Марат Хаджибекович допускал, что картину Леонардо могли украсть. В конце концов, невелика премудрость! Он еще очень живо помнил то время, когда одуревшие от разгула демократии \"дорогие россияне\" быстро и деловито растаскивали и распродавали целые танковые дивизии, авиационные полки и военно-морские соединения. На таком фоне картина, способная уместиться под мышкой, как-то терялась, и Мансуров не сомневался, что если картину действительно подменили, то сделал это кто-то из сотрудников Эрмитажа, и вполне возможно, что уже несколько лет назад. Хватились! Да она, наверное, давным-давно висит в чьей-то частной коллекции, а тот, кто ее умыкнул, отдыхает в каком-нибудь Лондоне или Ларнаке... Вы проверьте сначала, остался в вашем Эрмитаже хоть один оригинал или там давно одни дешевые подделки!

Но в данный момент все это не имело ни малейшего отношения к делу. К делу относилось только промелькнувшее в уме Марата Хаджибековича словечко \"маньяк\", потянувшее за собой цепочку воспоминаний и ассоциаций. Ему вспомнилось, что жена (со слов Лидии, разумеется) утверждала, будто на одну из работ самого великого Леонардо мог покуситься только законченный маньяк, не мыслящий без нее своего существования. В данный момент перед ним сидел как раз такой маньяк, да и работа, если ему не изменяла память, упоминалась как раз та: репродукция в данный момент находилась в руках у посетительницы.

Сообразив все это, доктор Мансуров протянул руку, как бы невзначай выдвинул верхний ящик письменного стола и, делая вид, что копается в бумагах, одним беззвучным нажатием кнопки включил миниатюрный цифровой диктофон, который держал в кабинете на случай разных непредвиденных ситуаций – вот вроде этой, например.

Теперь, когда меры были приняты, можно было и поговорить.

– Позвольте, – произнес он, через стол протянув руку к репродукции. – Я взгляну еще разок, если не возражаете.

Посетительница с готовностью отдала репродукцию. Мансуров скользнул невнимательным взглядом по тонкому женскому профилю, склоненному над пухлым кудрявым младенцем, и впился глазами в подпись.

Так и есть, черным по белому: \"Леонардо да Винчи. \"Мадонна Литта\"\". Именно об этой картине говорила свояченица Лидия. И вот напротив него в кресле для посетителей сидит явная маньячка, вбившая себе в голову, что она должна быть как две капли воды похожа на эту самую мадонну. А еще она – искусствовед и наверняка имела доступ к собранию Эрмитажа в дни, когда музей закрыт для посетителей.

То, о чем подумал в эту минуту доктор Мансуров, казалось невероятным, но в совпадения он не верил, да к тому же привык доверять своей интуиции. Хирург без интуиции – ничто, это просто машина для разделки мяса и накладывания швов. Разом перескочив через множество рассуждений, сомнений и выводов, Марат Хаджибекович понял вдруг, что сидящая перед ним женщина имеет какое-то отношение к похищению из Эрмитажа картины да Винчи. В этом он уже не сомневался, как и в том, что картина действительно похищена. Оставалось лишь выяснить истинную роль пациентки в этой истории, и тогда...

Что будет тогда, доктор Мансуров еще не знал, но полагал, что подобные вещи не должны сходить похитителям с рук. Не можешь написать картину – купи, не можешь купить – ходи по музеям или довольствуйся репродукциями. Что это за манера – хватать, что приглянется, присваивать не тобой сделанное и не тебе принадлежащее?!

– Да, – сказал он, – картина замечательная. И лицо такое, знаете... одухотворенное. Жаль, репродукция плохонькая.

– Да, это жаль, – заметно оживившись, согласилась пациентка. – Насколько, наверное, вам было бы проще работать, имея в качестве образца оригинал!

\"Ага\", – подумал Марат Хаджибекович.

– Действительно, – сказал он вслух. – Но к чему мечтать о несбыточном?

– Ну, почему же – о несбыточном? – возразила пациентка. – Любое желание осуществимо, если есть воля и средства для достижения цели. Поверьте, и то и другое у меня имеется в избытке. Особенно, гм... средства.

– Не думаю, что руководство Эрмитажа согласится продать вам картину самого да Винчи, – ступая на зыбкую почву частного расследования, забросил удочку Марат Хаджибекович.

– Руководство Эрмитажа, конечно, не продаст, даже если очень захочет, – согласилась посетительница, проглотив тем самым наживку.

– Простите, я вас не совсем понимаю, – солгал Мансуров.

– Вы, наверное, просто еще не слышали...

– О чем же?

– Говорят, – пациентка наклонилась вперед и понизила голос, – говорят, что \"Мадонну Литта\" из Эрмитажа украли!

– Что вы говорите?! – неискренне удивился Марат Хаджибекович. Он был почти уверен, что ему вот-вот предложат взглянуть на этот пресловутый \"образец\" для подражания.

– Представьте себе, – сказала посетительница. – Не забывайте, я искусствовед и знаю, что это не пустые слухи. А еще знаете что говорят? Говорят, ее украли те самые люди, которые весной якобы пытались ограбить выставку испанского золота. Говорят, та попытка ограбления была затеяна просто для отвода глаз и, пока одни грабители бегали от милиции, другие спокойно подменили картину репродукцией...

Марат Хаджибекович, не сдержавшись, поморщился. Весенняя история была еще свежа в его памяти, он не забыл ничего – ни унизительных, изматывающих, бесконечных допросов в прокуратуре, ни затоптанных полов и испачканных стен на даче, где бог знает сколько времени жили какие-то посторонние люди, более того, преступники, ни обысков дома и в клинике, ни косых взглядов соседей и знакомых – ничего, ничего он не забыл, потому что такое, увы, не забывается.

Вспомнив все это, хирург так огорчился, что даже не сразу понял, к чему клонит его посетительница. Впрочем, в неведении он оставался недолго, потому что пациентка сама выложила карты на стол, сделав это с достойной лучшего применения откровенностью.

– А еще поговаривают, – с милой улыбкой произнесла она, – что эти бандиты во время подготовки ограбления жили у вас на даче. Так вот, Марат Хаджибекович, имейте в виду: я знаю, что ничто на свете не дается даром. Я очень хотела бы иметь эту картину у себя, но понимаю, что мне она просто не по карману. Однако я готова заплатить любую имеющуюся в моем распоряжении сумму только за то, чтобы вы сделали мне операцию, имея в качестве образца не плохонькую, как вы сами выразились, репродукцию, а оригинал.

Доктор Мансуров опешил, поскольку ожидал чего-то совсем другого. Однако, поразмыслив с минуту, он понял, что ничего иного ждать ему просто не приходилась – вот эта дамочка, секунду назад почти открытым текстом назвавшая его вором, была только первой ласточкой. Боже мой, ведь это естественно! Это же очевидно, господа! Доктор Мансуров знал, что невиновен, но откуда это знать другим?! Презумпция невиновности – хорошая штука, но кто о ней вспоминает, когда срочно требуется крайний, стрелочник, который во всем виноват?

Значит, это только начало, понял он. Будут новые допросы, будут обыски, будет, наверное, слежка – топорная, заметная невооруженным глазом и оттого еще более унизительная... Пропади все пропадом! Будь они прокляты, эти тупые грабители, эти жулики, не нашедшие другого места для своей... как ее?.. своей малины!

Ему удалось совладать со вспыхнувшим раздражением и даже изобразить на лице что-то вроде любезной улыбки.

– Еще раз прошу прощения, – сказал он, – я опять ничего не понял...

– Неужели? – продолжая мило улыбаться, удивилась дамочка.

– То есть не то чтобы не понял, просто не могу поверить... Давайте говорить прямо...

– Давайте! – с энтузиазмом согласилась посетительница. Она все время перебивала Марата Хаджибековича, вставляя ненужные реплики и отвечая на риторические вопросы, и от этого его раздражение только усиливалось.

– Давайте, – сдерживаясь изо всех сил, повторил он. – Итак, если я вас правильно понял, вы считаете, что эта... э... \"Мадонна Литта\" в данный момент находится у меня?

– Вот этого я не могу утверждать, – с огорчением призналась посетительница. – Все-таки прошло уже без малого полгода... Но вы, по крайней мере, должны знать, где она! Ну, что вам стоит? Всего один звонок, а я не поскуплюсь, честное слово! Только скажите, сколько вы хотите... или чего...

Это уже было чересчур. Только секса с маньячкой в качестве платежного средства ему и не хватало!

– Знаете, – решив подвести черту под разговором, задушевно признался Марат Хаджибекович, – раз уж мы начали говорить прямо, без обид, я вам вот что скажу: по-моему, вы сумасшедшая.

– Я знаю, – просто, без тени кокетства, согласилась посетительница. – Ну и что? Какое это имеет значение в нашем с вами случае?

– Действительно, никакого, – сказал Мансуров и, протянув руку, выключил диктофон. – Простите, я должен покинуть вас буквально на пять минут. Кофе, чай?

– От кофе остается налет на зубах, а от чая портится цвет лица, – сообщила посетительница. – Я бы предпочла стакан минеральной воды без газа. Это можно устроить?

– Разумеется, – сказал Марат Хаджибекович и, открыв стоявший в углу холодильник, налил стакан воды – как и просила посетительница, минеральной без газа.

– Благодарю вас, – сказала та, поднося к губам мгновенно запотевший стакан. – Вы не поверите, но я так волнуюсь, что у меня внутри все пересохло.

– Пустяки, – успокоил ее Марат Хаджибекович. – Так я буквально на пару минут...

Выйдя в коридор и удалившись от своего кабинета на расстояние, гарантирующее конфиденциальность, он извлек из кармана белого халата мобильный телефон и сделал звонок своему давнему, еще с институтской скамьи, приятелю, доктору Сафронову. Переговорили они коротко и по-деловому: Сафронов, как всегда, был занят с пациентами, а Мансуров боялся надолго оставлять свою посетительницу без присмотра.

Окончив разговор, Марат Хаджибекович вернулся в кабинет и некоторое время, а именно битых четверть часа, делал вид, что обсуждает с посетительницей детали предстоящей операции.

Потом дверь за ее спиной распахнулась без стука, и на пороге возникли двое дюжих санитаров, один из которых держал под мышкой смирительную рубашку с длинными брезентовыми рукавами. В кабинете сразу стало тесно.

Посетительница обернулась на шум и снова повернула к Мансурову удивленное лицо. Марат Хаджибекович встал.

– Забирайте, – сказал он санитарам. – А это, – он протянул одному из них диктофон, – передайте доктору Сафронову. Пригодится при постановке диагноза...

* * *

Небритый прозектор, от которого за версту разило употребленным не по назначению медицинским спиртом, выкатил в тесную комнатушку, где его дожидался Глеб, медицинскую каталку на вихляющихся, противно визжащих колесиках. На каталке лежало накрытое серой казенной простыней тело, казавшееся непривычно коротким. Вместе с прозектором и каталкой из соседнего помещения просочился еще какой-то запашок – слабый, едва уловимый, но тем не менее почти перекрывший исходящее от прозектора благоухание неусвоенного спирта.

– Этот? – спросил Глеб.

– А я знаю? – лениво откликнулся прозектор. – Сам гляди, этот или тот. Если не тот, другого, извини, нету, у нас тут, понимаешь, морг, а не склад дохлых лилипутов... Вот, гляди.

Он откинул простыню, обнажив мертвеца гораздо больше, чем это требовалось для опознания – почти до колен. Голое, синевато-серое тело, лежавшее на сером цинке каталки, казалось еще более миниатюрным, чем при жизни, но гораздо менее складным, как будто вместе с дыханием из него ушла иллюзия ловкости и грациозности. Бесцветные редкие волосы спутанными прядями падали на сероватый, прорезанный морщинами лоб, сине-серые губы слегка раздвинулись, обнажив желтовато-коричневую полоску мелких испорченных зубов. На лбу, сразу под линией волос, виднелся грубо, крупными стежками, зашитый разрез, и такой же разрез, напоминавший выписанную скальпелем букву Y, пересекал грудь и живот. Глебу некстати вспомнилось, что прозекторы имеют обыкновение класть извлеченный из черепа мозг в брюшную полость, чтобы не возиться, заталкивая его на место.

– Ну, здравствуй, Короткий, – сказал он, обращаясь к пустой, почти наверняка набитой использованными марлевыми салфетками голове, равнодушно смотревшей мимо него мутными стекляшками глаз. – Похоже, говорить со мной ты не станешь...

– Это точно, – хрипло хохотнув в кулак, отчего запах перегара многократно усилился, подтвердил прозектор. – Собеседник из него сейчас, как из говна пуля. Ну, твой, что ли?

– Мой, – сказал Глеб. – Результаты вскрытия где?

– Известно где – в ментовке. Выбросили уже, наверное. Или потеряли... А тебе зачем?

– Надо. Так я его заберу?

– Бери, мне не жалко. Только расписку напиши, чтоб потом не говорили, будто я из него холодец сварил. Он тебе кто – родственник?

– Подозреваемый, – сказал Глеб.

– Ишь ты, – равнодушно удивился прозектор, – такой шибздик – и подозреваемый... И в чем же это он подозревается-то, а?

– В ограблении Эрмитажа, – ничем не рискуя, ответил Глеб.

Прозектор снова хрипло хохотнул и накрыл Короткого простыней. Севшая от многократных стирок казенная простыня накрывала лилипута целиком, и еще оставалось много лишней материи.

– Не хочешь говорить – не надо, – сказал прозектор. – Я ж понимаю – служба, тайна следствия... А только, если хоронить не собираешься, забирать его тебе ни к чему. Ни хрена твое повторное вскрытие не покажет, так и запомни. Можешь даже записать, если с памятью проблемы.

– Это почему же оно ничего не покажет?

– Ну, что-нибудь покажет, конечно, но главного – нет, не покажет. Главное, брат ты мой, уже распалось.

– Как \"распалось\"?

– А так, – прозектор сделал руками странный жест, который, очевидно, должен был наглядно иллюстрировать процесс распада, – распалось, и весь хрен до копейки. На простые составляющие, понял?

– Понял, – сказал Глеб и полез во внутренний карман куртки за бумажником.

Через двадцать минут они с прозектором уже сидели за дощатым столом в жарко натопленной тесной комнатушке. Облезлый скрипучий пол у них под ногами был, вопреки ожиданиям, чисто подметен и даже, кажется, вымыт, заменявшая скатерть газета была чиста, не запятнана и датирована позавчерашним днем, а клейменная черными больничными штампами занавесочка на подслеповатом окошке хоть и пожелтела от старости, но тоже была чиста и как будто даже накрахмалена. Неровно оштукатуренные стены каморки потемнели от копоти, от растрескавшегося бока печки-голландки тянуло ровным, с легким запахом угара, сухим жаром, по низкому потолку лениво ползали три или четыре разбуженные теплом мухи.

– Я его почему запомнил? – говорил прозектор, торопливо и неаккуратно кромсая перочинным ножиком вареную колбасу. – Лилипут он, понял? Я их живых-то всего пару раз видал, а тут – здравствуй, пожалуйста! – гляди сколько хочешь, и даже внутри поковыряться имеешь полное право...

Глеб открыл бутылку водки и налил – прозектору почти полный стакан, а себе на донышко.

– Ты чего это? – переставая резать колбасу, насторожился прозектор.

– Я за рулем, – объяснил Глеб.

– Бывает, – неискренне посочувствовал прозектор. – Ну, тогда, это...

Он деликатно отобрал у Глеба бутылку, долил свой стакан доверху, аккуратно поставил бутылку на стол и завернул колпачок.

– Не признаю полумер, – объяснил он Глебу свои действия. – Так о чем это я? А, лилипут... В общем, нашли его бомжи – плавал в ручейке рядом со свалкой. Несколько часов всего плавал, не больше... Сперва думали – утоп, обычное дело, свалился с пьяных глаз в ручей и утоп. Ан нет! Вскрытие показало... Вскрытие – оно что хошь покажет, понял? – перебил он себя и, дождавшись утвердительного кивка Глеба, продолжал: – Так вот, вскрытие, значит, показало, что в ручеек этот он попал уже мертвым. В легких – ни капли воды, понял? Значит, когда в ручье очутился, уже не дышал... На теле, заметь, никаких повреждений. Сердчишко вроде слабое, но помер он не от приступа, это факт. Хотели, понимаешь, написать, что причиной смерти явилась острая сердечная недостаточность, – ну, на хрен он тут кому нужен, чтобы с ним возиться, сам посуди! – но тут я – понял? – я! – замечаю, значит, что... Выпить надо, – сказал он вдруг и поднял стакан, – а то в глотке чего-то пересохло.

Они выпили, и прозектор, жуя и оттого не вполне внятно, продолжил свой рассказ.

– Короче, замечаю я случайно, что на сгибе локтя у него, вот тут, пятнышко – вроде след от укола. Ну, мало ли – укол... Если в наркоман, так у него в на венах живого места не было – и на руках, и на ногах, и в паху, и где хочешь. А тут – один укольчик. Мало ли! Однако кровь исследовали, и что ты думаешь?..

– Понятия не имею, – солгал Глеб, сливая в его стакан остатки водки из бутылки.

– Наркотик! – торжественно изрек прозектор и залпом выпил водку. Глебу было не вполне ясно, что именно он имел в виду, говоря о наркотике, – найденное в крови Короткого вещество или содержимое своего стакана. – Наркотик, – повторил прозектор, набивая рот колбасой и сырым луком. – Да не героин какой-нибудь, а одна из этих новомодных штук, что сейчас вместо наркоза в дорогих клиниках богатеньким клиентам ширяют. Забыл, как она, зараза, называется... Слабенькая, в общем, вещица, но этому коротышке вкатили такую дозу, что коню хватило бы. Или он сам себе вкатил, не знаю... Только если бы я, к примеру, решил от передозы копыта отбросить, так выбрал бы себе местечко поуютнее. А то нашел, понимаешь, место – свалка...

– Да уж, – согласился Глеб. – Но насчет наркотика – это точно?

– Даже к бабке не ходи, – уверил его прозектор. Видно было, что он уже изрядно захмелел. – Это я тебе говорю! Понял? А я – это кто? Я – это я! Я, земляк, одно время оч-ч-чень сильно увлекался экспериментальными исследованиями в этой области. Потом, правда, завязал, но наркоту до сих пор за версту нюхом чую, как пограничный кокер-спаниель...

– Это хорошо, – сказал Глеб, вставая из-за стола и кладя рядом с пустой бутылкой несколько мелких купюр. – Держи. Информация – тоже товар. Кто владеет информацией – владеет миром.

– Да кому он, на хрен, нужен, этот мир? – с горечью поинтересовался прозектор, сгребая деньги со стола и кое-как запихивая в карман надетой поверх грязного белого халата стеганой безрукавки. – Я тебе другое скажу: меньше знаешь – лучше спишь.

– Тоже правильно, – согласился Глеб, остановившись в дверях. – Только учти, что крепче всех на свете спят твои пациенты.

Прозектор озадаченно поскреб пятерней нечесаную макушку.

– Это что же получается? – сказал он. – Это же получается полнейшая фигня! С одной стороны, значит, кто владеет информацией – владеет миром, так? С другой – кто много знает, тот мало живет. С третьей, меньше знаешь – лучше спишь. А с четвертой – чем лучше ты спишь, тем больше смахиваешь на покойника...

– Их еще очень много, этих сторон, – заверил его Глеб, – потому что жизнь сложна и многогранна.

Оставив подвыпившего прозектора в одиночестве размышлять о хитросплетениях жизни, Глеб вышел в заросший высокими облетевшими деревьями больничный двор, где среди сырых черных стволов и еще не вывезенных на свалку куч опавшей листвы бродили в тумане редкие, одетые в теплые прогулочные халаты унылые фигуры больных – потенциальных пациентов небритого прозектора. Машина стояла на мокрой асфальтированной площадке перед крыльцом морга, черная на черном. Она казалась матовой из-за мелких капелек осевшего тумана, на капоте желтел прилипший березовый листок, казавшийся особенно ярким на темном фоне. В сыром воздухе чувствовался горький запах смешанного с туманом печного дыма. Глеб закурил сигарету и выкурил ее целиком, наслаждаясь каждой затяжкой и каждой секундой, на протяжении которой мог просто стоять в тумане и бездумно курить, не совершая никаких действий, не принимая решений и, главное, ни с кем не разговаривая.

Когда сигарета истлела почти до фильтра, он выбросил окурок в стоявшую на крыльце морга ржавую жестяную урну и сел за руль. Нужно было ехать в местное отделение милиции – выцарапывать у сонных поселковых ментов, которые делали вид, что ведут предварительное расследование по делу о смерти Короткого, официальную справку о результатах вскрытия. Глеб не любил, когда в него стреляют, но еще больше он не любил общаться с представителями доблестной российской милиции. Увы, и то и другое являлось неотъемлемой частью его работы, и, подавив вздох, Сиверов вставил ключ в замок зажигания.

Отправляясь на поиски Короткого или его бренных останков, Глеб был почти уверен, что найдет именно труп, а не живого человека, которого можно допросить. Неизвестный заказчик, сделавшийся с некоторых пор обладателем одной из немногочисленных дошедших до наших дней работ великого да Винчи, заметал свои следы в классическом гангстерском стиле: он просто не оставлял свидетелей, последовательно убирая их одного за другим по мере того, как в них отпадала надобность. Всякий, кто вступал с ним в непосредственный контакт или хотя бы знал о его причастности к ограблению, мог загодя считать себя покойником: сделал дело – гуляй смело, похороны за казенный счет тебе обеспечены... Короткий тоже был обречен, это логически вытекало из хода событий, и все-таки, без особого труда отыскав его тело в морге районной больницы, Глеб испытал горькое разочарование. Разыскать живого Короткого было бы во сто крат труднее, но от мертвого, увы, было очень мало толку...

Впрочем, какой-то толк все-таки был. Небритый прозектор упоминал о введенном внутривенно наркотике, применяемом, по его словам, в дорогих клиниках. При помощи такого же или очень похожего средства был убит омоновец Верещагин, застреливший Кота в ту весеннюю ночь на Дворцовой площади. Да и в случае с инженером Градовым почти наверняка не обошлось без наркоза, иначе каким образом Короткий сумел бы живьем утопить его в ванне?

Это уже был вектор, луч или, если угодно, пеленг. А вторым пеленгом служила дача, на которой все они обитали во время подготовки ограбления. И в точке пересечения этих двух лучей находился небезызвестный Марат Хаджибекович Мансуров, владелец упомянутой дачи и, между прочим, пластический хирург, имеющий прямой и неограниченный доступ к наркотическим препаратам.

\"Стоп, – сказал себе Глеб. – А не слишком ли просто все получается? Раз-два, тяп-ляп, и вот он, организатор преступления, виден весь как на ладошке, с головы до ног, – бери его, родимого, за ушко и, как водится, на солнышко...

А с другой стороны, почему бы и нет? Что касается дачи, так тут господина Мансурова голыми руками не возьмешь – не было его в городе в это время, и даже в стране не было – в Гааге он был, на международном симпозиуме по вопросам пластической хирургии. И между прочим, не сам туда напросился, его туда начальство направило, я это сам, лично проверил. Железное алиби! Доказать его связь с Коротким, Васильевым и Верещагиным не представляется возможным, а чистосердечного признания от него черта с два добьешься – хирург, человек без нервов, да и не дурак к тому же. В общем, где сядешь, там и слезешь.

А наркотик... Ну что – наркотик? Если у человека есть свободный и практически бесконтрольный доступ к веществу, которое через сутки-другие после попадания в организм распадается на простые составляющие, не оставляя судмедэкспертам ни малейшей зацепки, зачем ему искать какие-то другие способы? Зачем ему стрелять, резать, душить, бить топором по макушке, пачкаться в крови, и все это с риском не только засыпаться, но и ошибиться, промазать, не довести дело до конца? Нам просто повезло, что и Верещагина, и Короткого нашли и отправили на вскрытие буквально через несколько часов после смерти. Полежи они там, где лежали, немного дольше, окажись медики чуть невнимательнее, и не было бы у нас даже той мизерной зацепки, которая имеется сейчас...

И потом, никто ведь не знал, что в группе Кота находится \"троянский конь\" в моем лице, – подумал Глеб. – Это большая удача, что я там был. В противном случае после исчезновения \"Мадонны Литта\" нам оставалось бы только руками разводить: и куда это она могла подеваться? Чудеса, да и только! Но, повторимся, я там был, а организатор ограбления об этом не знал. Он не знает, наверное, даже о том, что пропажа уже обнаружена, не знает, что его ищут, не знает, бедняга, что мы его уже почти вычислили, и чувствует себя в полной безопасности. Вот и славно, пусть все так и остается\".

Однако что-то было не так. Был в его рассуждениях какой-то пробел, что-то важное, мимо чего он прошел, не обратив должного внимания, – что-то, что, как он чувствовал, могло иметь решающее значение для всего расследования.

Это было очень знакомое ощущение, которому Глеб привык доверять. Поэтому, вместо того чтобы запустить двигатель и отправиться на поиски отделения милиции, он закурил еще одну сигарету, откинулся на обтянутую кожей спинку сиденья и еще раз прокрутил в уме свои рассуждения по поводу причастности доктора Мансурова к похищению \"Мадонны Литта\". Ничего нового он так и не придумал, но ощущение, что ключ к разгадке находится где-то рядом, буквально под рукой, не прошло, а, напротив, усилилось. Оно было каким-то образом связано с дачей Мансурова и его железным алиби, но как именно, Глеб так и не успел понять, потому что в этот момент в кармане его куртки ожил мобильник – вздрогнул, зажужжал и, на радость владельцу, исполнил несколько тактов песни из фильма \"Неуловимые мстители\": \"Усталость забыта, колышется чад...\"

Глеб усмехнулся, вспомнив, как отреагировал на эту мелодию Федор Филиппович. \"Обозначил свою профессиональную принадлежность, красный дьяволенок?\" – ворчливо и укоризненно спросил тогда генерал. \"Так что же мне – Моцарта в телефон поставить?\" – возмутился Глеб. \"Моцарт, по-моему, был бы лучше\", – объявил в ответ Потапчук.

Менять мелодию мобильника Глеб не стал. Пока что она его забавляла, и он знал, что, как только изменится его настроение, изменится и мелодия. Продолжая улыбаться, он взглянул на дисплей, удивленно поднял брови, поскольку номер, с которого звонили, был ему незнаком, и ответил на вызов.

Некоторое время он слушал, и брови его поднимались все выше и выше.

– Где? – переспросил он наконец. – Где-где? Ах, вот как! Ну, передайте, что там ей и место. Да нет, я еду, конечно, но вы все равно передайте, очень вас прошу.

Прервав соединение и спрятав телефон в карман, он завел двигатель, и тут его наконец прорвало. Глеб фыркнул, расхохотался во все горло, а потом, продолжая посмеиваться и утирать заслезившиеся глаза тыльной стороной ладони, вывел машину со стоянки.

Вообще-то, ситуация сложилась отнюдь не веселая, однако Глеб Сиверов, когда хотел, умел находить в жизни смешные стороны – просто потому, что жизнь действительно сложна и многогранна. Иногда в это бывало сложно поверить, потому-то Глеб в данный момент смеялся, вместо того чтобы ругаться страшными словами или просто мрачно молчать, продумывая неприятные последствия очередного непредвиденного происшествия.

Глава 13

Ожесточенно орудуя граблями, Марат Хаджибекович сгребал с газона опавшие листья. Трава под листьями уже пожелтела, пожухла, и он радовался, что успел вовремя ее подстричь. Небо с самого утра хмурилось, обещая затяжной дождь, и Мансуров торопился: нужно было еще обрезать яблони, распилить и сложить в аккуратную кучу ненужные сучья – отдельно те, что потолще, годные на дрова, отдельно мелочь, которую можно будет сжечь в огороде весной, когда подсохнет.

Марат Хаджибекович любил вот такой монотонный физический труд, дающий нагрузку телу и оставляющий голову совершенно свободной. Нужно было только соблюдать меру, чтобы удовольствие не превращалось в каторгу, и беречь руки, которые хирургу едва ли не дороже, чем скрипачу.

На этот раз, однако, работа не приносила ему привычного удовольствия, и все по той же причине: она оставляла свободной голову, куда сегодня, как на грех, лезли одни только неприятные мысли. Марат Хаджибекович относился к периодическим нашествиям больших и малых неприятностей философски, исповедуя старенькую, немудреную, но очень практичную точку зрения, согласно которой жизнь разрисована полосками, как матрас или, скажем, зебра: полоска светлая, полоска темная и так далее, до бесконечности. Сейчас жизнь его явно вступала в темную полосу, и Марату Хаджибековичу оставалось лишь надеяться, что она не окажется чересчур широкой.

Собственно, неприятности начались еще весной, когда, очень довольный и полный новых идей, он вернулся с международного симпозиума в Гааге и вместо любимой работы с головой окунулся в тоскливую уголовную неразбериху: допросы, обыски, новые допросы, и это притом, что следователи явно сами не вполне понимали, чего от него хотят. Признания в том, что это он организовал дурацкий налет на выставку испанского золота? При всем своем уважении к органам внутренних дел Марат Хаджибекович не собирался брать на себя чужую вину. Да и какое там к черту уважение, когда они не способны... э, да что о них говорить!

Все это безобразие тянулось чуть ли не до середины лета. Потом доктора Мансурова оставили наконец в покое, и он наивно решил, что на том дело и кончилось. Ничего подобного! Первой ласточкой, предвещавшей новые неприятности, была вчерашняя сумасшедшая пациентка, заявившая, что кража картины да Винчи – дело его, Марата Хаджибековича, рук. И раз уж такая вздорная бабенка сумела до этого додуматься, то для умников из уголовного розыска и прокуратуры не составит никакого труда прийти к тем же выводам. В том-то и беда, в том-то и горе, что все кругом стремятся достичь желаемого результата, приложив к этому минимум усилий. Зачем, в самом деле, долго голову ломать, когда подозреваемый – вот он, на блюдечке с голубой, пропади она пропадом, каемочкой!

Со злостью швырнув в кучу последнюю охапку листьев и сухой, похожей на мочало травы, Марат Хаджибекович прислонил грабли к стволу старой яблони, присел на корточки и, вынув из кармана спички, поджег кучу сразу в нескольких местах. По сухой листве побежали юркие язычки пламени, спрятались, нырнув в недра кучи, но не погасли, а продолжили там, внутри, свою веселую работу, о чем свидетельствовал поднявшийся кверху белый дымок, с каждой минутой становившийся все плотнее и гуще.

Мансуров прихватил грабли и направился к сараю, но его остановил оклик с улицы. Повернув голову, хирург увидел знакомое лицо и обрадовался: честно говоря, на душе у него накипело, и хотелось с кем-нибудь поделиться; Жене такое не расскажешь – расстроится, а у нее сердце слабое, не девочка уже. Сосед по даче, может, и выслушает, но половины все равно не поймет, а вторую половину непременно разнесет, растреплет по всему городу да еще и переврет до неузнаваемости. А тут, что называется, идеальный вариант – приятель, коллега, умный человек и хороший собутыльник в одном лице.

– Гостей в этом доме принимают? – смеясь и приветственно махая рукой, спросил стоявший по ту сторону низкого штакетника Владимир Яковлевич Дружинин.

– Конечно, принимают! – ответил Мансуров. – Принимают, коньяк наливают, чем бог послал угощают! Заходи, дорогой! Это ж надо, как ты кстати! С самого утра думаю, как бы мне вместо граблей за рюмку подержаться, а повода нет!

– Ну вот, опять нет повода не выпить! – с притворным огорчением продекламировал доктор Дружинин и прямо через забор, подняв над головой, показал приятелю бутылку коньяка.

Коньяк был дорогой и очень хороший, но на Марата Хаджибековича это не произвело ровным счетом никакого впечатления: дома у него стояли четыре точно такие же бутылки, не считая других, поскромнее, которых, если пошарить в углах и на полках, можно было набрать ящика полтора. Пациенты – странные люди, не мыслящие себе визита к хорошему, знающему врачу без бутылки коньяка и коробки шоколада. И ведь, казалось бы, времена, когда такие подношения были единственным ненаказуемым способом расположить к себе врача и заранее выразить ему свою благодарность, давно канули в Лету, а вот поди ж ты: человек является в частную платную клинику, отваливает сумасшедшие деньги и при этом все равно, стесняясь, сует врачу всю ту же бутылку и ту же коробку, разве что ценою подороже да качеством повыше, чем прежде... В генах это у них осталось, что ли?

Доктор Дружинин толкнул хлипкую, сколоченную все из того же потемневшего от непогоды штакетника калитку и вошел во двор.

– Хозяйничаешь? – спросил он, пожимая Марату Хаджибековичу руку.

– Больше делаю вид, – с улыбкой ответил тот. – Вот яблони обрезать надо, да что-то неохота.

– Ну и плюнь, – посоветовал Дружинин. – Тоже мне, садовод. Какие к дьяволу в наших широтах яблоки? Их же есть невозможно, кислятину эту! Лично я на все это садоводство-огородничество давно плюнул. Дача – она для отдыха, для смены обстановки...

– Угу, – кивнул Мансуров. – Для перипатетических прогулок.

– А хотя бы и так! Можно подумать, такому человеку, как ты, это не нужно!

– Не заводись, дорогой, – сказал Марат Хаджибекович с улыбкой. – Я же с тобой не спорю. Просто приятно иногда и в земле покопаться. Философским размышлениям это не препятствует, зато с женой ссориться не надо. Она, видишь ли, не мыслит себе дачу без грядок и сада, так что же мне теперь, разводиться с ней из-за этого, что ли?

– Разводиться не надо, – сказал Дружинин. – Поверь моему опыту, это такая процедура... Кстати, а где твоя половина?

– В городе осталась. Что-то у нее с давлением, скачет как сумасшедшее, то вверх, то вниз...

– Погода неустойчивая, – с видом знатока заметил Владимир Яковлевич. – Н-да... А может, дело не в давлении? – предположил он вкрадчиво. – Может, тут замешан какой-нибудь джигит? Молодой, горячий, стройный – не то, что ты, толстяк!

Он ткнул Марата Хаджибековича пальцем в большой, нависающий над поясом стареньких рабочих брюк округлый живот, и они вместе посмеялись над предположением, что мадам Мансурова может завести себе бойфренда. Учитывая ее вес, недавно переваливший за шестипудовую отметку, и то обстоятельство, что мужчины уже давно интересовали ее лишь как ценители практикуемых ею кулинарных изысков, это действительно была удачная шутка – настолько удачная, что доктор Дружинин прибегал к ней едва ли не при каждой встрече с доктором Мансуровым. А поскольку они работали рука об руку, эту шутку Марат Хаджибекович слышал ежедневно, и не по одному разу, так что смех, которым он ее приветствовал, давно уже перестал быть искренним. Ну, да что тут поделаешь? Общаясь с людьми, все время приходится идти на компромиссы, прощать окружающим их маленькие слабости и недостатки, без которых человек перестает быть человеком, превращаясь в бездушную машину из плоти и крови – машину, каких, к счастью, на свете не бывает...

Марат Хаджибекович ценил Володю Дружинина как хорошего врача, умного, наделенного чувством юмора собеседника и доброго приятеля. Конечно, свои недостатки имелись и у Володи – куда же без них? Он, например, чересчур любил занятие, которое Марат Хаджибекович называл \"торговать физиономией\", – то есть с прямо-таки неприличной настойчивостью лез под объективы фото– и телекамер, давал интервью и вообще рекламировал себя направо и налево. В итоге доктора Дружинина знала вся страна, а доктор Мансуров, равный ему по опыту и мастерству, всю жизнь оставался в тени. Его это, в общем-то, устраивало, зависть и неудовлетворенное тщеславие его не мучили, вот только жена порой принималась ворчать, да и денег друг Володя зарабатывал намного больше – насколько именно больше, Марат Хаджибекович боялся даже предположить.

Зато Володя никогда не отказывал в помощи и дружеском совете, и, между прочим, когда в клинике зашел разговор о поездке в Гаагу, куда собирались послать именно его, доктор Дружинин встал и во всеуслышание объявил, что считает доктора Мансурова более достойной кандидатурой: у него и опыта побольше, и вид посолиднее, и вообще, хватит ему, доктору Дружинину, мотаться по свету, пора и честь знать... В общем, ехать в Гаагу Володя тогда отказался наотрез, и вместо него туда отправился Марат Хаджибекович – пообщался с зарубежными коллегами, набрался уму-разуму, да и сам сумел кое-чем их удивить, так что теперь его имя тоже стало известно за границей, и произносили это имя с уважением: \"Doctor Mansuroff from St. Petersburg, Russia\". А еще, помимо всего прочего, Марат Хаджибекович наконец-то пригнал оттуда новую машину, трехлетний \"сааб\" – не гнилой, не битый и действительно пребывающий в превосходном техническом состоянии. И денег на растаможку этой новенькой сверкающей игрушки ему одолжил опять же не Александр Сергеевич Пушкин и не Петр Великий, а все тот же Володя Дружинин – коллега, приятель, собутыльник и сосед по дачному поселку...

Они прошли в дом, где в камине на первом этаже весело пылали березовые дрова. Марат Хаджибекович приехал с ночевкой, а спать в холоде и сырости он не любил. Да и кто любит? Разве что какая-нибудь лягушка или, скажем, тритон...

Мансуров достал и поставил на стол, где уже возвышалась принесенная Дружининым бутылка, две пузатенькие коньячные рюмки. Они были отмыты до блеска разными моющими средствами, но Марат Хаджибекович снова подумал, что их надо бы выбросить, – тот факт, что из них, вполне возможно, пили водку окопавшиеся тут в начале весны бандиты, никак не забывался.

– Закусывать-то чем будем, коллега? – поинтересовался, усевшись за стол, Дружинин. – Я, признаться, рассчитывал, что твоя супруга нам что-нибудь этакое сварганит, а ты, оказывается, холостой, как и я!

– А вот не надо было разводиться, – проворчал, задумчиво разглядывая скудное содержимое холодильника, Марат Хаджибекович. – Жил бы с женой, она бы тебе и варганила, чего душа попросит. И не надо было бы по чужим домам с пустым брюхом бегать... Могу предложить колбасу, черный хлеб и огурцы. Огурцы отменные, со своего огорода... Ну, как?

– \"Хенесси\" с огурцами? – с сомнением переспросил Владимир Яковлевич. – Да еще и с колбасой? М-да... Колбаса-то хоть хорошая?

– Вареная, – без тени сочувствия сообщил Марат Хаджибекович.

Дружинин скривился.

– Соя, туалетная бумага и бульонные кубики, – произнес он с отвращением. – Ты же врач, как ты можешь есть эту гадость?

– Тогда закусывай шоколадом, – предложил Мансуров. – Коньяк и шоколад отлично сочетаются, это аксиома...

– Известная, к сожалению, слишком многим! – подхватил Дружинин, которому, как и Марату Хаджибековичу, было не привыкать охапками выносить на помойку нераскрытые коробки шоколадных конфет – дары благодарных пациентов. – Я уже слышать про шоколад не могу, не то что есть... Тогда уж лучше колбаса!

– Я тоже так считаю, – спокойно согласился Мансуров, выставляя на стол немудреную дачную закуску.

Прежде чем сесть, он выглянул в окно и проверил, как там поживает подожженная им куча листьев. Куча поживала нормально – лежала себе на месте, дымила, и в дыму то и дело мелькали бледные при дневном свете язычки набирающего силу пламени. Горьковатый запах дыма проникал повсюду, сочился в дом через закрытые окна, но в такой концентрации он был даже приятен – это был запах осени, навевавший воспоминания далекого детства.

– Осенью пахнет, – будто подслушав его мысли, сказал Владимир Яковлевич. – Хорошо! Нынче в городах листья уже не жгут, а жаль, мне этот запах всегда нравился.

– Мне тоже, – согласился Мансуров, усаживаясь за стол.

Они выпили по первой, с хрустом закусили огурчиками, и Дружинин достал из кармана сигареты. Марат Хаджибекович, дотянувшись, снял с подоконника и поставил перед ним пепельницу, а потом, подумав, тоже взял сигарету. Он уже в течение почти целого года с переменным успехом пытался избавиться от этой скверной привычки, но сегодня настроение у него было такое, что, окажись под рукой конопля, он бы и ее закурил.

– Что-то ты сегодня хмурый, – сказал Владимир Яковлевич, озабоченно вглядываясь в его лицо. – За жену волнуешься?

– И это тоже, – ответил Мансуров. – А главное, не могу забыть ту весеннюю историю.

– Это какую же? – удивился Дружинин. – А, как же, как же, помню! Что-то такое было, да, припоминаю... Ну, брат, и память у тебя! Нашел из-за чего хмуриться! Они ведь тебя, насколько я помню, даже не обокрали. Пожили и ушли...

– Да, пожили и ушли! А меня потом из-за них три месяца по допросам таскали: кто такие, где познакомились, зачем пустил в дом... Как вспомню все это, руки трястись начинают, клянусь!

Дружинин налил себе и ему коньяка.

– Ну, чтоб руки не тряслись, – провозгласил он, поднимая рюмку. – Хирург с трясущимися руками – это уже не хирург. Брось, Марат, нашел о чем думать! Эту историю давно пора забыть. Было и сплыло! Помнишь, как у Есенина: \"Не жалею, не зову, не плачу, все прошло, как с белых яблонь дым...\"

– Вот тебе \"прошло\"! – Марат Хаджибекович в сердцах сунул ему под нос дулю. – Извини, Володя, – сказал он, спохватившись, – но уж очень все это меня достало. Ты пойми, я и рад бы забыть, так ведь не дают, сволочи!

– Тебя что, опять в прокуратуру вызывали? – нахмурился Дружинин.

– Нет еще, – проворчал Марат Хаджибекович, яростно затягиваясь сигаретой, – но этот светлый миг явно не за горами.

Он вкратце пересказал приятелю случившуюся вчера в его кабинете некрасивую историю, в которой фигурировали вздорная бабенка, \"Мадонна Литта\" и двое санитаров из психушки.

Выслушав его, Дружинин легкомысленно махнул рукой и снова наполнил рюмки. Рука его при этом чуть дрогнула, и немного драгоценного коньяка пролилось на клеенку, который был накрыт стол.

– Насчет да Винчи – это чепуха, очередная сплетня, – уверенно сказал он. – Пациентка твоя просто начиталась этого, как его... Дэна Брауна, вот! Не читал? \"Код да Винчи\" называется. Забористая штука, хотя и барахло. Вот ее и повело... Она, конечно, сумасшедшая, только уж больно круто ты с ней обошелся. Как бы она на вас с Сафроновым в суд не подала, такой дамочке это ничего не стоит. Ведь сумасшествие-то у нее специфическое – с жиру человек бесится, вот и весь ее диагноз.

– Ничего, – мрачно пробормотал Мансуров, – вот пускай Сафронов ей мозговую липосакцию сделает, он по этой части бо-о-ольшой специалист! А в суд она не подаст. Я всю нашу беседу на диктофон записал – и все эти бредни насчет да Винчи, и то, как она мне себя предлагала, и ее признание в том, что она сумасшедшая...

– Ну, она ведь наверняка выражалась фигурально, – заметил Дружинин.

– А мне плевать! В следующий раз будет думать, где, когда и с кем фигурально выражаться.

– Крут ты, однако, – сказал Владимир Яковлевич. Его хорошее настроение куда-то пропало, теперь он выглядел едва ли не более хмурым и озабоченным, чем хозяин. – А я думаю: что за гам у нас в коридоре? Как будто не частная хирургическая клиника, а вот именно муниципальная психушка, отделение для буйных...

– Извини, Володя, – сказал Мансуров. – Клиентов она нам, конечно, распугала... Особенно клиенток. Но ты представь себя на моем месте. До сих пор не понимаю, как я сдержался, не спустил ее с лестницы собственными руками!

– Руки, Марат, надо беречь, – рассеянно сказал Дружинин, явно что-то такое обдумывая. – Особенно такие руки, как твои... Руки в нашем деле – самое главное. Давай-ка мы за них выпьем!

– А насчет клиенток не беспокойся, – продолжал он, когда они выпили за руки Марата Хаджибековича. – Если уж эти дуры твердо вознамерились потратиться на себя, любимых, их с этого пути ядерным взрывом не свернешь, а не то что небольшим скандалом. Нет, это же надо такое сочинить – да Винчи у них, видите ли, выкрали!

– Очень может быть, что и выкрали, – хмуро заявил Мансуров и поведал Дружинину историю, рассказанную его жене свояченицей Лидией.

– Ай-яй-яй, ты смотри, что делается! – воскликнул Дружинин, дослушав до конца.

Тон у него был тот самый, каким и произносятся обычно подобные бессмысленные восклицания, а вот выражение его лица Марата Хаджибековича, признаться, удивило: простоватая, обычно добродушная физиономия Володи Дружинина вдруг осунулась, удлинилась, как-то затвердела, словно друг Володя преодолевал сильную физическую боль или из последних сил давил в себе какую-то крайне неприятную эмоцию. Марат Хаджибекович и не подозревал, что Дружинина так сильно волнуют судьбы большого искусства. Правильно говорят: век живи – век учись... Что мы знаем о ближнем? Только то, что он сам считает нужным о себе рассказать, плюс ворох сомнительной информации, почерпнутой из сплетен.

Впрочем, это странное выражение лица, напоминавшее посмертную маску какого-то великого злодея, почти мгновенно пропало, и Марат Хаджибекович вновь увидел перед собой знакомое лицо своего старинного приятеля и коллеги Владимира Дружинина – располагающее, простодушное, будто специально созданное для того, чтобы охмурять богатых пациенток и поочередно подставлять то левую, то правую щеку под восторженные поцелуи млеющих от близости к светилу пластической хирургии медсестер. Владимир Яковлевич взял бутылку и наполнил рюмки. Когда он наливал себе, горлышко бутылки выбило о край рюмки предательскую дробь, и Дружинин немного виновато улыбнулся Марату Хаджибековичу, как будто эта улыбка могла объяснить его странное поведение.

– А знаешь, старик, – сказал он, – если твоя свояченица – своя твояченица, понял? – не врет, то ты прав: дела действительно поганые, жди вызова в прокуратуру, а может, и нового обыска. Как ни крути, а эти подонки почти месяц обитали у тебя на даче. С чего вдруг? Сам посуди: люди готовят серьезное дело, должны, по идее, учитывать любую случайность, просчитывать все на двадцать ходов вперед, но при этом почему-то селятся на первой попавшейся даче... Это же огромный риск! Мало того, что хозяева могут нагрянуть в любую минуту; существуют ведь еще соседи, участковый, наконец... Вот представь: сидят они на твоей даче, и вдруг – здравствуйте, пожалуйста! – участковый! Вы, говорит, чего тут делаете? По какому такому праву занимаете чужое помещение? Ну, они ему натурально: так, мол, и так, приятель ключи дал, вот мы тут и оттягиваемся чисто мужской компанией... А как приятеля зовут? А хрен его знает! Смекаешь, Маратик, к чему я клоню?

Мансуров взял со стола свою рюмку и выплеснул ее содержимое в рот, как будто это была касторка, а не страшно дорогой коньяк.

– Тут понимать нечего, – сказал он, морщась, и сунул в рот кусок огурца. – Одно из двух: либо я их сам здесь поселил, либо они точно знали, кто я, что я и где нахожусь в данный момент. То есть кто-то их на мою дачу, как говорится, навел...

– А ты точно их здесь не селил? – с заговорщицким видом поинтересовался Дружинин. – Это я к тому, что если эта, как ее... \"Мадонна Литта\" у тебя в подвале в картошке закопана, так это ж ей, наверное, вредно...

– Очень смешно, – саркастически произнес доктор Мансуров и перехватил у коллеги инициативу, до краев наполнив обе рюмки. – Я, Володя, над этим уже полгода хохочу, сил уже не осталось, диафрагма болит.

– То ли еще будет, – сказал Дружинин, поднимая рюмку.

Прозвучало это как-то странно. Если бы Марат Хаджибекович не знал Володю Дружинина, что называется, как облупленного, если бы они не работали рука об руку уже который год, если бы... Ну, словом, если бы на месте Дружинина был кто-то другой, доктор Мансуров наверняка решил бы, что над ним попросту насмехаются. Дескать, это все еще только цветочки и, если ты, приятель, уже сейчас волком воешь, интересно поглядеть, что ты запоешь, когда ягодки пойдут...

Эта странная, неуместная интонация направила мысли Марата Хаджибековича по новому руслу. Неожиданно для себя он вспомнил кое-что, что, казалось бы, должен был вспомнить сразу, как только услышал эту дикую сплетню о похищении картины Леонардо.

Он аккуратно поставил на стол нетронутую рюмку и внимательно, сощурив и без того узкие глаза, посмотрел на доктора Дружинина. Друг Володя, оказывается, тоже смотрел на него внимательно и серьезно, разве что не щурился, и это почему-то очень не понравилось Марату Хаджибековичу.

– Погоди-ка, – сказал он, вставая из-за стола, – постой. Постой-постой, погоди...

Дружинин наблюдал за ним с самым благодушным видом. Казалось, он принял какое-то важное решение, но доктор Мансуров пребывал в таком возбуждении, что ничего не хотел замечать. Озабоченно хмурясь и продолжая бормотать: \"Постой, погоди, я сейчас, одну минутку\", он почти выбежал из комнаты.

Дружинин догадывался, куда и, главное, зачем он побежал, и удивился собственному спокойствию. Известие о том, что исчезновение картины обнаружено, потрясло его: он не ожидал, что все откроется так быстро. А казус, о котором Марат Хаджибекович только что ему рассказал, свидетельствовал о том, что ищейки находятся на правильном пути. Оставалось лишь гадать, каким образом они ухитрились так быстро напасть на след, но они это сделали. Клиентка доктора Мансурова была вовсе не сумасшедшая, а милицейская ищейка. Появления ищеек можно было ожидать, и Владимир Яковлевич приложил много усилий к тому, чтобы их подозрения пали в первую очередь именно на Мансурова, но как, черт возьми, они догадались об операции?! Эта псевдопациентка вела себя так, словно точно знала, как все было на самом деле, и старалась дать это понять Мансурову...

Все это было ужасно, и Владимир Яковлевич мимоходом подивился тому, что не испытывает в данный момент никаких эмоций. Вообще никаких, словно ему сделали инъекцию новокаина прямо в душу, и теперь она стала нечувствительной, как одно из тех березовых поленьев, что кучкой лежали около камина, готовые отправиться в огонь.

По-прежнему ничего не чувствуя, действуя, как запрограммированный автомат, он сделал все, что было необходимо, и успел убрать пузырек в карман до возвращения Мансурова. Хозяин вернулся, как и ушел, почти бегом и положил на стол перед приятелем вырванную из какого-то журнала репродукцию.

– Вот, полюбуйся! – воскликнул он, с громким стуком припечатав репродукцию к столу ударом большой мясистой ладони.

– Леонардо да Винчи. \"Мадонна Литта\". Около 1490 года, – вслух прочел Владимир Яковлевич. – Так вот ты какой, северный олень... Странно, нынче такие лица вроде бы не в моде...

– А знакомым оно тебе не кажется, это лицо? – спросил Мансуров.

Дружинин рассеянно вынул из пачки сигарету, повертел ее в пальцах, разглядывая репродукцию, все так же рассеянно подвинул к Марату Хаджибековичу полную рюмку и взял свою.

– Н-ну, в какой-то степени... – Он выпил, сунул сигарету в зубы и чиркнул зажигалкой. – В какой-то степени, – продолжал он уже увереннее, – конечно, да. Точно так же, наверное, милиционеру, обслуживающему устройство для составления фотороботов, со временем начинает казаться знакомым любое лицо. А что? Почему ты спрашиваешь? В конце концов, это лицо, – он кивнул подбородком в сторону репродукции и деликатно выпустил дым в сторонку, – должно быть хорошо знакомо каждому культурному человеку.

– К черту культурных людей и фотороботы! – в несвойственной ему грубой манере воскликнул Марат Хаджибекович, схватил пододвинутую Дружининым рюмку и осушил ее одним глотком. – Вспомни, дорогой, прошу тебя! В феврале это было, а может, в самом начале марта. Женщина – постарше этой, конечно, но с почти таким же профилем – искала тебя в клинике и по ошибке заглянула ко мне в кабинет. Сам понимаешь, ошибиться я не могу, у меня память на лица профессиональная, как и у тебя. Поэтому вспомни, пожалуйста! Зачем она приходила, чего хотела?

– Тут и вспоминать нечего, – лениво, снизу вверх разглядывая его сквозь сигаретный дым, процедил доктор Дружинин. – Я все отлично помню, и ты, как я вижу, тоже не забыл. Я так и знал, что припомнишь, особенно когда запахнет жареным. А жареным уже попахивает, правда? Самое время для попытки перевести стрелки с себя на коллегу... Только ты опоздал, дружок.

– Что? – опешил Мансуров. – На что ты намекаешь? Что-то я не пойму...

– Я не намекаю, – возразил Дружинин, – я говорю прямо. А не понимаешь ты меня просто потому, что от природы туп, как еловое полено. Недаром вас чурбанами дразнят... Так вот, обрати внимание: я говорю прямо. Я – человек прямой и открытый, и для друга мне ничего не жалко. Поездку в Гаагу я тебе уступил, помнишь? Ну а теперь уступаю славу человека, который войдет в историю как организатор одного из крупнейших музейных ограблений в истории человечества.

– Что?!

– К сожалению, – спокойно, словно его не перебивали, продолжал доктор Дружинин, – слава эта будет посмертной. Но тебе повезло: ты едва ли не единственный, кому было дано еще при жизни узнать о приближении посмертной славы.

– Ах ты подонок, – наконец-то все поняв, с трудом выговорил доктор Мансуров. Язык у него едва ворочался, он с трудом стоял на ногах, тяжело опираясь на стол. – Ты меня опозорил, а теперь хочешь убить!

– Можно сказать, уже убил, – все так же спокойно уточнил Дружинин. – На этот раз Моцарт опередил Сальери. Так-то вот, приятель.

– Ты – Моцарт?!

Язык все хуже слушался Марата Хаджибековича, перед глазами, собираясь в густую сетку, плавали какие-то тонкие, как паутина, черные линии, дневной свет сделался серым и с каждым мгновением убывал, хотя до заката было еще очень далеко. Боковым зрением он уже ничего не видел, периферия безвозвратно утонула в сгущающемся мраке, да и разобрать выражение лица Дружинина становилось все труднее – это лицо теперь представлялось Марату Хаджибековичу просто бледным расплывчатым пятном со слепыми провалами глазниц. Оно словно плавало в узком колодце тьмы, постепенно погружаясь на дно, – а может быть, это не оно, а сам Марат Хаджибекович медленно погружался, тонул в непроглядной черноте, откуда нет возврата. Будучи врачом, он отлично понимал, что с ним происходит, но жаждущее жизни тело все еще отказывалось в это верить. Страха не было, была только жгучая обида, ненависть и желание если не ударить, то хотя бы сказать напоследок что-то такое, чего этот негодяй не забудет до конца своих дней, – что-то, что будет неизменно всплывать из глубин памяти с наступлением сумерек и до рассвета не давать уснуть, терзая его черную гнилую душонку.

Однако доктор Мансуров так и не успел сформулировать свое предсмертное проклятие – на это у него просто не осталось времени.

– Ты... Ты... – едва ворочая непослушным языком, сумел выговорить он, а потом стены тьмы вокруг него завертелись стремительным водоворотом, сужаясь воронкой, дневной свет окончательно померк; упиравшаяся в край столешницы рука подломилась, глаза закрылись, доктор Мансуров тяжело опустился на стул, а оттуда медленно, будто нехотя, завалился на бок, с глухим шумом обрушившись на пол.

– \"Ты, ты\", – передразнил его доктор Дружинин. Он плеснул себе еще немного коньяка, выпил, глубоко затянулся сигаретой и решительно раздавил в пепельнице окурок. – Что, собственно, я? Мне, чтоб ты знал, тоже несладко.

С этими словами он извлек из кармана латексные медицинские перчатки и, не мешкая, принялся за дело.

* * *

– Я вам этого никогда не забуду, – сказала Ирина, усевшись, как пассажирка такси, на заднее сиденье Глебовой машины.

Это были первые слова, произнесенные ею с момента встречи, и тон, каким это было сказано, не оставлял сомнений в том, что уважаемая Ирина Константиновна пребывает в состоянии тихого бешенства.

– Я принимаю вашу благодарность, – кротко откликнулся с водительского места Сиверов, – хотя она и звучит как угроза.

Ирина задохнулась от ярости.

– Вы... Да как вы... – Огромным усилием воли взяв себя в руки, она решила сначала все-таки установить степень вины, а уж потом выносить приговор. – Вы действительно сказали врачу по телефону, что мне там самое место, или он сам это придумал?

– Это сказал я, – запуская двигатель, признался Глеб. – Но доктор Сафронов со мной целиком и полностью согласился.

Ирина не видела его лица, но по голосу чувствовалось, что Сиверов улыбается. Она ненавидела эту улыбку: слегка ироническую, чуть снисходительную – улыбку взрослого дяди, вынужденного по долгу службы вразумлять капризного ребенка и терпеть его глупые выходки. За одну эту улыбку его хотелось растерзать; а если еще принять во внимание все, что он нагородил сначала по телефону, а потом в больнице... Даже того, что Ирине довелось услышать собственными ушами, было достаточно, чтобы возжелать крови, и можно было только догадываться, что этот тип наговорил долговязому психиатру наедине, пока они беседовали с глазу на глаз в кабинете...

Машина тронулась, легко развернулась на нешироком асфальтовом пятачке перед крыльцом приемного покоя и, едва ощутимо подпрыгивая на трещинах и выбоинах, почти бесшумно покатилась по обсаженной старыми липами короткой аллее, что вела прочь из оставшегося у них за спиной дома скорби. Ирина содрогнулась, представив, каково тем, кто вынужден оставаться там месяцами, годами и десятилетиями. Человеческая психика – материя тонкая, малоизученная, ремонтировать ее толком до сих пор никто не научился, зато сломать может кто угодно. Пара-тройка правильно подобранных уколов, сеанс каких-нибудь специфических процедур наподобие электрошока – и совершенно нормальный человек благополучнейшим образом превращается в овощ с глазами... Возможно, именно таким был план этих убийц в белых халатах – Мансурова и его приятеля, доктора Сафронова. И, честно говоря, если бы не своевременное вмешательство Сиверова, этот план мог бы сработать...

\"Нет уж, дудки, – подумала Ирина, глядя в покрытое капельками осевшего тумана окно. Стекло в окне было тонированное, и мир за ним казался еще более мрачным, чем на самом деле. – Тоже мне, спаситель... Может, мне ему спасибо сказать за все те гадости, что он обо мне наболтал? \"

– Что это вам вздумалось рассказывать небылицы, будто я – ваша невеста? – сердито спросила она.

Похоже, этот негодяй опять улыбался.

– Если бы я сказал, что вы моя жена, – ответил он, – милейший доктор был бы просто обязан потребовать у меня паспорт, чтобы взглянуть на соответствующий штамп. А такого паспорта, в котором упомянутый штамп имеется, у меня, к сожалению, нет – не сообразил, что он может понадобиться, знаете ли... Ну, и добрый доктор Сафронов, естественно, сразу смекнул бы, что никакая вы мне не жена...

– Еще чего не хватало! – сердито фыркнула Ирина. – Тоже мне, женишок выискался! Да за все, что вы обо мне наговорили, вас убить мало! Неуравновешенная... Истеричная – как это вы сказали? – немножко!.. Со странным чувством юмора и склонностью к глупым розыгрышам... Да как вы посмели?! Что вы обо мне знаете, чтобы так говорить?!

– Что вы сумасшедшая, – со спокойствием, которое было хуже любой насмешки, ответил Сиверов. Глядя на дорогу, он оторвал правую руку от руля, вынул из кармана серебристый цилиндрик цифрового диктофона и, не оборачиваясь, протянул его через спинку сиденья назад, Ирине. – Это ваши собственные слова. Желаете прослушать сделанную доктором Мансуровым запись вашего разговора?

– Оставьте! – резко сказала Ирина, не желая признаваться себе самой в неловкости, которую испытала при виде диктофона. – Вы прекрасно понимаете, чего я добивалась!

– Я?! – В голосе Сиверова прозвучало прекрасно разыгранное изумление. – Господь с вами, как же я могу это понимать, когда вы сами вряд ли понимали, что делаете?! Можно только предполагать, на что вы рассчитывали. Вы, вероятно, надеялись, что, польстившись на ваши деньги и в особенности на ваши... гм... прелести, доктор Мансуров сейчас же, не сходя с места, вынет \"Мадонну Литта\" из ящика письменного стола и примется ваять вам новое лицо...

– Прекратите немедленно! – сердито выкрикнула Ирина. – Что вы себе позволяете?

– Вы спрашиваете – я отвечаю, – все с той же дурацкой ухмылкой, которую она не могла видеть, но отлично угадывала по голосу, хладнокровно заявил Сиверов. – Нет, сами посудите, что я мог сказать этому слесарю по ремонту человеческих мозгов? Что вы работаете на ФСБ? Но это только лишний раз подтвердило бы бытующее в народе мнение, что наша контора – просто сборище... гм... Я хотел сказать: что в нашей организации работают люди, компетентность которых оставляет желать лучшего.

– И этот человек утверждает, что у меня странное чувство юмора! – с огромным сарказмом воскликнула Ирина. – Остановите машину! Я не желаю разговаривать в таком тоне. Если хотите знать, я вообще не желаю с вами разговаривать. Я к вам не набивалась, так можете и передать своему драгоценному генералу...

– Обязательно передам, – сказал Сиверов. – Он, конечно, огорчится, но не настолько, чтобы отказаться от поисков картины.

Это был удар ниже пояса – заслуженный, но оттого не менее болезненный. Может быть, даже более... Именно поэтому, чтобы не показать, что стрела попала в цель, Ирина сделала вид, что не поняла намека.

– Остановите машину! – потребовала она. – Вы что, русского языка не понимаете?!

– Сейчас, – сказал Глеб. – Просто здесь остановка запрещена, а во-о-он – видите? – гаишник. Проедем перекресток, и можете идти на все четыре стороны. Хоть обратно к доктору Сафронову, хоть... В общем, куда хотите. Вы и так уже сделали все, что могли.

– То есть?

– Какая вам разница? Вы же не хотите со мной разговаривать. Вот и не надо. Тем более что шуток вы не понимаете...

– А я не вижу здесь повода для шуток!

– Правда? Зато я вижу. Какой-то умный человек сказал, что люди смеются, когда им больно... чтобы не было так больно. Так вот, это как раз тот случай.

– И он еще недоволен, что с ним не хотят разговаривать! Сначала насмехается, потом говорит загадками...

Перекресток, за которым Глеб обещал ее высадить, остался далеко позади, но Ирина этого не замечала.

– Хотите серьезно? – не оборачиваясь, спросил Сиверов.

– Ну, допустим, хочу.

– Так вот, говоря серьезно, вы не сумели бы причинить расследованию большего вреда, даже если бы специально задались такой целью.

– Как это? – искренне изумилась Ирина. – Ведь вы сами... то есть Федор Филиппович... Вы же знали, что я собираюсь пойти к Мансурову, вы же оба это одобрили!

– Кто же знал, – мягко возразил Слепой, – что вы вот так прямо пойдете и выложите карты на стол? Ваша попытка взять его на пушку провалилась, поскольку такие вещи, извините, надо уметь... Он, разумеется, сразу понял, кто вы и откуда, как если бы вы заранее прислали ему письменное уведомление или предъявили удостоверение сотрудника милиции – как полагается, в развернутом виде. В какой-то степени это даже хорошо. Если бы он не догадался о вашей принадлежности к органам, то непременно нашел бы способ как-нибудь аккуратно, без шума и пыли, вас убрать. Но он все понял – понял, в частности, что, если вы исчезнете, вас будут искать, и не где-нибудь, а в его кабинете. Поэтому он просто удалил вас с поля за грубую игру, и сделал это, надо отдать ему должное, мастерски. Притом что доктор Сафронов скорее всего никак не замешан в его делах, благодаря вашей откровенности уважаемый Марат Хаджибекович получил почти целые сутки форы. Представляете, куда он мог уехать за сутки? Практически в любую точку планеты, за исключением наиболее труднодоступных. Вы его, несомненно, очень напугали, и бежал он быстро, второпях... Поэтому можно только догадываться, что он сделал с картиной. Через таможню ему ее не протащить, там все перекрыто. Хорошо, если он ее спрятал. То, что спрятано, да еще второпях, можно найти... можно хотя бы надеяться найти! Но... Страх – он ведь сильнее жадности. Доктор Мансуров – человек неглупый и понимает, конечно же, что, если он избавится от картины, уничтожит эту единственную улику против себя, мы уже ничего не сможем ему предъявить, кроме голословных обвинений. Так что на его месте, Ирина Константиновна, я бы просто бросил эту злосчастную картину в камин, и дело с концом.

– Боже мой, – упавшим голосом произнесла Ирина. – Вы действительно так думаете?

– Не совсем, – лаконично ответил Глеб.

Ирина подождала продолжения, но его не последовало.

– С вами очень трудно разговаривать, – заметила она.

– А это потому, что вы сидите сзади, – невозмутимо парировал Сиверов. – Попробуйте пересесть – вдруг полегчает?

– Еще чего, – отрезала Ирина. – Сойдет и так. Мне все-таки хотелось бы узнать...

– Что я обо всем этом думаю на самом деле? Это сложный вопрос. В общем-то, описанный мною способ заметания следов больше приличествует какому-нибудь Беку, чем доктору Мансурову – хирургу, человеку с железными нервами и ясной головой. Побежал – значит, виноват, а похищение и, не дай бог, уничтожение картины да Винчи – это такая вина, за которую все полиции и разведки мира будут искать его до самого Страшного суда. Да и ценность картины такова, что в данном случае жадность может пересилить инстинкт самосохранения. И вообще, чем больше я об этом думаю, тем сильнее мне кажется, что Мансуров тут ни при чем. Вообще ни при чем, понимаете? Слишком уж явно все в этом деле указывает на него, да и его реакция на вашу выходку в клинике была реакцией невиновного человека. Дескать, ах, вы сумасшедшая? Ну, так добро пожаловать в соответствующее заведение... Что у нас против него есть? Дача, на которой обитала группа Кота, да новейший синтетический наркотик, используемый в дорогих хирургических клиниках... Но наркотик мог раздобыть кто угодно – хоть депутат Государственной думы, хоть торговец вьетнамскими джинсами, хоть токарь-карусельщик с завода имени Кирова.

– Вряд ли токарь-карусельщик додумался бы до ограбления Эрмитажа, – сказала Ирина.

– Вряд ли, – согласился Глеб. – Хотя вы напрасно придерживаетесь такого низкого мнения об умственных способностях токарей-карусельщиков, особенно питерских... Вы заметили, что здесь, в Питере, люди даже разговаривают не так, как в Москве? Говоришь с дворником, а ощущение такое, словно у него за плечами три университета...

– У дворника их может быть и четыре, – заметила Ирина.

Сиверов фыркнул.

– Да, действительно, пример неудачный... Но вы поняли, что я имел в виду, правда?

– Я здесь родилась и выросла, – напомнила Ирина. – Меня это не удивляет – привыкла. И вообще, культурные традиции – это все-таки не пустой звук.

– Да, – сворачивая на Невский, согласился Глеб, – культурные традиции здесь особенные. И отношение к сокровищам мировой культуры – тоже. Их тут крадут.

– Откуда вы знаете, что \"Мадонну Литта\" взял петербуржец? – встала на защиту родного города Ирина.

– Ниоткуда, – не стал спорить Сиверов. – Вот и получается, что взять ее мог кто угодно, хоть уроженец Замбии. Мне интересно другое. Если на Мансурова просто перевели стрелки, кто мог это сделать? Для этого нужно было как минимум знать, кто он такой, чем занимается, а главное – что во время подготовки ограбления и самого налета на музей его наверняка не будет в городе. По-моему, это неплохая зацепка.

– Тоже мне, зацепка, – сказала Ирина пренебрежительно. – Он ведь не на необитаемом острове живет! Мало ли кто мог быть в курсе его дел!

– Тоже правильно, – вздохнул Глеб. Он свернул во двор и остановил машину. – Ну вот, приехали. Вы дома, и все неприятности можно забыть как страшный сон.

– Кроме главной, – сказала Ирина.

– Да, разумеется. Хотя я советовал бы вам постараться на время забыть и о ней. Чем собираетесь заняться?

– Искать картину, – твердо ответила Ирина, почти уверенная, что Глеб сейчас официально откажется от ее услуг.

\"Черта с два, – подумала она сердито. – Я вам не собачка, чтобы то приманивать меня, то прогонять. Если что, буду искать сама. Посмотрим, как вы без меня справитесь, господа сыщики...\"

Но Сиверов сказал совсем не то, что она ожидала услышать.

– Искать картину – это вообще, – сказал он. – А в частности? Сегодня, например?

Ирина пожала плечами.

– Первым делом приму ванну, – призналась она неожиданно для себя. – Я чувствую себя ужасно грязной...

– Как?! – изумился Сиверов. – Неужели вас не подвергли санитарной обработке в сумасшедшем доме?! На вашем месте я бы на них пожаловался. Что это такое, в самом деле?!

– Опять вы за свое, – уныло произнесла Ирина.

– Простите, – нормальным человеческим тоном извинился Сиверов, – просто не смог удержаться. Ну хорошо, примете ванну, а дальше?

– А почему, собственно, это вас так интересует? – спросила Ирина.

Глеб Петрович, казалось, смутился. Он поскреб указательным пальцем переносицу под дужкой темных очков, озадаченно почесал макушку.

– Да, действительно, – произнес он с оттенком удивления, – какое мне дело? Извините. Это просто... Ну, словом, мне очень приятно с вами общаться – и вообще, и... Вы знаете об этом деле столько же, сколько и я, так что с вами можно говорить откровенно, ничего не выдумывая и не скрывая, как с коллегой. И при этом, что особенно ценно, моим коллегой вы не являетесь. Я ведь, если хотите знать, даже с женой не могу говорить так, как с вами, права не имею... Это ничего, что я так разоткровенничался?

– Ничего, – сказала Ирина, стараясь не показать, что упоминание о жене ее укололо. – Вытерпеть ваши шутки намного труднее.

– Вы никогда не задумывались, – спросил Сиверов, – почему слово \"месть\" женского рода? Мне кажется, тут кроется какой-то глубокий смысл...