– Павел Кондратьевич, – начала она, – как вы можете прокомментировать наблюдавшуюся в городе в последние дни вспышку насилия?

\"Ого, – подумал Чумаков. – Надо же, как круто берет! И кто – Воловик! Слишком круто берет... Наверное, она машину не водит, не то знала бы, что чем круче выворачиваешь руль, тем скорей перевернешься. Ну, я тебя!..\"

– Простите, – сказал он, – я не совсем понял вопрос. О какой вспышке насилия вы говорите? Возможно, ваша информация полнее моей, не знаю... Мне ни о чем подобном не докладывали. Благодарю вас. Следующий.

\"Вот так, – подумал он. – Первый мяч я отбил, счет пока в мою пользу. Я тебе покажу \"вспышку насилия\"! Вопросы сначала научись формулировать, а после уж выскакивай...\"

Воловик медленно села. Вид у нее был обескураженный: она явно не ожидала, что мэр будет с ней столь резок и даже не даст объяснить, что она имела в виду.

На смену ей поднялся старый газетный волк Ренат Назмутдинов, начинавший в незапамятные времена в многотиражке какого-то санатория, а потом много лет возглавлявший городскую газету. Теперь он был уже пенсионером, но продолжал работать то в одной газете, то в другой. Этот, по крайней мере, умел разговаривать с властью и корректно задавать вопросы.

– Коллега имела в виду вчерашний случай на Садовой, – сказал Назмутдинов. – Ведь там была перестрелка, есть убитые... По непроверенной информации, среди них находится и небезызвестный Аршак Багдасарян. Так ли это?

– Да, – коротко ответил Чумаков, поскольку отпираться было бессмысленно: о вчерашней бойне на Садовой по всему городу уже сутки ползли самые жуткие слухи.

Назмутдинов остался стоять: отделаться от него было не так-то просто.

– Наших читателей интересуют подробности этого происшествия, – заявил он.

Его плоское кирпично-красное лицо с подстриженными щеточкой седыми усами было хмурым и непреклонным. \"Ах ты, подонок, – подумал Павел Кондратьевич. – Мы ж с тобой сто раз вместе выпивали!\"

– Подробностей я не знаю, – ответил он. – Кроме того, преждевременное опубликование этой информации может нанести вред проводимому в данный момент расследованию. Поэтому я настоятельно просил бы всех присутствующих воздержаться от спекуляций на эту тему.

Назмутдинов сел с крайне недовольным видом. Возникла пауза, которая очень порадовала Павла Кондратьевича. Журналисты были обескуражены и сбиты с толку. В самом деле, о чем спрашивать, если сказано, что информации, во-первых, нет, а во-вторых, нельзя печатать даже то, что есть? Впрочем, Чумаков не обольщался, поскольку знал: на этих людей слово \"нельзя\" действует как красная тряпка на быка.

– Вы можете задавать вопросы с места, – доброжелательно сказал он в растерянно притихший зал. – Не надо вставать. Или вопросов больше нет?

– Есть, – послышалось из зала, и Чумаков опять не успел заметить, кто это сказал. \"Наверное, Оловянников, сволочь\", – подумал он.

– Прошу вас.

Корреспондент городского телеканала опустил поднятую руку.

– Если верны слухи, – сказал он, – то характер вчерашнего происшествия на Садовой очень напоминает заказное убийство и даже бандитскую разборку. Что вы об этом думаете?

– Я думаю, – помедлив, ответил Чумаков, – что слухи мы с вами здесь обсуждать не станем. Что же до бандитской разборки, то должен напомнить вам, что Аршак Геворкович Багдасарян являлся депутатом городского собрания, и употреблять в связи с его именем подобные выражения, пожалуй, все-таки не стоит. Я не могу сказать, было это заказное убийство, вооруженное ограбление или что-то еще. Строя догадки, мы с вами можем невольно бросить тень на память уважаемого человека, который очень много сделал для нашего города. Надеюсь, следствие даст ответы на все наши вопросы. Поверьте, у меня этих вопросов не меньше, чем у вас...

– Да, – сказал кто-то, не спросив у мэра разрешения взять слово, – ведь вы, как известно, были с покойным близкими друзьями...

Чумаков медленно повернул голову, отыскал говорившего глазами и покачал головой.

– Я бы так не сказал. Естественно, мы были знакомы и даже несколько раз встречались в неофициальной обстановке, но говорить о каких-то близких отношениях я бы не стал... Еще вопросы?

Кажется, вопросов больше не было. \"Неужели отбился? – подумал Чумаков. – Неужели?.. А, чтоб тебя!\"

Руку поднял Оловянников. Не заметить эту руку, одиноко торчавшую кверху в первом ряду, было невозможно, но Павел Кондратьевич все-таки попытался проделать этот фокус.

– Что ж, если вопросов больше нет...

Ему оставалось сказать всего два слова: \"Пресс-конференция окончена\", и тогда Оловянников с его вопросом остался бы, что называется, при своем интересе. После этих слов Чумаков имел полное право не отвечать на вопросы и даже их не слышать: у вас было достаточно времени, господа, а теперь извините, пресс-конференция* окончена, меня ждет работа...

– Прошу прощения, еще один вопрос, – не дав ему произнести эти заветные слова, выкрикнул Оловянников.

– Да, – неохотно сказал Павел Кондратьевич, голосом и всем своим видом выражая подчеркнутую неприязнь, – слушаю вас. Только покороче, если можно, у меня очень много работы.

– Что вы скажете о связи депутата городского собрания Багдасаряна с находящимся в международном розыске за торговлю наркотиками Эдуардом Хачатряном, который, по некоторым данным, в течение последних трех дней проживал в доме Багдасаряна и был найден сегодня утром убитым за городом, в районе старого маяка?

– Что? – с трудом выдавил из себя Павел Кондратьевич. – Как вы сказали?

Очкастая физиономия Оловянникова вдруг расплылась у него перед глазами. Он на мгновение зажмурился, а потом справился с нахлынувшей слабостью и оглядел журналистов. Те лихорадочно строчили в блокнотах, низко опустив головы; диктофоны шуршали, камеры снимали, и софиты по-прежнему заливали зал своим ослепительно белым светом.

– Вместе с Хачатряном найдены тела пяти человек, трое из которых числились сотрудниками принадлежащего Багдасаряну оздоровительного комплекса \"Волна\", а четвертый был его помощником – я имею в виду, помощником депутата. В связи с этим не кажется ли вам, что можно говорить о возможной причастности Багдасаряна к торговле наркотиками?

Павел Кондратьевич молчал целую минуту. Со стороны могло показаться, что он обдумывает ответ, в то время как на самом деле он просто боролся с желанием вскочить и трусливо выбежать за дверь. Торговля наркотиками... Павел Кондратьевич впервые слышал о каком-то Эдуарде Хачатряне; более того, он впервые слышал, что на старом маяке найдены какие-то трупы. Но сомневаться в том, что Оловянников говорит правду, не приходилось: этот подонок никогда не лгал и не пользовался непроверенной информацией.

– Простите, – сказал Павел Кондратьевич, когда всем, включая его самого, стало ясно, что пауза чересчур затянулась, – я не знаю, откуда у вас такая информация... – Он снова замолчал, осознав, что повторяется. – Я действительно впервые об этом слышу, а значит, не могу давать никаких комментариев... Извините, мне что-то нехорошо...

Завотделом информации, который и сам выглядел так, словно его только что ударили пыльным мешком по голове, сунулся к нему с бокалом минералки, но Павел Кондратьевич отстранил его вялым и одновременно раздраженным жестом. Все это было бесполезно; он мог отстранить завотделом информации с его дурацкой минералкой, мог отстранить Оловянникова с его информационной бомбой, но не мог отстранить будущее, которое неслось на него стремительно и неотвратимо, как громыхающий по горному тоннелю скорый поезд.

– Прошу меня простить, – сказал он, тяжело поднимаясь из-за стола. – Пресс-конференция окончена.

Он повернулся к журналистам спиной и, горбясь, медленно пошел к неприметной двери в углу зала для совещаний, за которой располагался его кабинет.

Глава 14

Полковник Скрябин сидел за столом в одних сатиновых трусах и расстегнутой до самого низа рубашке милицейского образца. По выцветшей голубовато-серой ткани между лопаток и под мышками расплылись темные пятна пота, огромный безволосый живот лежал у полковника на коленях, и в его жирных складках тоже блестел пот. Пот градом катился по вислым щекам Петра Ивановича, противно щекотал под мышками и крупными каплями лежал на его багровой лысине. На ногах у Петра Ивановича были старые хромовые сапоги со стоптанными каблуками; на круглом, многое пережившем столе перед ним стояла ополовиненная бутылка водки. Помимо бутылки, на столе можно было увидеть старую пожелтевшую газету с разбросанными по ней останками вяленого леща, граненую стограммовую стопку, пачку сигарет и грязную консервную банку, служившую полковнику пепельницей. Здесь же, между пепельницей и бутылкой, лежал кожаный офицерский ремень, похожий на убитую змею. К ремню была пристегнута новенькая коричневая кобура, из-под откинутого клапана которой виднелась тускло поблескивающая рукоятка табельного пистолета системы Макарова. Пистолет сидел в кобуре неплотно: было заметно, что его вынимали, но то ли не вынули до конца, то ли небрежно, тоже не до конца засунули на место.

Несмотря на жару и духоту, все окна в доме были плотно закрыты, а линялые ситцевые занавески на них задернуты. Правда, занавески закрывали окна только до половины, и жаркое предвечернее солнце беспрепятственно вливалось в комнату, где сидел, потея и напиваясь до свинского состояния, полковник милиции Петр Иванович Скрябин. Одуревшие от жары мухи с басовитым гудением бились в стекла, пытаясь сквозь них выбраться вон из этого прокуренного, провонявшего водкой и сапогами помещения. Мухи были крупные, и удары о стекло получались громкие, увесистые, как будто кто-то швырялся в окна комочками пластилина или резиновыми шариками размером с большую горошину.

– Цыц! – громко сказал мухам полковник Скрябин и ударил кулаком по столу. – Цыц, я сказал, пр-р-р-роститутки! Развелось вас на мою голову! Прекратить безобразие, а то перестреляю всех к матери!

Идея перестрелять мух из пистолета Макарова внезапно показалась ему заслуживающей внимания, из чего следовало, что полковник уже изрядно набрался. Некоторое время он обдумывал эту идею, но в конце концов вынужден был признать, что идея так себе: все окна к чертям перебьешь, и все равно патронов не хватит – вон их сколько, проституток... Нет, в самом деле, откуда они берутся в закрытом доме?

Дело происходило у полковника на даче, куда он отправился сразу же, как только были установлены личности погибших в развалинах старого маяка. Отъезд его был поспешным и, кажется, поставил некоторых его подчиненных в тупик. Впрочем, на это полковнику было наплевать: он сам оказался в тупике, да еще в каком!

Скрябин закурил, передвинул сигарету в самый угол своего жабьего рта и, щуря левый глаз от попадавшего туда дыма, щедрой рукой налил себе водки. Выпив, он порылся в лежавшей на газете беспорядочной кучке рыбьей кожи и костей, не нашел там ничего съедобного и вяло выругался матом. Кажется, в кладовке оставалась банка маринованных огурцов; а впрочем, какая разница? Ну ее к дьяволу, эту закуску! Верно говорят, что она градус крадет...

Полковник чувствовал, что уже порядком захмелел, но этого ему было мало. Проверить, дошел ли он до нужного состояния или еще не дошел, было очень просто: выпив очередную стопку, Петр Иванович смотрел на свой пистолет, и взгляд его каждый раз, будто намыленный, соскальзывал с коричневой пластмассовой рукоятки и трусливо убегал куда-то в сторону. Это означало, что нужная кондиция еще не достигнута; по правде говоря, полковник сомневался, что сумеет достичь необходимой кондиции раньше, чем свалится под стол. Он пил, чтобы преодолеть животный страх и поставить точку в этой истории одним метким выстрелом в висок; Петр Иванович уже чувствовал, что водка ему в этом деле не поможет, но продолжал движение в избранном направлении, потому что пить было проще, чем думать. Полковник сроду не любил это занятие – думать; выполнять приказы, служить проводником приказов сверху вниз, от начальства к подчиненным, всегда было спокойнее и проще. Служебное рвение, умение подчиняться не рассуждая и добиваться подчинения от тех, кто ниже тебя по званию и должности, – вот что во все времена служило залогом по-настоящему успешной карьеры. Беда была в том, что в данном случае речь шла не только о карьере.

Это стало очевидным для полковника Скрябина еще вчера, когда он вместе с оперативно-следственной группой побывал дома у Аршака. Выводы, сделанные после осмотра места происшествия, были неутешительны: некто, не оставивший после себя никаких следов, кроме кучи трупов и горки бумажного пепла в потайном сейфе Багдасаряна, средь бела дня штурмом взял набитый вооруженными людьми дом, перестрелял охрану, сделал дело и спокойно удалился.

Что это было за дело, ради которого кто-то нанял ликвидатора высочайшего класса, – другой с такой задачей просто не справился бы – никто из членов следственной группы не мог даже предположить. Если речь шла о заказном убийстве, то осуществить его можно было гораздо проще, не устраивая бойни в центре города. На ограбление все это не походило. Честно говоря, это здорово смахивало на месть, но кто и за что отомстил Аршаку Багдасаряну таким жестоким и кровавым способом, оставалось только гадать.

Одному Петру Ивановичу Скрябину не нужно было гадать. У него имелись на этот счет некоторые предположения, а после осмотра гостиной в доме Аршака предположения эти превратились в твердую уверенность. \"Я же говорил!\" – вот первая мысль, которая промелькнула в голове у полковника, когда он увидел еще дымящуюся горку бумажного пепла в распахнутом настежь сейфе, под которым, привалившись плечом к стене и уставившись на Петра Ивановича ничего не выражающим взглядом широко открытых глаз, полулежал Багдасарян. Он действительно говорил – так ему, по крайней мере, казалось теперь, – что шантажировать Косарева нельзя, что это авантюра, которая очень плохо кончится, что наезжать на людей такого калибра смерти подобно... Возможно, он был тогда недостаточно убедителен; возможно, он вообще ничего не говорил, а только думал про себя, но теперь, стоя над трупом Аршака и вдыхая вонь горелой бумаги пополам с кислой пороховой гарью, полковник Скрябин уже не сомневался, что такой исход был предрешен с самого начала и что он все это время подсознательно ждал чего-нибудь именно в этом роде.

О том, какие служебные последствия будет для него иметь это происшествие, Скрябин даже не думал. Это было ясно как божий день. Он никогда не скрывал своих приятельских отношений с покойным. А чего скрывать, если твой хороший знакомый – депутат, солидный бизнесмен, один из отцов города? А теперь в доме у отца города вдруг обнаруживается целый подпольный арсенал, и бог его знает, что еще там обнаружится при более детальном осмотре...

В общем, было ясно, что с погонами придется проститься, но по сравнению с другими открывшимися перспективами это волновало полковника меньше всего. Здоровье у него было в полном порядке, и он рассчитывал прожить еще, как минимум, лет тридцать – тридцать пять. Провести все эти годы он, разумеется, намеревался на свободе, а не в тюрьме, которая теперь замаячила у него впереди. Но даже до тюрьмы Скрябин мог не дожить: тот, кто объявил отцам города войну, не шутил и действовал очень тщательно, ничего и никого не пропуская, – примерно так, как действовал сам Петр Иванович, пропалывая грядки на своем дачном участке...

Петр Иванович снова посмотрел на пистолет, и в мозгу опять закружились, как кружится, свиваясь в воронку, грязная вода в раковине, обрывки усвоенных в незапамятные времена понятий: высокое звание, честь офицера, единственный выход... В общем, мертвые сраму не имут, как сказал в еще более незапамятные времена какой-то русский князь – Александр Невский, Дмитрий Донской, а может, и вовсе какой-нибудь Суворов или Кутузов. И так же, как уходит из кухонной раковины грязная вода, вся эта чепуха, покружившись с минуту, ушла, схлынула, не оставив после себя ничего, кроме голого инстинкта самосохранения. Не мог он выстрелить в себя – ну, не мог и все тут! Хотя и понимал, что это было бы проще всего. Жена погоревала бы, да и успокоилась. Несчастный случай во время чистки оружия, с кем не бывает... А так, когда начнутся неприятности по службе – а они начнутся очень скоро, – она, супруга разлюбезная, будет пилить его с утра до ночи. До тех пор будет пилить, пока этот московский киллер до него не доберется...

Петр Иванович представил себе, что может умереть от влетевшей через окно пули и последним, что он услышит в своей жизни, будет сварливый голос жены, обвиняющий его во всех смертных грехах. От такой перспективы ему сделалось совсем муторно, и он поспешно хватил еще стопку. Водка была теплая, омерзительная на вкус и, что хуже всего, нисколечко не помогала.

Полковник вспомнил утро на маяке. Там тоже было полным-полно мух, прямо как здесь, на даче. Они ползали по изорванным, искромсанным, изувеченным трупам, и было очень трудно понять, что здесь, черт возьми, произошло, какая сила сотворила такое со всеми этими людьми. А потом кто-то узнал Хачатряна, который уже лет десять как числился в международном розыске, и полковник понял, что неприятности продолжаются, причем масштаб этих неприятностей растет в геометрической прогрессии. Он-то, в отличие от Павла Кондратьевича Чумакова, отлично знал, что за птица Эдик Хачатрян. Лица еще двоих убитых показались ему знакомыми; это были люди Аршака, и то, что их обнаружили вместе с Хачатряном, служило завершающим штрихом к портрету покойного депутата городского законодательного собрания Багдасаряна. Здесь действительно работал киллер экстра-класса: он не просто убивал, он еще и выводил убитых на чистую воду, и это было хуже всего, потому что мертвые тащили за собой живых.

Полковник прислушался к своим ощущениям. Он таки был пьян; попытаться, пожалуй, стоило. Вялым жестом протянув руку, Петр Иванович вытащил из кобуры пистолет, сдвинул флажок предохранителя и взвел курок. Сидя с пистолетом в руке, он еще раз все обдумал. Стрелять надо было не в висок, а в сердце или под подбородок, и притом с некоторого расстояния, чтобы не было ожога. Тогда самоубийство и впрямь может сойти за несчастный случай. Мертвому, конечно, все равно, но ведь останутся жена, дети... Сплетен в любом случае не миновать, но факт, что возбуждать уголовное дело против покойника никто не станет, – смысла в этом никакого, да и вдову, даст бог, пожалеют.

Петр Иванович опустил руку с пистолетом на колени, старательно навел дуло и положил большой палец на спусковой крючок. Теперь надо было нажать – плавно, аккуратно, чтобы не сбился прицел. Оказалось, что нажать он по-прежнему не может; рука, сжимавшая пистолет, дрожала от напряжения, пот градом катился по лицу, заливая глаза, но лежавший на спуске палец словно парализовало. Убедившись, что водка опять не помогла, Петр Иванович с отвращением швырнул пистолет на стол и перевел дыхание. Он знал, что патрона в стволе нет, и все равно не сумел спустить курок, потому что – а вдруг? Говорят, и незаряженное ружье раз в год стреляет...

Он слил в стопку остатки водки, сунул опустевшую бутылку под стол и выпил залпом, закусив, как это водится у русских людей, рукавом старой форменной рубашки. Две большие черные мухи затеяли у него над головой показательный воздушный бой. Они громко жужжали, на огромной скорости демонстрируя фигуры высшего пилотажа, и время от времени присаживались на лысину Петра Ивановича – для дозаправки, надо полагать.

– А ну, пошли отсюда! – зверея, заорал Скрябин. – Живой я еще, неужели не ясно?! Успеете еще, твари...

С улицы донесся шум подъехавшего автомобиля. Полковник схватил со стола пистолет, вскочил и бросился к окну. \"Уже? – пронеслась в голове паническая мысль. – Так быстро? Живым не дамся!\"

Осторожно выглянув в окно, он увидел за низкой оградой белый джип с тонированными стеклами и опустил пистолет. Это была машина Чумакова, на которой тот выезжал за город. Как будто там, за городом, он катался не по гладким скоростным шоссе, а по бездорожью...

Увидев мэра, который солидно и неторопливо выбирался из машины, полковник скорчил унылую гримасу. Ему сейчас было все равно, кто решил его навестить: Павел Кондратьевич, группа захвата из краевого управления или московский киллер. Куда ни кинь – всюду клин...

Водитель услужливо распахнул перед мэром пронзительно скрипнувшую калитку. Павел Кондратьевич что-то ему сказал – видно, велел подождать в машине, – и водитель, кивнув, вернулся к джипу. Чумаков вальяжно прошествовал по узкой, выложенной обломками ракушечных плит дорожке между идеально ухоженными грядками, урожай с которых был уже частично снят. Пока он шел, замеченное Скрябиным на его лице выражение хмурой озабоченности постепенно сменялось каким-то брезгливым недоумением.

Мэру было отчего недоумевать. Дача, ныне принадлежавшая полковнику Скрябину, два года назад была конфискована у местного бизнесмена, который чего-то не поделил с Ашотом Гаспаряном и был в результате упечен на семь лет с конфискацией имущества. Конфискат, как водится, продавался по бросовой цене, и Скрябин не упустил случая прибрать к рукам оставшийся без хозяина загородный дворец, чем его неоднократно попрекал господин мэр – дескать, когда ж ты, Скрябин, успокоишься, когда нахапаешься? Как будто сам не хапал, деятель... Так вот, дача была огромная, роскошная, но обставить ее арестованный бизнесмен не успел, и оформлением интерьера чета Скрябиных занималась самостоятельно. А поскольку обоих интересовал в первую очередь огород, обставлена дача была по-спартански – так, как обставил бы ее какой-нибудь отставной учитель пения, живущий на нищенскую пенсию. Обширным участком Скрябины также распорядились по-своему – он был аккуратно распахан от забора до забора, и идеально ровные, без единого сорняка грядки вплотную подступали к высокому фундаменту дачи. Именно это зрелище – торчащий посреди бескрайнего огорода роскошный особняк с болтающимися на стрельчатых окнах застиранными ситцевыми занавесочками, – видимо, и повергло уважаемого Павла Кондратьевича в тягостное недоумение.

Поначалу полковник хотел притвориться, что его нет дома, но потом вспомнил, что не запер гараж, где стоял его \"БМВ\", и понял, что отсидеться не удастся. Кроме того, ему вдруг стало любопытно, с чем пожаловал господин мэр. Ведь за два года ни разу не собрался взглянуть, как Скрябин тут обосновался, а тут, гляди-ка, прискакал! Видно, здорово его припекло, раз приехал сам, наплевав на свой высокий авторитет...

Эта мысль неожиданно развеселила пьяного полковника, и он, посмеиваясь, пошел встречать высокое городское начальство. Распахнув дверь, Петр Иванович вышел на крыльцо и очень удивился, увидев, как брезгливое недоумение на лице Чумакова сменилось испугом. Павел Кондратьевич на мгновение замер с занесенной ногой, а потом медленно, осторожно опустил ее на ступеньку.

– Ты чего это? – попросту, по-человечески, а не как большое начальство, спросил он, и в голосе его Скрябину тоже послышался испуг.

– А чего? – сказал он. – Вас, Павел Кондратьевич, встречаю, как дорогого гостя. Счастье вдруг в тишине постучалось в двери...

– Вот не знал, что дорогих гостей с пистолетом встречают, – сказал Чумаков.

– Ах да... – Скрябин предпринял попытку спрятать пистолет в карман, но обнаружилось, что он стоит перед мэром без штанов. – Это я решил оружие почистить.

– Пошли в дом, – брезгливо встопорщив усы, процедил Чумаков. – Хватит позориться, водитель на нас смотрит. Ты что, выпил?

– Чуток, – сказал Скрябин. – Исключительно для бодрости.

На пороге мэр остановился и, оглянувшись, еще раз окинул взглядом огромный полковничий огород.

– Правильно Аршак говорил: странный ты человек, Петр Иванович.

– Все мы странные, – философски ответил на это полковник, – каждый по-своему, но все.

Осмотревшись в комнате, куда его привел Скрябин, Павел Кондратьевич недовольно пошевелил усами, но от комментариев воздержался. Он подошел к столу и выругался, с грохотом въехав ногой в батарею пустых водочных бутылок.

– Ого, – сказал он, брезгливо усаживаясь на шаткий табурет. – Нашел время в запой уходить!

– Аршака поминаю, – ответил полковник. – Земля ему битым стеклом! Вы, Павел Кондратьевич, не догадались бутылочку прихватить? Все-таки в гости ехали, могли бы сообразить...

– Какую еще бутылочку? – на глазах свирепея, вполголоса проговорил мэр. – Ты что себе позволяешь, полковник? У тебя там гора трупов, а ты на даче пьянствуешь! Почему на звонки не отвечаешь?

– На какие еще звонки? Ах да! – Скрябин со звучным шлепком хлопнул себя по лбу. – Я же мобильник отключил, чтоб не доставали... Гора трупов, говоришь? Ну да, гора. И что прикажете с этой горой делать, уважаемый Павел Кондратьевич? На зиму ее засолить или сразу кушать? Вот скажи мне, Паша, – не как мэр, а как старый друг, как одноклассник, – что, по-твоему, я должен делать?

– Пьяная истерика, – констатировал Чумаков. Тут взгляд его упал на пистолет, который Скрябин все еще держал в руке, а потом переместился под стол, на беспорядочную груду опрокинутых, раскатившихся во все стороны бутылок. – Погоди-погоди, ты что это – стреляться, что ли, надумал?

– А почему бы и нет? Если по уму, Паша, так ничего другого мне и не остается. Да и тебе, если хочешь знать мое мнение, тоже. Выбор у нас теперь невелик – в землю или за решетку. Третьего, как говорится, не дано. Предупреждал ведь я: не надо с Аршаком связываться! Далось тебе это губернаторство...

– Ты говори, да не заговаривайся! – вспыхнул мэр. – Если ты забыл, кто меня с Аршаком познакомил, кто свел, так я тебе живо напомню! Ты это сделал, Петр Иванович! Ты!

– Да ну? – вяло удивился Скрябин. – Надо же, а я и вправду запамятовал... Уж больно хорошо вы с ним спелись, как будто в одной песочнице росли, в один горшок гадили... Надо же! Ну и что с того? Это, Паша, теперь не имеет никакого значения. Не надо было Косарева трогать, ох не надо!

Представительное лицо мэра буквально на глазах осунулось, разом постарев на добрый десяток лет.

– Думаешь, это его работа?

– Ну а то! Рука Москвы, тут и думать нечего. У нас таких специалистов днем с огнем не сыщешь.

– Так надо же что-то делать!

– Что?

– Тебе виднее – что!

– Вот я и делаю, – сказал Скрябин. – Только что-то не выходит ни хрена. Может, ты меня пристрелишь, а, Паша?

– Погоди. – Чумаков наморщил лоб, пытаясь что-то припомнить. Опасность обострила его умственные способности, и он вспомнил. – Слушай, – сказал он, – ведь была же зацепка! Помнишь, Аршак говорил про какого-то москвича? Его, кажется, Федором зовут. Ну, помнишь? Старик этот, набережная, художники... Помнишь того москвича, лесопромышленника, на которого ты данные из Москвы запрашивал? Его ведь тоже Федором звали! Может, это тот самый, который с Гамлетом снюхался?

– Вряд ли, – без энтузиазма сказал Скрябин. – Хотя... Действительно, что-то много в этом деле московских Федоров! Может, действительно стоит проверить? А вдруг?

– Вот именно, – с надеждой глядя в его жабье лицо, осторожно сказал Чумаков.

– Ну, если это тот, из города ему не выбраться, – трезвея прямо на глазах, сказал Скрябин. – Фотография его у нас имеется, пальчики тоже... Возьмем голубчика! Все щели законопатим, муха не пролетит, микроб не проскочит! Кстати, – уже другим тоном добавил он, – ты знаешь, а Гамлет-то, похоже, не при делах! Его тоже там, в развалинах маяка, нашли, и умер он, если верить специалистам, давным-давно – примерно в тот день, когда все решили, что он сбежал. Видно, этот московский Федор его вместе с остальными грохнул, а потом на него же стрелки и перевел. Вот мастак!

– Кстати, о старом маяке, – мрачнея, сказал мэр. – Кто-то из твоих ребят журналистам информацию сливает. Я сегодня такого позора натерпелся, что вспоминать не хочется. Я ничего не знаю, а сволочь эта, Оловянников, уже в курсе.

– Да, – сказал Скрябин. – Знаю, что сливают, только не знаю кто. Я с этим разберусь. Если живы будем, конечно.

– А что с кассетой? С бумагами что?

Скрябин немного повеселел.

– С кассетой получилось интересно, – сказал он. – Бумаги москвич спалил прямо в сейфе, и там же обнаружены оплавленные фрагменты магнитофонной кассеты. Но! – он значительно поднял кверху указательный палец. – Я ведь Аршака хорошо знал, да и ты тоже. Он, чертяка, ничего на свете не боялся, его пистолетом не запугаешь. Тем более он понимал, что в живых его все равно не оставят. Короче, он этому типу подсунул какую-то другую кассету, а та, где компромат на Косарева, так и осталась на полке стоять, на самом видном месте. Я, как ее засек, прямо ни о чем думать не мог, пока в карман ее не сунул...

– Так она у тебя?!

– Ну да! Сейчас.

Полковник вышел в другую комнату, громко стуча обутыми в хромовые сапоги голыми ногами, и вернулся, с торжествующим видом потрясая магнитофонной кассетой в ярко-синей обложке.

– А это точно она? Ты проверял?

– А как я мог проверить? Люди же кругом, и не просто люди – менты! Да она это, я уверен. У меня зрительная память – о-го-го! Она одна там такая была, синенькая.

– Синенькая, – проворчал Чумаков. – Дай сюда! Магнитофон есть у тебя?

– Здесь нету.

– А что у тебя вообще есть, кроме пистолета? Ладно, я в машине у себя проверю. А ты надевай штаны и отправляйся на службу. Нечего нюни распускать! Главное – взять этого типа, пока он первый до нас не добрался. А об остальном не волнуйся. Спихнем все на Аршака – дескать, кто же знал, что он такой нехороший? Ай-яй-яй, как же это мы проморгали?!

– Не все так просто, – с кривой улыбкой заметил Скрябин.

– А я и не говорю, что просто. И шишек нам немало достанется, и губернаторство мое, похоже, накрылось медным тазом... Ну и леший с ним! Зато Косареву тоже мало не покажется. Ему сейчас небось уже доложили: так и так, собранный против вас компромат уничтожен... Он успокоится, а мы тогда эту кассету, – он потряс в воздухе ярко-синей пластиковой коробкой, – аккуратненько подсунем московским журналюгам. Да они его в клочья разорвут! Должности своей он лишится, это я тебе, Петр Иванович, гарантирую.

– Да плевать мне на его должность, – искренне ответил Скрябин. – Но отомстить, конечно, надо. Был бы жив Аршак, он бы ему, уроду, не так отомстил.

– Да, жаль Аршака. Ну, Петр Иванович, приводи себя в порядок и за работу. Машину-то вести сможешь?

– Справлюсь как-нибудь.

– А то давай я тебя до управления подброшу.

– Да я уже трезвый. Спасибо, Паша, а то я уже думал – все, кранты.

– Может, и кранты, – осадил его мэр. – Все теперь от тебя зависит, Петр. Не подкачай.

Распрощавшись со Скрябиным, Павел Кондратьевич уселся на переднее сиденье своего джипа и велел водителю трогать. Когда странная дача полковника Скрябина скрылась в клубах поднятой машиной пыли, мэр достал из кармана пиджака кассету и сказал водителю:

– Включи-ка магнитофон.

Он толчком послал кассету в приемную щель магнитолы и откинулся на спинку сиденья, скрестив на животе большие незагорелые руки. Из динамиков донеслось негромкое шуршание ползущей по роликам ленты, а потом раздался голос. Голос почему-то был мужской, а не женский и вдобавок совершенно незнакомый Павлу Кондратьевичу. \"Внимание, – сказал этот чужой, насмешливый голос, – это копия. Повторяю: перед вами копия оригинальной записи, и уничтожение ее бессмысленно. А теперь расслабьтесь и получайте удовольствие\".

Потом включилась запись.

Павел Кондратьевич подскочил как ужаленный и выключил магнитолу, пока водитель не уловил, чей голос доносится из динамиков и о чем идет речь. Когда он прятал кассету в карман, руки у него заметно тряслись, и было отчего: то, что десять минут назад с таким торжествующим видом вручил ему полковник Скрябин, было записью их разговора в гостиной у Аршака, состоявшегося после исчезновения Гамлета.

* * *

Майор Синица бочком уселся на подоконник, приложил металлический шпатель к нижнему краю облупившейся оконной рамы и принялся короткими движениями счищать с серого, уже начавшего подгнивать и трескаться дерева чешуйки отставшей масляной краски. Шпатель издавал противный скребущий звук; рама дрожала, грозя рассыпаться на куски; на подоконник и на обтянутые старым трико костлявые колени Синицы сыпался мелкий мусор. Синице было скучно, но он продолжал скрести старую краску – мужественно, с мрачным упорством и полным сознанием важности и, более того, необходимости затеянного им великого дела. Это продолжалось целую вечность; вконец устав, Синица отложил шпатель, закурил и посмотрел на часы. С того момента, как он открыл окно и принялся за работу, прошло ровно восемь минут, и отчистить ему за это время удалось что-то около двадцати квадратных сантиметров.

Синица окинул тоскливым взглядом фронт предстоящих работ и совсем заскучал. Купленная накануне пятилитровая жестяная банка белил стояла на столе, на подостланной хозяйственным Синицей старой газете. Банка была плотно закупорена, но Синице все равно мерещился удушливый запах масляной краски. Майором чем дальше, тем больше овладевала тоска. Он посмотрел на свои густо усыпанные мелкими чешуйками сухой краски колени и подумал, что надо бы надеть какой-нибудь фартук или, на худой конец, обвязаться вокруг пояса тряпкой, которая поплоше. Еще, вспомнилось ему, малярные работы раньше не обходились без смешных газетных треуголок. Кажется, когда-то он даже знал, как такая треуголка делается.

Дымя сигаретой, Синица представил себя в газетной треуголке а-ля Наполеон Бонапарт и совсем заскучал. Он сполз с подоконника и подошел к шкафу, по дороге хлебнув пива из стоявшей на столе рядом с краской бутылки. Пиво еще не успело нагреться после холодильника, и пить его было намного приятнее, чем отдирать от оконной рамы старую краску.

Взяв себя в руки, Синица открыл шкаф – ту половину, где были полки, – и некоторое время вяло копался в кое-как засунутом туда старом тряпье. Под руку ему подвернулся его старый китель, который он собирался выбросить уже лет десять, но так до сих пор и не собрался. Синица решил, что лучшего фартука просто не придумаешь, особенно для мента, и дернул китель за торчащий из общей спутанной кучи рукав.

Тряпье, как и следовало ожидать, с глухим шумом обрушилось ему на ноги. При этом раздался отчетливый стук, как будто на пол упало что-то тяжелое. Синица посмотрел вниз и увидел свой пистолет, лежавший между старым халатом его бывшей жены и его собственными теплыми кальсонами. Судя по виду, весной, перед тем как убрать кальсоны в шкаф, Синица не удосужился их постирать.

– Вот ты где, – сказал Синица пистолету.

Он поднял пистолет, взял старый китель и вернулся к столу. Груду тряпок, громоздившуюся возле распахнутой настежь дверцы шкафа, он убирать не стал, оставив это скучное занятие на потом. При этом Синица четко осознавал, что \"потом\" – понятие растяжимое, особенно у него.

Синица положил пистолет на стол и обернул китель вокруг талии, завязав рукава узлом на пояснице. Глядя сверху на результат своих усилий, он подумал, что это похоже на то, как будто на него набросился очень низкорослый мент в чине старшего лейтенанта. И к тому же без головы, зато погоны, слава богу, на месте...

\"Мент-лилипут, – меланхолично подумал Синица. – Интересно, как ему удалось пройти медкомиссию? Надо же, без головы, а сообразил, что ментовка – одно из немногих мест, где можно получать зарплату, не работая. Это плохо, что он без головы. Надо что-нибудь придумать\".

Продолжая с унылым видом валять дурака, Синица вышел в прихожую, порылся там на антресолях и достал старую милицейскую фуражку без кокарды. Стоя перед зеркалом, он минуты две так и этак прикладывал фуражку к воротнику обвязанного вокруг пояса кителя. Получалась полная ерунда; к тому же мент-лилипут был отчетливо виден только при взгляде сверху, а в зеркале его не было – был просто старый китель, которым обвязались за неимением фартука. Синица понял, что шутка себя изжила, и нахлобучил фуражку на голову. Он подумал, что надо бы все-таки вернуться к работе, и решил, что старая фуражка ничуть не хуже бумажной треуголки, даже лучше.

Вернувшись в комнату, он снова взгромоздился на подоконник и принялся за работу. Пока он отсутствовал, занятый своим гардеробом, на скамеечке у подъезда образовалась тусовка, состоявшая из гражданок пенсионного возраста. Квартира Синицы располагалась на первом этаже, и видеть старух он не мог – их заслоняли кусты, поднявшиеся уже выше человеческого роста, – зато слышал великолепно. Сначала он не обращал на их болтовню внимания, думая о своем, но потом его тренированное ухо уловило в потоке визгливой старушечьей трескотни что-то любопытное, и Синица стал прислушиваться.

Речь, как оказалось, шла о вещах имевших самое прямое и непосредственное отношение к работе майора Синицы. Очень быстро Синица понял, что привлекло его внимание: это была часто повторявшаяся фамилия \"Багдасарян\". Если верить бабусям, получалось, что глубокоуважаемого Аршака Геворковича не далее как вчера кто-то пришил средь бела дня в его собственном доме, покрошив при этом в капусту чуть ли не двадцать человек охраны – все, понятное дело, с автоматами и в бронежилетах, только что без тяжелой артиллерии.

Услышав про двадцать человек с автоматами, Синица решил, что это обыкновенная сплетня, но тут же понял, что во всем этом почти наверняка кроется зерно истины, погребенный под нагромождениями домыслов непреложный факт. Несомненно, в доме Багдасаряна что-то произошло. Но вот что именно и чем все кончилось?

\"Я в отпуске\", – напомнил себе Синица и стал слушать дальше, думая о том, как это здорово – быть в отпуске, когда в городе творятся такие дела. Еще лучше, конечно, было бы оказаться сейчас за тридевять земель отсюда и чтобы никто не знал, где ты. Потому что, если хотя бы половина этих россказней соответствует действительности, все отпуска и выходные дни наверняка будут отменены, а всех отпускников немедля вернут в строй. \"Только не меня, – подумал Синица с тоской. – Меня не отзовут. Скрябин для того и отправил меня в отпуск, чтобы я не совался в это дело. Он, Скрябин, хоть и не большого ума мужик, но, по всему видать, предчувствовал, как все обернется\".

Он продолжал скрести шпателем рассыхающуюся оконную раму. Когда Синица перестал думать о том, чем занимается в данный момент, дело у него пошло веселее, и вскоре ему уже пришлось встать на подоконник коленями, чтобы достать до верхнего края рамы. Теперь он был виден тем, кто проходил по двору, и люди с удивлением косились на худого, сутулого человека в растянутых трико и застиранной ветхой майке, обвязанного вокруг пояса милицейским кителем и с милицейской же фуражкой на нечесаной, патлатой голове. Те, кто жил в доме, знали его в лицо и здоровались; Синица вежливо отвечал на приветствия, отдавая прохожим честь зажатым в правой руке шпателем.

Разговор на скамейке между тем продолжался. Говорили уже не о Багдасаряне, а о каких-то трупах, обнаруженных утром в развалинах старого маяка. Если верить старухам, трупы были буквально растерзаны в клочья; снова упоминалось огнестрельное оружие, и притом не какое-нибудь, а автоматы и снайперская винтовка. Упоминались также оторванные головы, конечности, кровавые лужи и выпущенные кишки. Рассказчица клялась и божилась, что одного из покойников буквально размазало по всему маяку ровным слоем, как будто внутри его взорвалась бомба.

Он заставил себя не думать больше на эту тему. Ему не раз приходило в голову, что теми методами, которыми действуют он и его коллеги, преступность не побороть. Когда речь идет о крупных преступлениях, доказательств всегда не хватает, а когда они есть, умные, грамотные, дорогостоящие адвокаты в два счета ставят все с ног на голову и разваливают любое дело. К тому же в больших делах всегда замешаны большие люди с очень большими связями, и доведение некоторых таких дел до суда можно с чистой совестью приравнять к попытке совершения государственного переворота.

Синица отложил шпатель, сполз с подоконника и хлебнул пивка. Пиво уже степлилось, но пить его все равно было приятно. Разговор за окном переключился на более мирные, бытовые темы. Старухи ругали домоуправление – зима на носу, а крышу до сих пор не залатали, – грозились отправить коллективное письмо в газету, пойти на прием к мэру и даже написать президенту. Это уже было скучно; правда, упоминание о президенте натолкнуло Синицу на кое-какие размышления.

Ему вспомнилась история, произошедшая этой весной в Москве, когда группа телохранителей президента, вернувшись после обследования \"Волны\", в течение нескольких дней погибла вся, до последнего человека, при весьма странных обстоятельствах. В город приезжали столичные следователи. Новая группа офицеров ФСО трижды перевернула \"Волну\" вверх дном, но так ничего и не нашла. Летом президент, как и было запланировано, осмотрел комплекс и, если верить газетам, остался доволен. Доволен оказанным в \"Волне\" приемом остался и личный советник президента Косарев, и депутат Государственной думы Ненашев, который вообще был здесь частым гостем. Владельцы \"Волны\", Аршак Геворкович и Ашот Вас-генович, тоже, надо полагать, были довольны, что завели такие знакомства. А потом наступила осень, и...

И все. Нет больше ни Аршака Геворковича, ни Ашота Васгеновича, а значит, их старания пробиться на самый верх пошли прахом. Весь расчет, каким бы он ни был, строился на личном знакомстве, на симпатии, а какая польза покойнику даже от самого полезного знакомства?

Синица стоял у стола, забыв снять фуражку, и прихлебывал пиво с таким видом, будто вот-вот уснет и свалится на пол, как бревно. Он, как всегда, прозевал тот момент, когда его аналитический ум, из-за которого его только и терпели в управлении, включился, набрал обороты и заработал на полную мощность, сортируя варианты, отбрасывая негодное и составляя непротиворечивую картину из того, что не было отброшено.

Эта работа была уже близка к завершению, когда за окном резко взвизгнули тормоза, хлопнула дверца автомобиля и до отвращения знакомый голос произнес:

– День добрый, девушки. Сосед ваш из третьей квартиры дома ли?

Синица удивился, но не тому, что происходило в данный момент за окном, а тому, что он, майор Синица, не был удивлен. Оказывается, он этого ждал и не сомневался, что это случится, причем в ближайшее время.

Старухи вразнобой ответили в том смысле, что да, жилец из третьей у себя – ремонт, кажись, затеял, давеча краску купил. Голоса у них были льстивые, ласковые – бабки по старой памяти подхалимничали, стараясь понравиться начальству.

В подъезде глухо бухнула дверь. Синица поставил на стол недопитое пиво и, не дожидаясь звонка, побрел в прихожую – открывать. \"Накрылся отпуск-то\", – подумал он без особого огорчения. Влезать в это дело ему по-прежнему не хотелось, зато отпала необходимость красить окна.

На лестничной площадке, по обыкновению утирая вспотевшее лицо мятым носовым платком, стоял полковник Скрябин, одетый по всей форме и даже при оружии. От полковника сильно пахло одеколоном, но сквозь его благоухание отчетливо пробивался другой, не столь утонченный запашок; Синица, у которого всегда были проблемы с соблюдением субординации, непочтительно подумал, что полковник где-то здорово набрался и что разит от него, как из винной бочки.

– Здравия желаю, товарищ полковник, – сказал Синица и отступил от двери, чтобы Скрябин мог войти. – Вот так сюрприз!

– Здорово, майор, – буркнул Скрябин, протягивая ему для пожатия толстую потную ладонь.

Это тоже было что-то новенькое. Синица почтительно пожал начальственную десницу и попятился еще дальше, до поворота на кухню, потому что в узенькой прихожей им со Скрябиным было не разминуться. Полковник прямо прошествовал в большую комнату, не забыв по пути заглянуть в спальню, где его взору предстали кровать с развороченной постелью и разбросанные по неметеному полу предметы майорского туалета. Синица тем временем запер за ним дверь и тоже прошел в большую комнату.

– Ну и видок у тебя, Синица, – сказал Скрябин, оглядев майора с ног до головы с привычным неодобрением. – Что за чучело, ей-богу! Ты зачем форму позоришь?

– Какую форму? – удивился Синица, но тут же вспомнил про мента-лилипута, сорвал с головы фуражку и развязал стянутые узлом на спине рукава кителя.

– Это другое дело, – одобрил его действия Скрябин. – Теперь ты похож на нормального бомжа.

– А раньше?

– А раньше смахивал на бомжа-милиционера. Ремонт, я вижу, затеял?

– Так точно. Необходимость, знаете ли, назрела.

– Да-а, вижу, вижу...

Скрябин обвел взглядом комнату, действительно остро нуждавшуюся в ремонте, посмотрел на стоявшую посреди стола банку краски, и вдруг взгляд его замер и как-то остекленел. Вид у полковника Скрябина сделался дикий, как будто он средь бела дня увидел привидение.

Синица проследил за направлением его взгляда и приуныл: Скрябин смотрел на пистолет, который валялся на столе между банкой краски, грязным шпателем и недопитой бутылкой пива. \"Ну, сейчас начнется\", – с тоской подумал майор, помня о том, что, провожая его в отпуск, Скрябин велел сдать пистолет в оружейную комнату.

– Простите, товарищ полковник, – сказал он, торопливо убирая пистолет со стола и запихивая его в карман своих стареньких трико. – Нечаянно прихватил, сам не знаю, как получилось. Вот, решил заодно почистить.

Последнее вранье было лишним и к тому же совершенно несуразным, однако Скрябин воспринял его как-то странно. Он едва заметно вздрогнул, открыл рот, будто собираясь что-то сказать, потом закрыл, нерешительно пожевал губами и произнес:

– Это правильно. Оружие надо содержать в чистоте. Человек любит ласку, а машина – смазку...

Спорить с этим было трудно, но в данном случае утверждение полковника почему-то воспринималось как отборная чушь; с таким же успехом Скрябин мог похвалить фасон майорских трико или сообщить, что на прошлой неделе в соседнем районе прошел дождик. Да и у самого полковника был такой вид, словно он не совсем понимал, что сказал минуту назад, – видно, ляпнул первое, что пришло в голову.

Тут Скрябин заметил пиво, и его взгляд сразу приобрел осмысленное выражение.

– О, – сказал он оживленно, – пивко – это хорошо!

– Будете, товарищ полковник? – предложил Синица. – У меня в холодильнике есть, холодненькое... Будете?

– Чего спрашиваешь? – благодушно удивился Скрябин. – Мы ж не у меня в кабинете, а у тебя дома! Угощай, хозяин, раз есть чем.

На кухне Синица выглянул в окно и увидел напротив подъезда черный \"БМВ\" Скрябина. Машина была не служебная, а личная, и водителя за рулем не наблюдалось, из чего следовало, что Скрябин управлял этой немецкой ракетой сам, хотя и был, мягко говоря, не совсем трезв. \"А теперь ему пива подавай, – меланхолично подумал Синица, открывая холодильник. – Убьет он сегодня кого-нибудь или сам убьется...\"

Резинка у него в трико совсем ослабла, и торчавший из кармана тяжелый пистолет так и норовил оставить Синицу без штанов. Майор вынул его оттуда, вскрыл с его помощью две бутылки пива и положил пистолет в холодильник: тут он, по крайней мере, не мог затеряться, потому что, кроме него, двух сморщенных сосисок и почерневшего кочана капусты, в холодильнике ничего не было.

Вернувшись в комнату, он протянул Скрябину открытую бутылку пива.

– Ничего, что без стакана?

Скрябин только рукой махнул и сразу же присосался к бутылке, как изголодавшийся клоп. Выпитое немедленно проступило у него на лице потом; утолив жажду, полковник вновь извлек на свет божий свой знаменитый носовой платок, снял фуражку и принялся, отдуваясь, вытирать сначала лысину, а потом все остальное, до чего мог дотянуться, не снимая одежды.

Вторую бутылку Синица оставил себе – в той, что стояла на столе, пиво совсем выдохлось, да и оставалось его там всего ничего, какая-нибудь жалкая пара глотков. А от того, что, судя по всему, собирался сообщить ему Скрябин, у майора заранее пересохло во рту.

– Значит, говоришь, ремонт, – сказал Скрябин, убирая платок обратно в карман форменных брюк, которые только что не лопались на его толстенных ляжках. – Ремонт, Синица, дело нужное, да только придется, видно, тебе с ним повременить.

Синица, нисколько этим не удивленный, постарался придать своей унылой, индифферентной физиономии озабоченное выражение.

– Что-то случилось, Петр Иванович?

– Случилось – не то слово, – подумав немного, проворчал Скрябин. – Пока ты тут ремонтом занимаешься и пивко сосешь, в городе такое творится, что у меня голова кругом идет!

– Это чувствуется, – сказал Синица и испугался, поняв, что опять нахамил.

Скрябин не обратил на его выходку внимания, и Синица задумался, с чего бы это. То ли господин полковник и впрямь так озабочен, что просто утратил способность отвлекаться на мелочи, то ли он так нуждается в Синице, что готов простить ему любую чушь, которая так и норовит сорваться с его бескостного языка. Скорее всего верно было и то, и другое; Синица вспомнил то, о чем болтали старухи под окном, и по телу у него прошел знакомый озноб.

– Такие дела творятся, майор, – снова заговорил Скрябин, – такие дела! Прямо чеченская война, и где – у нас в городе! За два дня – полтора десятка трупов. Как тебе это понравится? И ни единого следа, ни одной зацепки!

– Так уж и ни одной? – вежливо усомнился Синица и осторожно, боясь нарушить субординацию, глотнул пива.

Скрябин тоже глотнул из бутылки и протяжно рыгнул в кулак.

– Понимаю, к чему ты клонишь, – сказал он. – Ты у нас вроде Шерлока Холмса – тоже считаешь, что, раз улик нет, значит, их просто плохо искали. Признаться, я с тобой согласен – то есть с вами обоими: с тобой и с Шерлоком Холмсом. Ну, так вот ты пойди и поищи.

– Улики поискать?

– Плевал я на улики, – отмахнулся полковник. – Тут уж, как говорится, было бы алиби, а трупы найдутся... – Он снова рыгнул, на сей раз даже не подумав прикрыть рот. – Мне не улики, мне убийца нужен!

– Убийца? – переспросил Синица, сделав сильное ударение на последнем слоге-. – Или убийцы? Все-таки, товарищ полковник, для одного человека полтора десятка трупов за два дня – это, знаете, как-то многовато...

– Да какая разница – убийца или убийцы? Хотя есть мнение, что работал один человек, профессионал высочайшего уровня.

– Тогда это не профессионал, а маньяк какой-то! Зачем профессионалу наваливать горы трупов? Он кто – каратель?

На этот раз Скрябин молчал почти целую минуту. За это время он успел достать и раскурить сигарету. Синица тоже закурил и терпеливо ждал ответа, прихлебывая, пока суд да дело, из бутылки.

– Есть мнение, – медленно проговорил Скрябин, – что да. Каратель. Что-то в этом роде.

Синица поставил бутылку и сел ровнее. Все-таки такой откровенности он от Скрябина не ожидал. Получалось, что дело зашло уж очень далеко; кое-что припомнив, Синица предположил, что речь в данный момент идет не о каких-то там абстракциях, вроде закона и порядка, а о сохранности драгоценной шкуры господина полковника.

– А можно спросить, – осторожно сказал он, – чье это мнение?

– Чье надо, – ответил Скрябин. – Мое, например. Такой ответ тебя устраивает?

Синица пожал плечами и промолчал.

Немного посверлив его тяжелым, исподлобья, взглядом, полковник начал излагать обстоятельства дела. В целом он почти слово в слово пересказал то, о чем час назад болтали старухи у подъезда. Новым для Синицы оказалось только то, что на маяке был обнаружен труп Гамлета Саакяна, время смерти которого снимало с него подозрения в убийстве Ашота Васгеновича Гаспаряна. Услышав имя Эдика Хачатряна, Синица задумался о нескольких вещах сразу. Разумеется, не назвать этого имени Скрябин не мог, потому что Синица все равно узнал бы об участии Хачатряна в этом деле и непременно задался бы вопросом, почему полковник утаил от него столь важную информацию. Но то, с каким выражением лица Скрябин говорил о вскрывшейся связи Багдасаряна с замешанным в торговле наркотиками Эдиком Хачатряном, наводило на размышления. Теперь Скрябин, а вместе с ним, наверное, и господин мэр, будут всячески открещиваться от покойных совладельцев \"Волны\" и, пользуясь случаем, навесят на них всех собак. В общем-то, на эту парочку сколько собак ни повесь, все будет мало; но, с другой стороны, теперь получалось, что он, Синица, слишком много знает. А раз так...

– Работать будешь один, – говорил между тем полковник Скрябин. – Официальное следствие тебя не касается, ты в нем не участвуешь. Считается, что ты в отпуске, и постарайся не особенно мозолить глаза своим коллегам. Если столкнетесь – притворись валенком и хлопай глазами, я тебя, если что, прикрою. Пойми, мне необходим результат, поэтому я тебе развязываю руки и полностью доверяю. На доказуху время не трать, это не твоя забота. Ты мне, главное, вычисли, найди эту сволочь, а о доказухе мы сами, без тебя, похлопочем.

Синица мысленно присвистнул. \"Вы похлопочете, – подумал он. – Еще как похлопочете! Организуете задержание по всем правилам, во время которого подозреваемый будет убит при попытке оказать сопротивление, а я соответственно окажусь единственным, кто погиб на боевом посту, выполняя свой долг. Это же проще пареной репы. Скрябин, наверное, сильно напуган и здорово пьян, раз думает, что я не вижу его насквозь. А может быть, я к нему несправедлив? Может, он намного умнее, чем кажется, и разоткровенничался тут со мной именно потому, что знает: даже все понимая, я все равно не откажусь?\"

Синица знал, что не откажется, и его должностные обязанности тут были ни при чем: в конце концов, он действительно находился в отпуске, первом за последние пять лет. Но отказаться он не мог по той простой причине, что его уже начал охватывать знакомый азарт охотника, увидевшего на первом снегу четкий след крупного хищного зверя.

Глава 15

Человек, который, как было условлено, сидел на скамейке с развернутым номером \"Берегового курьера\", оказался щуплым, востроносым типом в мощных очках. Его светлые волосы были без затей зачесаны назад, открывая выпуклый лоб с глубокими залысинами. Лоб этот был узковат для того, чтобы его обладатель мог сойти за великого мыслителя; честно говоря, этот лоб наводил на мысли о перенесенном в детстве рахите. Да и вообще вид у сидевшего на скамейке человека был какой-то болезненный, нездоровый, как будто его подтачивал изнутри какой-то недуг, например туберкулез, или рак, или обыкновенный гельминтоз. В армии такие умирают во время марш-бросков – умирают в буквальном смысле слова, – и больше, чем кто бы то ни было, страдают от дедовщины, на официальном языке стыдливо именуемой \"неуставными взаимоотношениями\". Впрочем, Глеб знал, что сила этого человека заключена вовсе не в крепости мускулов и быстроте рефлексов; планируя эту акцию, Слепой внимательно просмотрел все местные газеты и не сомневался, что сделал правильный выбор: корреспондент \"Берегового курьера\" Игорь Оловянников был именно тем человеком, в котором нуждался специальный агент по прозвищу Слепой.

Глеб остановился перед ним и вежливо попросил разрешения присесть. Оловянников рассеянно кивнул: он читал, и ему было не до Глеба. Потом он все-таки спохватился и бросил на Сиверова быстрый взгляд поверх газеты. Глаза у него распахнулись, как у малыша, увидевшего вывеску ресторана \"Макдональдс\", и Слепой понял, что его фоторобот вместе с подробным словесным портретом уже разошелся по всему городу.

Он сел и закурил с рассеянным видом. Оловянников медленно сложил газету и тоже закурил, не сводя с Глеба глаз.

– Перестаньте на меня пялиться, как будто я – голая женщина, – сказал Слепой. – Вы – Оловянников?

– Да, я – Оловянников. А вы – тот, кто мне звонил. Тот, кто...

– Минуточку, – перебил его Глеб. – Ну-ка, выкладывайте, что там у вас в сумке!

– Вы о чем? – оскорбился журналист.

– Сами знаете. Давайте, давайте, выключайте. А еще лучше – отдайте его мне.

Оловянников досадливо крякнул, расстегнул стоявшую рядом с ним на скамейке спортивную сумку, достал оттуда диктофон, выключил и протянул Глебу.

– Это все? – спросил Сиверов.

– Обыскивать будете? – скривился Оловянников.

– Ладно, верю, – улыбнулся Глеб.

– Эх, – сказал Оловянников. – А может, все-таки дадите интервью? В кои-то веки довелось поговорить с таким человеком! Скажите, вам не страшно ходить по улицам? Я, например, сразу вас узнал.

– Могли бы хоть притвориться, что не узнали, – буркнул Глеб. – Вы хотя бы понимаете, что я с вами должен сделать, раз вы меня опознали? То есть, я хотел сказать, если бы я был тем человеком, о котором вы сейчас подумали.

– Почем вы знаете, о ком я подумал? Впрочем, вы правы. Для вас мы все, наверное, одинаковы. Когда смотришь на мир через прорезь прицела, индивидуальные черты стираются, не так ли?

– Пойдите к черту, – вежливо сказал ему Глеб. – Что вы в этом понимаете, писака?

– Сами идите к черту, – огрызнулся Оловянников и нервным жестом поправил на переносице очки. Глеб испытал острую потребность повторить его жест, но сдержался: Оловянников мог решить, что он его передразнивает. – Удивительное дело, – продолжал журналист, – все лучше меня знают, в чем я разбираюсь, в чем нет и как я должен писать. В кого ни плюнь, все учат!

– А вы поменьше плюйтесь, – посоветовал Глеб. – Кроме того, вы не одиноки. У вас прекрасная компания! Писатели, журналисты, музыканты, художники – все от этого страдают. Даже политики.

– Вы правы, – сказал Оловянников. – Но мне не нравится быть в одной компании с политиками.

– А с писателями и художниками нравится? Ладно, беру политиков обратно.

– То-то же. Так я не понял, что, собственно, вы мне предлагаете?

– Это можно назвать черным пиаром, – сказал Глеб. – Не сомневайтесь, именно так это и назовут. А если по существу, это магнитофонная запись одного очень откровенного разговора. Участники – Багдасарян, Чумаков и Скрябин. Тема... Ну, сами разберетесь. Они там о многих вещах говорят.

– Например?

– Например, о причинах смерти Гаспаряна. О шантаже одного высокопоставленного лица с целью протолкнуть Чумакова на пост губернатора. О... Ну, не буду пересказывать. Должны же вы получить удовольствие от прослушивания!

Оловянников нахмурился.

– Удовольствие... – повторил он. – Удовольствие я, конечно, получу. Но боюсь, в придачу к удовольствию я получу судебный иск в защиту чести и достоинства. А судиться с мэром... Ну, вы же не вчера родились!

– Не будет он с вами судиться, – возразил Глеб. – Ему сейчас не до того. Вы что, не понимаете, что я даю вам отличную возможность свалить эту сволочь раз и навсегда?

– Тоже мне, подарок, – пренебрежительно скривился Оловянников. – Одну сволочь свалишь – другая придет. И первым делом устроит мне веселую жизнь – такую, что мне небо с овчинку покажется.

– Ну, это вряд ли, – сказал Глеб. – Пример предшественника и в особенности некоторых его сподвижников многому его научит, если он не полный идиот.

– А если полный? А если у меня ничего не выйдет? Думаете, наш главный редактор станет так рисковать?

– Аллах с вами, юноша, – сказал Глеб. – Не хотите – не надо. Справлюсь без вас. Просто не хотелось брать грех на душу. Но вы правы – наверное, так будет лучше.

– Хотите сказать, что вы его... того?..

– Ну а вы как думаете? Вы же поняли, кто я такой, правда?

– Не совсем. На кого вы работаете – на конкурирующую группировку? Я знаю, что многие недовольны тем, как Багдасарян с помощью Чумакова подмял под себя весь город. И не только город. Я понимаю, что вы не станете называть имена...

– Не увлекайтесь, – сказал Глеб. – Я не подписывался давать интервью, помните? Так вы берете кассету или я пошел?

– Беру, – решительно сказал Оловянников. – А она подлинная?

– Не говорите ерунды, – сказал Глеб. – Я хочу знать, когда выйдет статья.

– Если материал того стоит, то в ближайшем номере.

– А главный редактор?

– Главного я беру на себя. Во-первых, он мой хороший приятель, а во-вторых... Ну, в конце концов, подсыплю ему слабительного. Ему не на кого оставить газету, кроме меня.

– Хорошо, – сказал Глеб. – В том, что касается вашей профессии, я вам полностью доверяю. Я читал ваши материалы, вы молодец. Но вы понимаете, что рискуете, и рискуете сильно?

– Не впервой, – сказал Оловянников. – Хотя, извините, приврал. Такое – в первый раз. Только бы материал оказался стоящим!

– Вы такого в руках не держали, – сказал Глеб. – Только смотрите в оба.

– Не учите меня жить, – ответил Оловянников. – Кассету, кассету давайте!

Глеб усмехнулся, вынул из кармана кассету и отдал ее журналисту вместе с диктофоном.

– Смотрите в оба, Игорь, – повторил он.

Он закурил еще одну сигарету и долго смотрел, как Оловянников идет по аллее – низкорослый, щуплый, сутулый, с потертой спортивной сумкой на правом плече. Глеб думал, не ошибся ли он, затеяв это дело, но стрелять ему больше не хотелось – по правде говоря, он немного устал и мечтал закончить работу тихо, без крови. А вовремя опубликованная статья могла раз и навсегда поставить точку в карьере господина мэра и его ближайшего подручного, начальника городского управления внутренних дел Петра Ивановича Скрябина.

* * *

Глеб расставил на полочке под зеркалом извлеченные из картонной коробочки принадлежности и с сомнением их оглядел. Полка была грязноватая; на зеркале красовались засохшие брызги зубной пасты, похожие на карту звездного неба в районе Млечного Пути; с коробки Глебу улыбалась красотка с ярко-красными губами, синими глазами и волной блестящих волос, красиво ниспадавших на обнаженное загорелое плечо. На фоне замызганной ванной комнаты Розы Соломоновны заключенное в улыбке блондинки обещание выглядело беспардонным враньем. Глеб вздохнул и еще раз перечитал напечатанную мелким шрифтом инструкцию.

В инструкции как будто все было просто и понятно, но стоило Глебу перевести взгляд с бумаги, где та была напечатана, на подзеркальную полочку с разложенными на ней предметами, как ясность исчезала, а на смену ей приходила уверенность, что ему ни за что не справиться с задуманным делом. Он пустил горячую воду и нерешительно натянул на правую руку прозрачную целлофановую перчатку. Перчатка была одна; к тому же она оказалась Глебу маловата. \"Ни черта не получится, – подумал он, беспомощно косясь на инструкцию, как будто та могла ему помочь. – Ведь я сейчас такое с собой сотворю, что потом, пожалуй, и на улицу не выйдешь. Может, не стоит и пробовать?\"

В прихожей послышалось царапанье ключа, потом хлопнула дверь, и Сиверов услышал, как вернувшаяся с рынка Роза Соломоновна тяжело ворочается в узком коридоре, снимая свои растоптанные туфли, и, по обыкновению, что-то немелодично напевает себе под нос.

– Федор, – зычно позвала она из прихожей, – Федор, вы где? Идите уже кушать, я принесла хорошие помидоры! Куда вы запропастились?

– Я здесь, Роза Соломоновна, – ответил Глеб, открывая дверь ванной. – Спасибо за приглашение, но я сыт.

– Что такое? – всполошилась старуха. – Сыт? Снова?! Федор, вы таки нездоровы. Послушайте меня, это я вам говорю: так не бывает, чтобы мужчина в вашем возрасте был здоров и никогда не хотел кушать!

Она говорила с таким сильным еврейским акцентом, что Глеба временами разбирал смех: ему казалось, что Роза Соломоновна нарочно так разговаривает, чтобы позабавить жильца, а заодно позабавиться самой.

– Что это вы тут затеяли? – спросила Роза Соломоновна, заглянув через его плечо в ванную. – Нет, вы в самом деле нездоровы! Вы что, решили покрасить волосы? И конечно, перекись! Что это еще за выдумки, молодой человек? Готова биться об заклад, что тут замешана женщина!

Застигнутый на месте преступления Сиверов с виноватым видом развел руками.

– Ей нравятся блондины...

– Вот видите, – сказала Роза Соломоновна, – ненадолго же вас хватило, ловелас. Я предупреждала, что здешние девицы в два счета сведут вас с ума и будут вами вертеть как захотят. Вы мне не поверили, и что мы имеем? Мы имеем сумасшедшего, который стоит в десять утра в ванной и собирается выжечь себе всю растительность на голове перекисью водорода! Вы представляете, на кого станете похожи?

– Смутно, – признался Глеб.

– Смутно! – передразнила Роза Соломоновна. – Послушайте, что он говорит! Он говорит – смутно! Нет, вы себе этого совсем не представляете! Думаете, она вас такого полюбит?

– Ну, полюбит не полюбит... – Глеб довольно-таки скабрезно подмигнул Розе Соломоновне.

Та всплеснула руками и укоризненно покачала головой.

– И ради этого вы готовы себя изуродовать? Как будто на свете мало женщин с менее извращенными вкусами... Я же говорю – сумасшедший! Скажите, вы когда-нибудь это делали?

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду окраску волос, юный нахал! Про то, о чем вы подумали, я не спрашиваю, это все умеют, дурное дело нехитрое...

– Ну, это как сказать!

– Да, – согласилась Роза Соломоновна. – Глядя на вас, в это легко поверить.

Глеб фыркнул. Любая пикировка с Розой Соломоновной неизменно заканчивалась ее полной и безоговорочной победой – переспорить ее было попросту невозможно, у нее на все был готов ответ.

– Что вы фыркаете, как лошадь? – сказала Роза Соломоновна. – Идите уже на кухню, несите табурет. Так и быть, я вас покрашу. Мой папа был знаменитый на весь город психиатр, так он меня научил никогда не спорить с сумасшедшими.

Пока Глеб ходил за табуреткой, старуха быстро и сноровисто развела краску и растворила в большой эмалированной кружке таблетку перекиси водорода. Краска издавала неприятный кислый запах, а когда Роза Соломоновна принялась уверенными движениями втирать эту зловонную массу Глебу в волосы, оказалось, что она еще и жжется. Закончив, Роза Соломоновна нахлобучила Глебу на голову полиэтиленовый чепец.