым разрушительным образом воздействуют на психику. Боюсь, перед нами несчастный, больной человек, одержимый местью. Ума не приложу, где он прятался всю зиму, но факт, как говорится, налицо…

– У нас, по-моему, фигурировал почтальон по фамилии Берг. Помнишь? В этой глянцевой почтовой брошюре…

— Это уж что да, то да, — недовольно пробормотал Глеб. — Ей-богу, здесь творится что-то странное. Вам не кажется, что плотность сумасшедших на один квадратный километр уссурийской тайги возрастает с ненормальной скоростью? Кстати, о сумасшедших, — спохватился он, озираясь по сторонам. — А где наш Тянитолкай?

И что? Генри провел следующие двенадцать месяцев, заполняя бланки нарушений за то, что усомнился в Ките перед командой руководства.

Валландер про него просто забыл. Он мысленно поблагодарил Мартинссона.

Ему никто не ответил. Сиверов внимательно посмотрел на Возчикова, но увидел только низко склоненную лысину в обрамлении спутанных волос. Тогда Глеб перевел взгляд на Евгению Игоревну, и та почти сразу опустила глаза, а потом прямо как Возчиков наклонила голову, спрятав лицо за длинным козырьком своей бейсбольной кепки.

– Сейчас же ему позвоню, – сказал Мартинссон и направился к телефону.

— Так, — сказал он упавшим голосом. — Что это значит? Я вас спрашиваю: где Тянитолкай? Горобец взяла себя в руки, подняла голову и посмотрела Глебу прямо в глаза.

Мы с Генри не уходили, потому что верили в программу и в то, что Кит знает что-то такое, чего мы не видим или не понимаем. Но с при-

Валландер пошел к себе, но перед дверью остановился. Нет ли еще чего-то, о чем он должен спросить Эденгрена? Решил, что нет, и открыл дверь. Эденгрен стоял у окна. Глаза у него, к удивлению Валландера, были красными.

— Убит, — сказала она. — Я полагаю, это была шальная пуля. Просто не вовремя высунулся из укрытия… Наповал.

ближением 2016 года во мне нарастал внутренний конфликт. Я сама стала замечать весь этот бред. В душе я хотела отступить и сосредоточиться на материнстве. Я переживала, потому что мне казалось, что старшие руководители NXIVM требовали от меня большей преданности. Если мы переедем в Олбани, организация станет нашей жизнью. Я, которая раньше была таким слепым приверженцем, теперь не соглашалась на подобное. Я так долго считала себя пожизненным пурианцем, но в душе всегда знала, что хочу держаться от Олбани подальше. Мой муж был готов покинуть Ванкувер и вернуться на Восточное побережье, но я не хотела отказываться от созданного мной. Я желала развиваться, но с трудом терпела скучные новые тренинги, которые казались мне фальшивыми. Я вступила в NXIVM, потому что хотела узнать свой потенциал… И вот прямо дома я и нашла его. Барб Джи ушла. Никто не защищал меня, когда Нэнси мягко предположила, что «Мои Внутренние Недостатки» прячутся в семье. Но сейчас именно сам NXIVM сейчас мешал мне просто быть счастливой.

– Вы можете ехать домой. У меня нет причин вас дольше задерживать.

Возчиков горестно вздохнул, мусоля очки. Некоторое время Глеб потрясенно молчал, переводя взгляд с одного на другого. Всего несколько минут назад, поднимаясь по этому склону и глядя в спину идущего впереди Тянитолкая, он думал о том, как странно соблюдается очередность смертей, и вот оно — еще одно подтверждение… Подтверждение, да, но чего? Маньяк-людоед непричастен к смерти Тянитолкая, это сделал какой-то одичавший, но при этом отлично вооруженный браконьер, но умер-то все равно не кто-нибудь, а Тянитолкай! Тот самый Тянитолкай, который в последнее время очень не хотел идти вперед, явно предчувствуя собственную смерть…

Эденгрен грустно поглядел на него:

— Странно, — глухо проговорила Евгения Игоревна. Глеб посмотрел на нее, и она вызывающе вздернула подбородок. — Что ты так смотришь? Разве тебе самому не кажется странным, что люди умирают именно тогда, когда им больше всего хочется спастись, повернув обратно? Что это значит? Почему? Они что, заранее чувствуют приближение смерти? Или это смерть сама безошибочно выбирает тех, кто устал и не может больше ей сопротивляться?

Как мои чувства повлияют на мой брак? Последующие события четко ответили на этот вопрос.

– Вы его возьмете? Того, кто убил Ису?

Возчиков испуганно огляделся, будто ожидая увидеть за соседним деревом костлявую старуху со ржавой зазубренной косой наперевес. Глеб заметил это движение, и оно взбесило его. Похоже, плотность психов на один гектар площади здесь действительно растет с пугающей быстротой.

– Да. Мы его возьмем.

— Не знаю, — справившись с раздражением, сухо произнес он. — И не хочу знать. Смерть выбирает… Бред собачий!

– Почему он это сделал?

— Ты действительно так думаешь, меткий стрелок? — с невеселой улыбкой спросила Горобец.

– А вот на этот вопрос мне нечего ответить. Я не знаю.

— К черту, — невпопад и не слишком вежливо ответил Глеб и большими шагами двинулся вниз по склону, туда, где остался Тянитолкай.

Эденгрен протянул ему руку. Валландер проводил его до приемной. Эббы на месте по-прежнему не было.

Глеб Петрович Жуков лежал ничком, уронив голову на руки, все еще сжимавшие карабин. Изумрудный мох справа от него был густо усыпан стреляными гильзами. Судя по их количеству, Тянитолкай успел расстрелять не меньше трех обойм, пока его самого не настигла пуля — вернее всего, как и говорила Горобец, случайная.

– Мы останемся в Швеции до похорон, – сказал Эденгрен. – А потом… потом не знаю. Скорее всего, продадим дом в Скорбю и уедем. А о том, чтобы поехать на Бернсё, я даже думать не могу.

И ушел, не дожидаясь ответа.

Слепой с первого взгляда понял, что Евгения Игоревна права: Тянитолкай был убит наповал и даже, наверное, ничего не успел почувствовать. Вместо затылка у него было сплошное кровавое месиво, откуда торчали клочья волос и зазубренные осколки черепной кости. Правое плечо куртки почернело от пропитавшей его крови, и на этом фоне жутковато розовели какие-то светлые комочки.

Вернувшись в комнату для совещаний, Валландер застал Мартинссона беседующим с почтальоном по фамилии Берг. Валландер встал рядом, прислушиваясь к разговору, но никак не мог заставить себя сосредоточиться. Им вновь овладело беспокойство. Он вышел в коридор. Мы ждем, сказал он вслух. Мы, конечно, непрерывно и лихорадочно суетимся, звоним, листаем папки, ведем короткие многозначительные разговоры, делаем выводы. Но если все это постараться объединить одним словом, то слово это будет именно таким: мы ждем. Мы все время на шаг позади Ларстама и никак не можем его настичь.

Глеб присел над убитым и осторожно перевернул его на спину, хотя особой нужды в этом не было. Карабин выскользнул из мертвых пальцев и бесшумно лег на пружинистую подушку мха.

Он услышал из коридора, что Мартинссон повесил трубку.

Глаза Тянитолкая были широко открыты, над левым чернело входное отверстие, от которого к виску тянулась тонкая кровавая дорожка, казавшаяся совсем незначительной по сравнению с развороченным затылком. Глеб озадаченно почесал в затылке, посмотрел вверх, откуда прилетела пуля, потом перевел взгляд на камень, за которым тот лежал. По всему выходило, что нужно было очень редкое стечение обстоятельств, чтобы пуля, посланная сверху, ударила Тянитолкая именно туда, куда она его ударила.

– И что? – спросил он, входя.

Глава 12. Иллюзия надежды

Он обернулся на звук шагов. Евгения Игоревна подошла и тоже опустилась на корточки над убитым.

— Странно, — задумчиво произнесла она, легко коснувшись кончиками пальцев небритой щеки мертвеца. — Не понимаю, как его угораздило… Стреляли сверху и справа, а попали слева и снизу… Как это могло получиться?

– Все сходится, – сказал Мартинссон. – Стефан Берг его сын. Сейчас он учится в университете в Кентукки.

Глеб тяжело уставился ей в глаза, но взгляд Евгении Игоревны был немного испуганным, печальным и недоумевающим. Тогда Сиверов посмотрел на Возчикова, который, слегка прихрамывая, спускался по склону. Возчиков был безоружен, о чем Глеб прекрасно знал и без дополнительного осмотра.

Ноябрь 2016 – март 2017

– И куда это нас ведет?

Горобец немного переместилась, не вставая с корточек, и провела ладонью по шершавой поверхности камня. В одном месте ее рука задержалась, и, бросив туда взгляд, Глеб заметил светлую, явно совсем свежую выщербину. Он прикинул, как должна была пройти пуля, срикошетировав от этого места, и всухую сплюнул под ноги. Все было ясно.

— Рикошет, — сказал он, хотя мог бы и промолчать. — Чертова случайность…

– По-моему, никуда. Берг говорит, что на работе всегда охотно рассказывал о своей семье, так что Оке Ларстам много раз имел возможность услышать рассказы о Стефане и его парусном клубе.

Через несколько месяцев после смерти Барб Джеске мы узнали, что Пам Кафриц тоже смертельно больна. Это было безумие – Пам буквально только что надела мне на шею зеленую ленту. Я гадала, что происходит в Олбани? Я боялась, что они начинают болеть из-за каких-то химикатов в этом месте. Что-то явно отравляло их. Нэнси недавно пережила обострение рака груди, и еще пяти женщинам в сообществе поставили серьезный диагноз. Пам была образцом хорошего здоровья. Подтянутая, уже десятилетия вегетарианка. У нее было достаточно энергии, чтобы воплощать основные идеи Кита. Он всегда за всем обращался к Пам, и, хотя я заметила, что она была не самым организованным человеком, винить ее я не могла. Кому угодно было бы труд-

Он протянул руку и, привычно преодолев внутреннее сопротивление, закрыл Тянитолкаю глаза. Влажная от еще не успевшего просохнуть пота кожа была липкой и прохладной на ощупь — тезка уже начал остывать.

Валландер уселся на свое обычное место.

– И что это все значит? Есть здесь за что зацепиться?

— Случайность, — с сомнением повторила Евгения Игоревна. — Случайность ли? Не смотри на меня так, — быстро сказала она, поймав сердитый взгляд Глеба. — Я никогда не была суеверной, не плевала через плечо, встретив черную кошку, и смеялась над всеми этими псевдонаучными статейками в желтой прессе, над разными полтергейстами, энергетическими полями, тонкими телами и прочей чепухой наподобие переселения душ. Я занимаюсь наукой и привыкла верить фактам. И все-таки… Он ведь чувствовал, что умрет, разве ты не заметил? Он это знал, а я, проклятая идиотка, с маниакальным упорством гнала его вперед…

но вскакивать в любое время дня и ночи и делать то, что просит Кит.

– Похоже, нет.

— Прекрати истерику, — сухо сказал Глеб, отстегивая от пояса саперную лопатку. — Ты сама себе противоречишь. Если его убила какая-то сверхъестественная сила, тогда какая разница, куда ты его гнала — вперед или назад?

Валландер внезапно потерял самообладание. Он отшвырнул лежащие перед ним бумаги.

— Да, — неожиданно поддержал это несколько сомнительное заявление подошедший Возчиков. Он говорил тихо, почти робко, и опять протирал свои проклятые очки. Глебу захотелось дать ему по рукам, выбить очки и раздавить каблуком, но он сдержался. — Да, — повторил Олег Иванович, — вы целиком и полностью правы, Федор… э… Петрович. Тому, что здесь обитает, безразлично, стоите вы к нему спиной или лицом. Боюсь, все мы совершили непростительную ошибку, перейдя болото.

– Мы его упустим! – заорал он. – Где он прячется? Кто этот девятый?

Двое врачей из сообщества NXIVM лечили рак почек Пам, но он прогрессировал слишком быстро, и его не удалось взять под контроль. В ноябре 2016 года через два года после смерти Барб умерла и Пам Кафриц.

— Что? — презрительно спросил Глеб.

Все смотрели на него, не произнося ни слова. Он сложил руки чуть не в молитвенном жесте, выскочил из комнаты и заметался по коридору – уже в который раз за этот бесконечный день. Вышел в приемную – Эббы все еще не было. Так и не нашла чистую рубашку, решил он. Поехала купить новую.

— Да-да, я вас понимаю. Вы рационалист до мозга костей. Я сам был таким когда-то, но, как видите… Согласитесь, мой опыт пребывания в здешних местах намного обширнее и продолжительнее вашего, и я знаю, о чем говорю. Вернее, не столько знаю, сколько чувствую.

Было уже семь минут четвертого. Эта среда будет тянуться еще девять часов. Пятьсот сорок минут они будут ждать, что Оке Ларстам в любую из них выполнит свою угрозу.

Меня поразило, что Кит дал указания отложить планировку похорон до января. Многие из нас работали с Пам, а нам с Ниппи очень хотелось купить билет на рейс в Олбани, отдать ей дань уважения. Что поразило нас еще больше, чем приказ подождать с похоронами два месяца после смерти Пам, так это указание всем старшим коучам никому не говорить о смерти Пам. Что?! Кто-то позвонил ее семье? Что, черт возьми, происходит?!

— Это вы очень точно подметили, — согласился Глеб. Он прислонил к камню винтовку, сбросил рюкзак и с лязгом вогнал штык лопаты в каменистую землю. — Ваш опыт пребывания в здешних местах настолько обширен и продолжителен, что вы, похоже, слегка повредились рассудком.

Наконец, он принял решение. Ему надо посоветоваться с ближайшими сотрудниками. В комнате для совещаний, больше напоминающей сейчас военный штаб, ему никак не удавалось сосредоточиться. Он встал в дверях и подождал, пока Анн-Бритт обратит на него внимание.

— А я и не спорю, — тихо согласился Возчиков. — Может быть, и повредился. По-моему, с каждым, кто сюда попадает, рано или поздно происходит что-то в этом роде. Я имею в виду, — поспешно поправился он, — только тех, кому удается достаточно долго оставаться в живых…

Лорен мимоходом объяснила, что они откладывали похороны до ежегодного саммита коучей, который советовали посещать тренерам из всех центров.

Глеб помолчал, подыскивая достойный ответ, не нашел и мысленно махнул рукой. «В самом деле, — подумал он, — что это я затеял спор с сумасшедшим? Сам, что ли, не совсем здоров?»

– Захвати Мартинссона, – сказал он, – и приходите ко мне в кабинет. Посидим у меня.

— Возьмите вторую лопату, — приказал Сиверов, — поднимитесь наверх и начинайте копать еще одну могилу.

Через три минуты они были у него. Мартинссон предусмотрительно притащил стул.

Так что только в начале января мы отправились в Олбани на похороны Пам. Как нам сказали, планировалось событие-празднество на эксклюзивной свадебной площадке в городе-курорте Саратога-Спрингс, рядом с Олбани. Зайдя в помещение, мы прошли мимо колонн от потолка до пола, рассматривая витрины с вещами Пам, а члены внутреннего круга бегали как безголовые курицы, пытаясь нанести последние

— Для кого? — удивилась Горобец.

– Еще раз, – произнес Валландер как заклинание, – давайте посмотрим на все это еще раз. Втроем. Два вопроса как были, так и остаются: где он прячется и кого собирается убить. Если даже предполагать, что он настигнет свою жертву без одной минуты двенадцать, все равно у нас только девять часов. Но это совершенно нереальная ситуация. Времени у нас гораздо меньше. А может быть, мы уже опоздали. Просто мы не знаем, может быть, он уже сделал, что обещал. Нашел девятого.

— Для человека, — тихо, с большим нажимом пояснил Глеб. — Кстати, ты можешь подняться с Олегом Ивановичем и проверить карманы этого стрелка на предмет документов. Вряд ли, конечно, но мало ли что?..

Он прекрасно понимал, что и Мартинссон и Анн-Бритт тоже допускали такую возможность. Но все равно, как ему показалось, они лишь теперь осознали ее в полной мере.

штрихи на убранство. Сотрудники здания в этот момент призывали нас присесть. За эти годы я осознала, что все мероприятия NXIVM были такими: ничто не начиналось вовремя и ничего не организовывалось нормально. Работа моего центра символично показывала, почему я хотела остаться в Ванкувере. Там все проходило гладко. В Олбани всегда царил хаос. В каком-то смысле сцена похорон Пам соответствовала образу компании, потому что она всегда была одной из первых, кому давали задание превратить в реальность какое-нибудь новое безумное видение Кита. Причина такого формата этого мероприятия предстала в новом свете на похоронах, потому что я узнала кое-что неожиданное об их отношениях. Нам всегда рассказывали, что у Кита нет любовниц… Но в конце похорон Эллисон Мэк взяла микрофон и приняла на себя роль ведущего – да, ведущего церемонии похорон. Произнося речь, она назвала Пам «партнером Кита по жизни».

Горобец демонстративно поморщилась, но спорить не стала и, подхватив с земли рюкзак Тянитолкая, с огромной неохотой стала подниматься вверх по склону вслед за прихрамывающим Олегом Ивановичем.

– Где Ларстам? – продолжал Валландер. – Что он думает? Мы, сами того не ожидая, накрыли его в квартире Сведберга. Он, конечно, не думал, что его там найдут. Далее, мы обнаружили его лодку. Но мы вовсе не уверены, что он собирается ее использовать в качестве убежища. Может быть, он уже знает, что лодка засвечена. Или, во всяком случае, предполагает. Что он станет делать тогда?



– Он словно мерится с нами силами, – сказал Мартинссон. – Если он действует согласно своим привычкам, он уже выбрал жертву и выбрал ситуацию, в которой он на нее нападет. Ситуацию, где все происходит очень быстро, почти мгновенно, и у жертвы нет ни малейшего шанса защититься или даже как-то помешать ему. Значит, сейчас он занимается с нами перетягиванием каната. Он знает, что мы его выслеживаем. Знает, что нам известно про его переодевания в женщину.

***


Партнером по жизни?


– Отлично, – сказал Валландер. – Очень четко и совершенно верно. Значит, нам надо понять ход его мыслей. Понять, о чем он думает.



– Он думает о том, что неплохо бы ему понять ход наших мыслей, – сказала Анн-Бритт.

Они выступили довольно поздно, перестрелка на склоне и последовавшие за ней похороны задержали их еще на два с половиной часа, так что, несмотря на ярко выраженное недовольство Евгении Игоревны, им пришлось остановиться на ночлег километрах в восьми от зимовья, которое было конечной целью их путешествия.

Я всегда считала Пам личным ассистентом Кита. Я все правильно расслышала? В контексте нашего окружения все становилось ясным: Кит организовал эти продуманные похороны для любимой женщины. Так что ли?

И это верно, отметил он. Нет, втроем они должны что-то придумать, и обязательно придумают.

Ужин получился скудным, потому что весь день им было не до охоты, а утренних зайцев они без остатка употребили за завтраком. Глеб помимо собственной воли все время вспоминал о недавно зарытых в землю телах, представляя, что должен думать и ощущать по этому поводу сидевший напротив и мрачно хрустевший галетой Возчиков. Этот человек однажды уже преодолел табу на каннибализм и теперь, наверное, горько сожалел о выброшенном безо всякой видимой пользы мясе. Стыдился, а может быть, даже презирал себя, но все равно тайком пускал слюни, представляя дурманящий аромат жарящегося на вертеле сочного куска человечины…

– Представь себе, что ты Оке Ларстам, – обратился он к Анн-Бритт. – О чем ты думаешь?

– Он собирается осуществить то, что задумал, – сказала она. – И он уверен, что мы не догадываемся, кто будет его девятой жертвой.

«Ну, может у него была девушка, – подумала я. – Какая разница?» За два года мы потеряли двух самых важных лидеров, помогавших нам

«Эк, куда тебя повело, — насмешливо подумал Глеб, вороша прутиком угли. — Может, это не Возчиков, а вы, гражданин Сиверов, не прочь отведать мясца, не особенно заостряя внимание на том, откуда оно взялось? Может быть, это место и впрямь обладает какой-то силой? В конце концов, не зря же люди тысячи лет подряд верили во всякую чертовщину! И не надо пудрить мне мозги детскими сказками про невежество наших волосатых предков, одушевлявших все, что попадалось им на глаза. Фантазия безгранична? Черта с два! Девяносто процентов живущих на земле начисто лишены воображения и если могут себе что-то представить, так разве что голую бабу или бутылку водки. Ну, или кучу денег — чем выше, тем лучше… Да что там рядовой обыватель! Взять хотя бы людей искусства. Не будем трогать великих. Они потому и великие, что у них хватило ума работать с натурой, не открывая восхищенному зрителю потаенных глубин своего воображения, которого у них, как и у простых смертных, кот наплакал. Возьмем самый простой пример — фильмы ужасов. Если приглядеться ко всем этим киношным монстрам, всякий раз оказывается, что прототипом послужили обычные насекомые или, на самый худой конец, пресмыкающиеся. Ящерицы какие-нибудь… Вот тебе и безграничность фантазии! Уж, казалось бы, нет области обширнее, чем мир человеческих страхов, а на поверку все сводится к жучкам-паучкам, увеличенным до невероятных размеров…

– Почему?

– Потому что тогда мы поставили бы охрану. А он наверняка знает, что мы этого не сделали.

«Ну, хорошо, — подумал он, вытягивая усталые ноги и с ленивым интересом наблюдая за тем, как Возчиков, вооружившись выпрошенным у Евгении Игоревны ножом, с крайне сосредоточенным видом что-то там подкручивает в своих драгоценных очках. — Хорошо, если уж нас опять занесло в эти дебри, попробуем в них разобраться. Мне, значит, твердят, поют в оба уха, а я не верю. Такой вот я молодец — не клюю на удочку и не поддаюсь на провокацию… В общем, не даю себя провести. Превосходно. Остается только выяснить, кто он, этот негодяй, который поет мне в уши и пытается меня обмануть. Ну, кто? В том-то и беда, что с самого начала похода в уши мне поют все, кому не лень, и у всех — одна и та же песня. И это не мешает им по очереди отбрасывать обувку… То есть опять получается полная ерунда. Если все они сознательно с самого начала вешали мне лапшу на уши, значит, правда была им известна — всем, даже этому пьянице проводнику, и тоже с самого начала. Тогда какого дьявола, зная убийцу в лицо и по имени, они давали себя уничтожить? Это что, странствующий клуб самоубийц? Интересно, в каком качестве пригласили меня — рефери, свидетеля, летописца? А может, я — козел отпущения? Вот передохнут все до единого, а я буду виноват…»

более десятилетия. Я не столько думала о подробностях личной жизни Кита, сколько пыталась понять, почему обе эти женщины умерли таким схожим образом, и вспоминала о пяти других заболевших в организации.

– Отсюда следует еще один вывод, – вставил Мартинссон. – Он может сейчас все силы посвятить поиску надежного убежища. Жертва от него никуда не уйдет.

Он огляделся. Горобец, подстелив под себя спальный мешок, лежала на спине, опираясь затылком на скрещенные руки. Она не спала — Глеб видел, как поблескивают, отражая пламя костра, белки ее глаз, устремленных в звездное небо. Возчиков ковырялся в очках, кряхтя, сопя и то и дело поднося очки поближе к костру в попытках разглядеть микроскопические винтики, которые безуспешно старался поджать. Лицо у него было скорбное, глаза близоруко щурились, и Глебу стало его жаль. Ну, не свинство ли, в самом деле, заставлять человека с плохим зрением копаться в механизме, который и с нормальными глазами еле-еле разглядишь?

— Дайте сюда, — сказал Глеб, протянув руку, — пока совсем не сломали.

– Вот так он и думает, – заключила Анн-Бритт. – И мы думаем так же.

Пока Эллисон продолжала говорить о жизни Пам перед приглашенными на похороны, я заметила, что она говорит так уверенно словно бы теперь заменила Пам и стала номером один для Кита. Пока Эллисон сияла в лучах софитов, помощники включили слайд-шоу в память о Пам.

Возчиков с многословными изъявлениями благодарности отдал ему очки и нож. Глеб прищурился, разглядел маленькую, сильно попорченную стараниями Возчикова головку винта, который удерживал дужку, и двумя точными движениями зажал винт намертво. Затем он для профилактики проделал ту же операцию со второй дужкой и вернул очки счастливому владельцу, который немедленно вцепился в них обеими руками и принялся лихорадочно протирать стекла.

– Значит, нам нужно думать по-другому, – сказал Валландер. – Сделать еще один шаг в неизвестность.

Глеб заметил, что Возчиков не вернул перочинный нож Евгении Игоревне, а опустил в карман, но промолчал. Какое, в самом деле, это могло иметь значение? Бросить карабин Тянитолкая они не отважились, и весь остаток дня Олег Иванович тащил на себе и оружие, и рюкзак убитого. Да и теперь все оставшееся в наличии оружие экспедиции — два карабина и снайперская винтовка — лежало буквально в метре от левой руки Возчикова, сваленное в кучу, как дрова. Исключение составляли только парабеллум Горобец да «глок» Слепого — оружие, от которого здесь, в тайге, не было никакого прока, если не считать двух подстреленных утром зайцев.

После презентации PowerPoint с фотографиями из жизни Пам, старшее руководство передало нам наушники, словно бы мы были в музее. Мы с Ниппи обменялись взглядом, когда те предложили нам изучить выставку в честь жизни Пам. Серьезно? Складывалось впечатление, что мы только что приехали на тур в Грейсленд[9].

– Он старается спрятаться там, где нам даже в голову не придет его искать.

Глеба все сильнее клонило в сон. Он встряхнулся, сел ровнее, поджав под себя ноги, и опустил руку в карман куртки. Пальцы привычно нащупали стеклянный цилиндрик, пробежались по рубчатому ободку капроновой пробки. Сиверов знал, что в ампуле осталась всего одна таблетка, и какое-то время колебался, прежде чем принять решение. Затем, не скрываясь, вынул ампулу, открыл, вытряхнул таблетку в рот вместе с болтавшимися на дне крошками, а пустой цилиндрик бросил в костер.

– Например, в подвале полиции, – сказал Мартинссон.

— Что это? — с любопытством спросил Возчиков.

Валландер серьезно кивнул:

— Биоактивная добавка, — вежливо пояснил Глеб. — У меня, видите ли, трудности с пищеварением.

В одной витрине стоял манекен, на который они надели старую спортивную одежду Пам. Вы стоите и слушаете запись спортивных достижениях Пам в беге. Такие экспозиции устроили для каждого аспекта ее жизни, от работы в Jness до юмора, творческого наследия и любимого хобби. Ничего более странного я раньше не видела и гадала, а где семья Пам? Выбор места для ужина после двухдневных экстравагантных по-

– Скажем так: в символическом подвале символической полиции. Вопрос только, где эти чертовы символы находятся.

— Но ведь БАДы надо принимать вместе с пищей, а не вместо нее! — воскликнул Возчиков. — Это я вам как биолог говорю!

Они помолчали, обдумывая, где же они в самом деле могут находиться, эти символы, – и ничего не надумали.



Глеб проигнорировал это замечание, поскольку единственный ответ, вертевшийся на кончике его языка, состоял в предложении вернуться и выкопать одного из похороненных днем мертвецов, если уж уважаемого доктора биологических наук так сильно беспокоит отсутствие пищи. Это было несправедливо и не слишком остроумно, потому Глеб и промолчал.

– Интересно, допускает ли он, что нам известно, как он выглядит в мужском обличье?

— Так вот почему ты не спишь по ночам, — сказала Евгения Игоревна. Повернув голову, она с интересом смотрела на Глеба. — Доверяй, но проверяй, так? Ну, и что это было?

– Обязан допускать.

хорон казался самой большой несостыковкой: NXIVM должен был быть сообществом вегетарианцев, но они сняли знаменитый ресторан стейк-хаус Саратога Спрингс. Меню? Паста. Ничто из этого не соответствовало искреннему представлению о жизни Пам.

Она назвала наименования двух препаратов, знать о существовании которых гражданским лицам, строго говоря, не полагалось. Глеб удивленно приподнял брови.

Валландер вспомнил про сестру Ларстама в Люд-вике и повернулся к Мартинссону:

— Однако, — сказал он, — вы, господа ученые, разбираетесь не только в устройстве пищеварительного тракта кольчатых червей!

– Ты не забыл спросить его сестру, нет ли у нее его фотографии?

— Так что это было? — настойчиво повторила свой вопрос Евгения Игоревна.

Похороны Пам Кафриц стали еще одной нитью, которая привела меня к осознанию правды о компании. Я могу объяснить это только так: может Кит организовал эти эпичные похороны из чувства вины или чтобы показать, что он всегда был ей верен. Но возможно, настоящая причина такого почтения жизни Пам состояла в том, что Кит прощался со старыми партнерами, которые провели с ним столько времени, и шел к новым молодым женщинам.

– Нет, не забыл. Она говорит, что на единственной фотографии Оке, которая у нее есть, ему четырнадцать лет. К тому же снимок не особенно удачный.

— Ни то, ни другое, — солгал Глеб, внимательно наблюдая, как чернеет и сминается, на глазах утрачивая правильность очертаний, лежащая на золотистых от жара углях тонкая стеклянная трубочка.

– Это не слишком нам поможет.

Горобец еще некоторое время разглядывала его, ожидая продолжения, а потом снова устремила взгляд к звездам.

Всего через несколько недель после похорон Пам Лорен Зальцман полетела в Ванкувер, чтобы навестить меня и провести «Пятидневный» курс. Я удивилась, когда она впервые захотела остановиться у нас дома, а не в отеле, и сразу поняла, что происходит что-то важное. Как только я забрала ее из аэропорта, она сказала, что должна кое-что со мной обсудить. «О нет… опять комментарий от Лорен», – подумала я. Зеленые все время должны быть готовы выслушать поучительный комментарии. Я приготовилась.

– Нет. Но я еще обзвонил все службы, где могут быть его фотографии. Создается такое впечатление, что у этого человека нет ни удостоверения личности, ни водительских прав, ни паспорта – ничего.

Сиверов прислушался к своим ощущениям и вынужден был констатировать, что таблетка помогла как мертвому припарки. Спать ему хотелось по-прежнему и даже еще сильнее, пламя костра дрожало, расплывалось и меркло перед слезящимися, воспаленными глазами, а внутрь головы будто песка насыпали — такая она была тяжелая. «Удар нанесен тяжелым тупым предметом, — вспомнил Глеб, — возможно, головой…»

Однажды вечером, когда Ниппи ушел в спортзал, Лорен спросила меня:

– Все это у него есть, – сказал Валландер. – Знать бы только, какую фамилию он дал этой Луизе, и нашлись бы все фотографии.

Чтобы хоть чем-то занять этот тяжелый и тупой, неумолимо клонящийся к земле предмет, Глеб начал мысленно сочинять письмо генералу Потапчуку. Работа сразу же застопорилась, потому что Сиверов не мог решить, какой из шедевров эпистолярного жанра взять за образец: письмо Ваньки Жукова или послание запорожцев турецкому султану. Затем ему показалось, что он нашел компромисс: писать нужно было в стиле тех писем, что сочинял, скитаясь в песках, красноармеец Федор Иванович Сухов. «Точно! — воодушевился он. — Тем более что у нас с ним, если приглядеться, очень много общего. Например, он Федор, и я тоже Федор… В некотором роде. Он сочинял письма в уме, и я их так же сочиняю… Только вот беда: хоть убей, не вспомню сейчас, как его жену звали… Марфа? Марья? Глафира? Нет, не помню, забыл. Впрочем я ведь собрался писать не чьей-то там жене, а Потапчуку. Он тоже, кстати, Федор, хоть и генерал. А еще спешу сообщить вам, любезный мой Федор Филиппович, что вышла у меня непредвиденная задержка… Впрочем, пардон, о чем это я? Какая задержка? Чего задержка? А? То-то… Разве что подписаться именем его секретарши… Так у него и секретаршу звать капитаном Нистратовым. Опять какая-то ерунда получается…»

– Тогда он должен все время водить машину в парике. Он же должен считаться с риском, что его остановят. И что он тогда предъявит?

– Насколько ты привержена развитию?

Потом на него вдруг снизошло озарение — внезапное, как все озарения, и такое же яркое. На какой-то миг, будто при вспышке молнии, Глеб увидел всю картину целиком, и картина эта была логичной и непротиворечивой, хотя и достаточно отвратительной. Он попытался вникнуть в детали, но картина помутнела, распалась на части и исчезла, не оставив после себя ничего, кроме разочарования и ощущения потери. Глеб попробовал ухватить свою гениальную догадку за скользкий увертливый хвостик, и это ему почти удалось, он удвоил усилия и вдруг проснулся с уже знакомым ощущением, что проспал что-то очень важное.

Валландеру вдруг вспомнились события, имевшие место несколько лет назад. Только сейчас ему пришло в голову, что может существовать какая-то связь между тем случаем, Сведбергом и Оке Ларстамом.

– Очень, – сказала я. – Я же на зеленом уровне, да?

– Это было еще до тебя, Анн-Бритт, – сказал он, – но Мартинссон должен помнить. Помнишь, из полиции исчезли документы на паспорта? Их кто-то вытащил из сейфа. Было внутреннее расследование, но оно так ни к чему и не привело. Ясно было только, что документы украл кто-то из сотрудников.

Он обнаружил, что лежит на боку, в очень неудобной позе — очевидно, как повалился, так его и оставили, ограничившись тем, что укрыли сверху спальным мешком. Ткань спальника была покрыта крупными каплями росы, трава вокруг поседела от осевшей на ней влаги, и в предрассветных сумерках Глеб увидел, как по казеннику его винтовки, дрожа и оставляя за собой извилистую дорожку, скатилась тяжелая капля конденсата. Между стволами деревьев белесыми клочьями сырой ваты висел отчетливо воняющий болотом туман, чуть подсвеченный оранжевым там, где мерцали, догорая, угли костра.

Лорен сделала паузу и вздохнула. А потом чуть ли не игриво, она добавила:

– Помню, конечно, – сказал Мартинссон. – Ужасно неприятная история. Все ходили и косились друг на друга.

Очевидно, в момент пробуждения Глеб сильно вздрогнул, потому что сидевший у костра с «сайгой» на коленях Возчиков тут же встрепенулся, схватился за карабин и резко вскинул голову, блеснув плоскими стеклами очков.

– Я помню еще кое-что, – продолжил Валландер, – Рюдберг несколько раз говорил мне, что документы, скорее всего, взял Сведберг. Мне до сих пор непонятно, почему он подозревал именно Сведберга.

— Тише, тише, все в порядке, — негромко сказал Глеб и сел, рассеянно стирая со щеки прилипшие к ней сосновые иголки и мелкий лесной мусор.

– Так ты думаешь, что это Сведберг помог Оке Ларстаму раздобыть необходимые документы для Луизы?

– А на что ты готова ради роста?

С минуту он сидел, вслушиваясь в предутреннюю тишину и пытаясь разобраться в своих ощущениях. Потом остатки сна ушли в землю, как уходит из ванны мыльная вода, если вынуть пробку, и он понял наконец, что никакого озарения у него не было — приснилось что-то, вот и все. Оглядевшись, Глеб не обнаружил в пределах видимости ни насаженных на шесты голов, ни каких-либо иных отклонений от нормы.

– Или для Оке Ларстама. Или для обоих.

— Все в порядке? — спросил он, зевая и с хрустом потягиваясь.

Они снова замолчали, обдумывая эту неожиданную версию, уходящую корнями в давнее прошлое.

– На что угодно, разумеется! – наивно сказала я.