Бек, очень довольный, с головы до ног обсыпанный тающим снегом, швырнул под ноги мокрый топор и плюхнулся рядом с Глебом на сиденье. Его дурное настроение как рукой сняло.

– Поехали, шеф! – заорал он, как подвыпивший пассажир такси.

Гаркуша тронул машину. Глеб подавил вздох и стал смотреть в забрызганное грязью окно, за которым проплывал неохотно выходящий из зимней спячки сосновый лес. У него было такое чувство, будто он сам спит и видит скверный сон о том, что собирается ограбить Государственный Эрмитаж в веселой компании клинических дебилов.

* * *

Возня в зале, где разместилась привезенная из Испании выставка золотых украшений и драгоценных камней, стихла уже за полночь, а технический персонал – говоря по-русски, уборщицы – разошелся еще позже, поскольку должен был прибрать за теми, кто целый день мусорил, распаковывая и размещая многочисленные экспонаты. Наконец последняя стружка была сметена с драгоценного царского паркета и последняя уборщица, бормоча себе под нос и шаркая растоптанными туфлями, удалилась по длинному коридору в сторону служебных помещений. Когда ее шарканье и бормотанье стихло в анфиладе роскошных, увешанных картинами залов, Ваулин, стоя в дверях, в последний раз окинул взглядом ряды таинственно отсвечивающих в полумраке застекленных витрин и посторонился, давая смотрительнице возможность запереть и опечатать помещение. Представитель испанской стороны, носатый чернявый мужичонка в мятом пиджаке, с виду – вылитый мусульманин, ваххабит девяносто шестой пробы, разве что гладко выбритый, придирчиво осмотрел печать и что-то такое горячо пролопотал по-своему. Видно было, что ему до смерти охота подергать дверь, но он, бедняга, сдерживается, понимая, что это бессмысленно. Смотрительница что-то ответила ему по-испански, и он немного успокоился. Вид у нее был усталый и измученный, испанцы ее сегодня здорово укатали, но Ваулина это не касалось: у каждого своя работа, своя ответственность и свои трудности. Конечно, чаи в кабинетике распивать да трепаться об искусстве куда как легче! В общем, это как у дедушки Крылова: \"Ты все пела? Это дело! Так пойди же попляши!\"

Доложив по рации начальнику смены и получив подтверждение, что доклад принят, он отправился в обход, который, если бы не это дурацкое золото каких-то дурацких инков, завершился бы уже часа полтора назад. На груди у него трещала и похрипывала рация, ремень привычно оттягивала тяжесть кобуры. В слабом свете дежурных ламп поблескивал полированный мрамор колонн, тускло отсвечивала позолота, редкие огни, как в стоячей воде, отражались в натертом до блеска паркете, который завтра, прямо с утра, опять затопчут толпы плохо одетых провинциалов. Картины на стенах в таком освещении выглядели просто прямоугольниками тьмы, заключенными в тяжелые золоченые рамы, и из этой тьмы лишь кое-где выступали бледные пятна лиц. Мраморные мужики и бабы загадочно улыбались Ваулину с высоты своего нечеловеческого роста или равнодушно смотрели мимо слепыми каменными бельмами глаз.

К картинам, статуям и прочей подобной ерунде Ваулин был равнодушен с самого детства. Эрмитаж для него был всего-навсего местом работы, объектом, который надлежало охранять, и все, что он мог, не кривя душой, сказать по поводу окружавших его бесценных сокровищ мировой культуры, сводилось к одной-единственной фразе: \"А недурно жили цари!\"

Цари действительно жили ого-го, хотя поначалу, только-только устроившись на эту работу, Ваулин, хоть убей, не мог понять, как тут можно было жить. Нет, насчет империи, величия и подобающей роскоши он вроде бы все понимал, а вот как могли живые люди считать этот колоссальный мраморный сарай своим домом. На кой ляд одной семье, пусть даже и большой, такое количество комнат? Их ведь за день пешком не обойдешь, в сортир на автомобиле ездить надо!

Но недоумевал он только поначалу, а после обтерся, привык и окончательно потерял к охраняемому объекту всякий интерес, помимо профессионального. Служба ему досталась непыльная, да и знакомые девки, узнав, что он охраняет не склад какой-нибудь и не здание районной администрации, а Государственный Эрмитаж, сразу делались гораздо сговорчивее. И ведь вот что странно: из десяти этих телок едва ли половина побывала в Эрмитаже хотя бы один раз, и Ваулин помнил только один случай, когда знакомая попросила бесплатно провести ее в музей через служебный вход. Да и то Ваулину тогда показалось, что интересовала ее вовсе не экспозиция, а всего лишь возможность проникнуть куда-то, минуя длиннющую очередь, а главное – даром, на халяву. С точки зрения Ваулина, это было нормально и вполне естественно, он только не мог взять в толк, почему люди считают своим долгом охать, ахать и громко восхищаться тем, что им на самом деле даром не нужно. Свой высокий культурный уровень демонстрируют, что ли? Так Ваулину на него начхать, его в бабах не культурный уровень интересует, а совсем другие вещи...

Ноги сами несли его привычным маршрутом, и мысли тоже текли по привычному, давно проторенному руслу, никуда не сворачивая, и, как всегда, начав думать о бабах, он очень скоро обнаружил, что думает уже не столько о них, сколько об автомобилях, точнее, об автомобиле, которого у него пока нет и который ему очень не помешал бы. Тех же баб катать, к примеру, или еще для каких-нибудь целей...

Увы, автомобиль, даже плохонький, стоил денег, а их у Ваулина не было. Зато прямо тут, под боком, под его, понимаете ли, охраной было до черта вещиц, которые стоили очень приличных бабок. А в запасниках-то!.. Это была давняя мечта Ваулина – попасть в запасник и хотя бы на десять минуточек остаться там одному. А лучше на полчасика...

А с другой стороны, ну, попал он, допустим, в запасник, стырил там что-нибудь по-тихому и даже, предположим, без проблем вынес из музея. Ну и что дальше? Во-первых, где гарантия, что взял ты настоящую вещь, а не копию? Во-вторых, даже если вещь настоящая, как узнать, сколько она стоит на самом деле? А продать кому? В комиссионку? В скупку? Барыгам?

Нет, вопросов тут было слишком много, и они вставали перед Ваулиным всякий раз, как он принимался думать на эту тему. А думал он на эту тему всякий раз, как заступал на дежурство. Ваулин полагал, что это вполне естественно: охраняя, скажем, мясокомбинат, грешно не иметь в холодильнике мяса и колбасы; редкий сторож на стройке не приторговывает кирпичом, цементом и досками... ну, и так далее. На то и охрана, чтоб воровали только свои и с оглядкой, а посторонние – ни-ни.

Вообще-то, было у Ваулина предчувствие, что рано или поздно он отважится, рискнет и малость поправит свое финансовое положение. Надо только присмотреться, примериться хорошенько, найти надежного заказчика... А там, глядишь, и постоянный канал сбыта удастся наладить. В запасниках, поди, бездна всякой мелочевки, которая и денег стоит, и в карман помещается без проблем. Кому она там нужна, кто ее видит? Лежит себе, пылится, пропадает без всякой пользы, и никому до этого дела нет – есть не просит, вот и ладно. Государство – оно как собака на сене: само не жрет и другим не дает. Справедливо это?

Ваулин шел, размышляя о вещах, которые, он был уверен, не давали покоя далеко не ему одному. Взгляд автоматически фиксировал то, что должен был: красные огоньки датчиков, которые включались при его появлении, блеск линз упрятанных в самых неожиданных местах видеокамер, закрытые двери служебных помещений, надежно запертые окна...

Он вошел в Малахитовый зал и остановился, даже не сразу сообразив, что именно привлекло его внимание. В привычной, знакомой до последнего резного завитка на мебели картине что-то изменилось... Ага!

У Ваулина отвисла челюсть. В большом, массивном старинном кресле кто-то сидел – какой-то темноволосый, среднего роста, худощавый мужик, одетый во все черное и, несмотря на полумрак, в темных солнцезащитных очках. У Ваулина промелькнула несуразная мысль, что это просто чучело, манекен, восковая фигура, посаженная тут для пущей достоверности, однако тряпки на \"манекене\" были вполне современные, не имеющие ничего общего с эпохой царизма, да и вообще...

Вообще, манекены, как правило, не шевелятся, а этот при появлении Ваулина переменил позу: забросил ногу на ногу, подпер подбородок кулаком и уставился на охранника своими темными очками. Смущенным или напуганным он не выглядел – по крайней мере, на первый взгляд.

Ваулин решил, что имеет дело либо с психом, вбившим себе в голову, что ему просто необходимо переночевать в Эрмитаже, либо с отбившимся от своих испанцем. Псих вряд ли стал бы маячить на виду, дожидаясь, пока его обнаружат и выставят вон. Скорее всего это был именно испанец, который, закончив работу, решил немного поглазеть по сторонам и ненароком заблудился. Ваулин счел его поведение вполне разумным: не зная, как устроена и работает здешняя система безопасности, умнее всего было не слоняться по пустому музею, наживая себе неприятности, а тихонько сесть и сидеть по возможности тихо, не шевелясь, дожидаясь либо появления охраны, либо наступления утра.

\"Бараны\", – подумал Ваулин о тех, кто дежурил на посту наблюдения перед подключенными к следящим камерам мониторами. Опять, наверное, кофе хлещут и треплются о ерунде, а у них под носом, между прочим, на самом видном месте уже битый час сидит этот нерусский хрен...

– Алло! – обратился к нему Ваулин. – Ты чего тут? Ты... это... как это по-вашему... Абла эспаньол?

– Си, сеньор, – заметно обрадовавшись, ответил мужик. Точно, он был испанец.

– Ну, так, это... – Ваулин слегка растерялся, но тут же сообразил, что надо делать. – Погоди, я сейчас начальника смены вызову...

– Да ты, как я погляжу, сам-то ни черта не \"абла\" по этому самому \"эспаньол\", – на чистом русском языке сказал \"испанец\" и вдруг прицелился в Ваулина из большого, непривычного вида, черного пистолета. – Оставь рацию в покое, дурак, и быстренько снимай штаны.

– А? – не понял Ваулин.

– Ты что, по-русски тоже не сечешь? – удивился \"испанец\". – Где ж вас находят, таких бестолковых? Раздевайся, говорю, а то продырявлю!

Ваулин гулко сглотнул, перевел дух и затравленно огляделся по сторонам. Это его немного успокоило, потому что творившееся в данный момент безобразие должно было вот-вот закончиться. Датчик в углу над дверью бешено моргал красным глазом, сигнализируя на центральный пульт, что в Малахитовом зале находятся какие-то люди, а следящая камера под потолком смотрела прямо на них, и на мониторе в комнате видеонаблюдения Ваулин и держащий его на мушке \"испанец\" были видны как на ладони. Даже если ребята не смотрят на монитор, хоть один из них непременно заметит краешком глаза движение там, где ничто не должно шевелиться. А как только заметит, тут, считай, и сказочке конец. Так что задача Ваулина в данный момент заключалась в том, чтобы потянуть время, подольше продержать \"испанца\" перед камерой и, главное, не дать ему всадить в себя пулю раньше, чем подоспеет подмога.

К счастью, охраннику не надо было придумывать, как это сделать, – \"испанец\" придумал все за него, приказав раздеваться. Зачем ему это понадобилось, Ваулин не знал, а спросить боялся – еще, чего доброго, пальнет. Выстрел, конечно, услышат, и вообще, этому придурку в любом случае отсюда без наручников не выбраться, но Ваулин предпочел бы, чтобы придурок все-таки не стрелял, а если и стрелял...

\"Испанец\" поднялся из кресла и неторопливо приблизился к охраннику. Тот расстегнул ремень с кобурой и стал ковыряться в пуговицах куртки, гадая, кто перед ним: дурак или сумасшедший? Потому что нормальный человек не стал бы так себя вести. Камер и датчиков этот тип то ли вовсе не замечал, то ли просто не обращал на них внимания, как будто они висели тут не для дела, а для красоты. \"Давай, давай, – думал Ваулин, стаскивая куртку и принимаясь за штаны, – давай, умник, посмотрим, что у тебя получится!\"

Чувствуя за своей спиной всю мощь современной электроники и поддержку вооруженных до зубов коллег, Ваулин разделся до нижнего белья и выпрямился, зябко поджимая пальцы ног, стынущих на ощутимо прохладном даже сквозь носки, гладком, как олимпийский каток, полу. Помощь что-то не торопилась, и Ваулин понемногу начал подозревать, что за всей этой историей кроется самый обыкновенный розыгрыш. Он представил, как ребята сидят перед монитором, покатываясь со смеху, и отпускают в его адрес соленые шуточки, а он стоит тут, посреди Малахитового зала, без штанов, как этот™

– Спиной повернись, – скомандовал \"испанец\".

– Слышишь, мужик, ты кто такой? – возмутился Ваулин. – Имей в виду, тебе это даром не пройдет! Рожу я тебе начищу в любом случае, так и знай!

Вместо ответа \"испанец\" поднял на вытянутой руке свой непонятный пистолет, так что черное дуло уставилось Ваулину прямо в лоб. Он ничего не говорил, и глаз его было не разглядеть за темными очками, но Ваулин как-то вдруг понял, что никакими шутками тут и не пахнет.

– Тебя все равно возьмут, – сказал он, глядя в дуло. – Камеры... Тебя же прямо сейчас по телевизору показывают! Так что ты, того... не отягчай.

– Хорошо, не буду, – сказал \"испанец\", шаря свободной рукой у себя под курткой. Краем глаза Ваулин разглядел между распахнувшимися полами его пояс – странный какой-то пояс, более всего похожий на пулеметную ленту, как у тех матросиков, что когда-то брали штурмом вот этот самый дворец, только вместо патронов из гнезд торчали какие-то пестрые штуковины, вроде тех стрелок, которыми играют в \"дартс\". – Не буду, если ты как хороший мальчик повернешься спиной. Считаю до одного, потом стреляю.

Ваулин повернулся спиной, обмирая в предчувствии выстрела или, как минимум, страшного удара рукояткой пистолета по затылку. Вместо этого он вдруг ощутил короткий, довольно болезненный укол в левую ягодицу. \"Точно, шутка!\" – сообразил он и начал разворачиваться к шутнику с твердым намерением как следует навесить ему по сопатке. Тут ноги у него вдруг сделались ватными, в голове помутилось, и Ваулин, издав невнятный, но явно удивленный звук, повалился на холодный, скользкий пол.

Глава 10

В питерском управлении об операции знали всего двое – сам начальник управления и его первый заместитель. Из тех сотрудников, которых Федор Филиппович взял с собой, отправляясь из Москвы в Петербург, об истинной цели поездки не знал никто. Генерал Потапчук рассчитывал, что таким образом секретность обеспечена настолько, насколько ее вообще можно обеспечить в ходе активной оперативно-розыскной работы.

Строго говоря, поездка эта была излишней, поскольку каким-либо способом влиять на ход событий Федор Филиппович не имел права. Однако просто сидеть в своем кабинете на Лубянке и ждать вестей от Глеба он тоже не мог и потому принял решение переместиться ближе к центру событий. В конце концов, страховка была необходима: учитывая размер добычи, на которую рассчитывали преступники, организаторы ограбления – как, впрочем, и любой из его участников – могли пойти на крайние меры, чтобы загрести под себя все целиком, ни с кем не делясь.

Это, между прочим, был странный парадокс, над которым генерал Потапчук ломал голову едва ли не всю свою сознательную жизнь: чем крупнее намечалось дело, тем большей, как правило, оказывалась вероятность, что в конце его, когда настанет пора делить хабар, кто-то один попытается кинуть своих подельников. И ведь, казалось бы, чем больше денег, тем легче ими поделиться... Ан нет! Парочка бомжей, отняв у прохожего в темном переулке тощий бумажник, совместно пропьет его содержимое без каких-то особых проблем. Зато двое олигархов, пытаясь поделить между собой акции металлургического комбината, украденного у третьего, такого же, как они, олигарха, непременно перегрызут друг другу глотки, и хорошо, если при этом не зальют кровью полстраны...

Короче говоря, Федор Филиппович почти наверняка знал, что миром предстоящее ограбление не кончится, и волновался за Глеба. Конечно, Слепой – это не какой-нибудь Кот или тем более Бек. Ему случалось выходить невредимым из куда более серьезных ситуаций, однако и он сделан не из железа. Одна меткая пуля, один удар ножом, и человека – любого, даже самого распрекрасного, – нет. Любой мерзавец с единственной извилиной под черепной коробкой способен вычеркнуть из жизни кого угодно – талантливого ученого, гениального музыканта или прекрасно подготовленного агента ФСБ...

Конспиративная квартира, любезно предоставленная в распоряжение Федора Филипповича местными коллегами, выглядела запущенной и нежилой. На полу, который пронзительно скрипел и опасно подавался под ногами, ровным слоем лежала пыль, валялся мелкий мусор и пожелтевшие окурки. Обшарпанная шаткая мебель, голые пыльные лампочки, половина которых не желала включаться, непрерывное журчание воды в черно-рыжем, сто лет не мытом, треснувшем унитазе, деловитое копошение тараканьих полчищ, доедающих остатки клея за отставшими обоями, застарелая, невыветриваемая табачная вонь – все это генерал Потапчук видел, слышал и обонял много раз в десятках таких же квартир, находящихся на балансе его ведомства. Только раньше все это его почему-то не раздражало; раньше обстановка не имела для него значения, а важно было только дело, ради которого можно было стерпеть любые неудобства. Теперь же генерал из последних сил боролся с желанием вызвать сюда кого-нибудь, устроить громкий разнос, вручить веник и половую тряпку и заставить навести наконец порядок в этой затхлой берлоге, не знавшей уборки, казалось, с момента окончания строительства.

Ставя на древнюю газовую плиту закопченный, будто только что с туристского костра, жестяной чайник и с опаской включая конфорку, генерал думал о том, что раздражает его на самом-то деле вовсе не обстановка, а как раз то, ради чего он сюда приехал. Из-за тех цацек, копии которых в данный момент раскладывали по витринам в одном из залов Эрмитажа, уже было пролито неимоверное количество крови. И это при том, что ни одна золотая побрякушка, пусть даже самая распрекрасная, не стоит самой никчемной человеческой жизни. Золото инков... Да пропади оно пропадом, это золото, лишь бы с Глебом ничего не случилось!

Федор Филиппович поморщился, поймав себя на этой мысли. Это была точка зрения обывателя с высшим гуманитарным образованием. Любое государство – это аппарат насилия, и конечная, основная, а может быть, и единственная цель любой власти – удержать эту самую власть. И то сказать, править лошадьми как-никак легче, чем тянуть груженую телегу... Из этого следует, что государство – бяка, а спецслужбы и вовсе такая дрянь, что о них в приличном обществе даже упоминать неловко. Государство, видите ли, подгребло под себя все жизненные блага и защищает их, не стесняясь в средствах и не щадя никого.

\"Ну хорошо, – решив еще разок поковыряться палочкой в этом старом дерьме, подумал Федор Филиппович, – пускай мы – псы. Пускай так и получается, что из-за каких-то золотых побрякушек я, генерал ФСБ Потапчук, заставляю рисковать жизнью Глеба, который для меня значит намного больше, чем просто подчиненный... Ну а как прикажете поступать? Да, это пресловутое золото инков на самом деле не стоит того, чтоб за него умирали хорошие люди. А что делать, если кругом полно охотников убивать, и даже не за золото, а просто за бутылку водки или неосторожное слово? Умыть руки и вместе с другими гуманистами скорбеть о судьбах мира? Интересно, что бы из этого вышло? Если бы государство и в первую очередь люди в погонах умыли руки?

\"Да ничего, – подумал он уже далеко не в первый раз. – Пара недель кровавого беспредела, а потом те из нынешних чистоплюев, кому повезет выжить и уцелеть, сами, безо всякого понуждения, организуют какие-нибудь отряды самообороны и наделят их полномочиями стрелять без предупреждения во всякого, кто появится в общественном месте небритый и без чистого носового платка... Короче говоря, если есть хищники, должны быть и те, кто с ними борется. Это война, а на войне неизбежны потери\".

Федор Филиппович знал это всегда, но в последнее время ему вдруг стало труднее мириться с неизбежными потерями, а главное – появились какие-то сомнения в их необходимости...

Чайник на плите заклокотал и выпустил из короткого, будто обрубленного, носика красивый султан пара. Газ здесь горел огромными неровными языками, только раз взглянув на которые Федор Филиппович мигом сообразил, отчего чайник выглядит таким закопченным. \"Вот взорвется когда-нибудь эта хреновина, – подумал он, с облегчением выключая конфорку и перекрывая газ, – поищете вы тогда террористов, которые в вашу конспиративную квартиру бомбу подбросили...\"

Он щедрой рукой сыпанул в большую фаянсовую кружку заварки из найденного тут же, на кухне, пакета и залил ее кипятком. Ручка у чайника была железная, без какой-либо накладки, тряпка в пределах видимости отсутствовала, и, чтобы не обжечься, генералу пришлось прихватить горячую ручку полой собственного пиджака. Занятый своими мыслями, он проделал это ловко и сноровисто, как будто в последний раз снимал с костра солдатский котелок с булькающим варевом не двадцать лет назад, а только сегодня утром.

Чай, судя по начавшему распространяться от кружки отчетливому аромату березового веника, был грузинский. Сахара Федор Филиппович не нашел, нашел лишь мутную, захватанную грязными руками поллитровую банку, в которой тот когда-то хранился. На дне вместе с пожелтевшими, намертво присохшими крупинками сахара обнаружился мумифицированный трупик рыжего таракана; Федор Филиппович брезгливо сунул банку на подоконник и задернул занавеской, о которую, похоже, неоднократно вытирали жирные пальцы.

Вода в кружке потемнела, сделавшись похожей на отвар дубовой коры. На поверхности болтался мелкий растительный мусор, напоминавший обломки миниатюрного кораблекрушения. Федор Филиппович поискал глазами ложку, не нашел и тут же о ней забыл. Мобильный телефон лежал на кухонном столе, и генералу было трудно заставить себя на него не смотреть. До Дворцовой площади отсюда было пять-семь минут езды на машине, и водитель Федора Филипповича клялся и божился, что сумеет доехать за три. Водитель вместе с машиной ждал во дворе, на стоянке; еще две машины наружного наблюдения стояли в непосредственной близости от Эрмитажа, но Потапчук чувствовал, что всего этого может оказаться мало. Да и какую помощь Глебу смогут оказать наружники, когда он будет внутри, а они – там, где им полагается быть, то есть, как следует из их названия, снаружи? И как объяснить им, никогда не видевшим Слепого в лицо и не подозревающим о его существовании, кого в случае чего следует спасать, а кого – вязать?

Да и не для того они дежурили возле Эрмитажа. Строго говоря, Федор Филиппович держал их там на случай, если с Глебом все-таки случится самое худшее, – чтобы попытались незаметно проследить, куда Кот потащит награбленное, а если не получится, взяли бы его, подлеца, с поличным, чтоб не отвертелся...

Такой исход означал бы, помимо потери Слепого, полный провал операции, но Федор Филиппович был обязан предусмотреть и его.

Генерал взял со стола горячую кружку и принялся расхаживать по кухне, скрипя рассохшимися половицами, прихлебывая горький, отдающий веником чай и рассеянно сплевывая под ноги попадавшиеся в нем дрова. В щели между неплотно задернутыми оконными занавесками было черным-черно; телефон молчал – Федор Филиппович сам приказал своим людям звонить только в самом крайнем случае. Ну, или когда все кончится более или менее благополучно...

Федор Филиппович невесело усмехнулся, представив, что сказала бы, например, та же Ирина Андронова, узнав, что благополучным исходом операции ее знакомый генерал называет успешное ограбление Государственного Эрмитажа. Что она подумала бы – дело другое. Ирина Константиновна достаточно умна, чтобы понять необходимость, а следовательно, оправданность его рискованных действий. Но, все понимая, она все равно вряд ли удержалась бы от какого-нибудь колкого, язвительного замечания. Ну, на то она и женщина, да еще к тому же искусствовед...

Усилием воли отогнав посторонние мысли, генерал сосредоточился, пытаясь понять, что не дает ему покоя. Во время их последней встречи Глеб говорил о странном, с бору по сосенке, подборе членов преступной группы. Это действительно было странно, а с другой стороны, людям свойственно ошибаться. Идеальные нераскрываемые преступления, конечно, случаются, иначе откуда бы в России буквально за десять лет появилась такая пропасть безумно богатых людей? Но преступления олигархов лежат в иной области: то, чем занимаются крупные промышленники и финансисты, часто называют грабежом, но Уголовный кодекс все-таки трактует их деяния иначе. А грабитель, взломщик, вор – птица помельче, и почему бы, черт подери, ему не быть ну хоть немножко глупее двоих опытных, имеющих высшее образование офицеров ФСБ – Федора Потапчука и Глеба Сиверова?!

\"Да, – сказал себе Федор Филиппович, – в этом-то и фокус. Мы с Глебом просто привыкли иметь дело с серьезными людьми, у которых ума не меньше, а сплошь и рядом больше, чем у нас двоих, вместе взятых. И, столкнувшись с шайкой обыкновенных жуликов, малость растерялись: они что, дескать, нарочно дурака валяют или впрямь такими родились?\"

Рассуждение было вполне логичное и весьма утешительное, но Федора Филипповича оно почему-то не успокоило. Это ограбление готовил, конечно же, не Кот, за ним стояла гораздо более, крупная фигура. Человек, знающий настоящую цену золоту инков и, главное, способный ее заплатить. Человек, у которого хватило дерзости замахнуться не на деревенскую церковь или краеведческий музей захудалого райцентра, а на Государственный Эрмитаж. Человек, по приказу которого эти олухи, раньше грешившие в основном по мелочам, без раздумий пошли на убийство – не на последнее, надо полагать, а может, уже и не на первое.

И этот человек – дурак, неспособный понять, с кем он связался?! Нет, что-то тут не так...

Федор Филиппович вспомнил Недосекина, вместо которого в бригаду Кота был внедрен Глеб. Инвалид второй группы, контуженный, психически неуравновешенный человек, бедолага, так и не сумевший найти приличную работу на гражданке, криминального опыта – ноль... И его без раздумий взяли на такое дело, как ограбление Эрмитажа. Да и внедрение Глеба прошло как по маслу, никто его особенно не проверял как будто...

Вот именно. Как будто тому, кто формировал группу, было наплевать на конечный результат.

\"Чур меня, чур, – подумал Федор Филиппович, с трудом преодолев желание перекреститься. – Это что же получается? Винегрет какой-то... С одной стороны – крупное дело, тщательно, очень неглупо спланированное. А с другой – случайные, непроверенные люди, про которых известно только то, что каждый из них умеет делать работу, для которой его наняли. Клава – компьютерщик, электронщик, Бек – медвежатник, Глеб – стрелок, Гаркуша – водитель... Кот – известный мошенник и аферист, ему отведена роль организатора и координатора, хотя первую скрипку играет явно не он. И Короткий – цирковой акробат, домушник, специализирующийся на проникновении в квартиры верхних этажей через открытые форточки. Нет, в самом деле, на кой ляд им в Эрмитаже форточник? Или его привлекли лишь на время, для устранения инженера Градова? Как будто его нельзя было убрать как-то иначе...\"

Тревога Федора Филипповича усилилась. Появилось знакомое ощущение близости разгадки. Ощущение это было сродни тому, что испытывает человек, который никак не может ухватить вертящееся на кончике языка слово. И как поступить в данном случае, Потапчук знал: отвлечься, перестать думать на эту тему, и решение, как и забытое слово, всплывет само. Все части головоломки, будто по волшебству, станут на свои места, и наступит окончательное понимание: что происходит, почему, какая ошибка вкралась в расчеты и к чему она, эта ошибка, приведет в итоге...

Но ни отвлечься, ни обдумать что бы то ни было Федор Филиппович не успел. Телефон на столе загудел, зажужжал, как рассерженный шмель, дисплей ярко осветился, и генерал схватил аппарат так стремительно, словно тот и впрямь был кусачим насекомым, которое следовало немедля задавить.

Звонил старший группы наружного наблюдения. Доклад был коротким, и, выслушав его, генерал Потапчук почувствовал, что начинает терять связь с реальностью: он ожидал чего угодно, только не этого.

– Погоди, – сказал он, – а ты, часом, не ошибся? Ты уверен?

– Ну, товарищ генерал! – сказали на том конце линии. – Я же не слепой!

– Да, – упавшим голосом согласился Федор Филиппович, – ты не Слепой... Так, говоришь, всех?

– До единого, – уверенно подтвердил оперативник.

– Выясни, куда их увезли, – устало произнес генерал, – и сразу доложи мне.

Он дал отбой, осторожно, без стука положил умолкший телефон на край стола и принялся рассеянно ощупывать карманы, силясь отыскать сигареты, которых там не было.

* * *

– Ничего страшного, – сказал врач \"скорой помощи\", осмотрев последнего из лежащих на полу караульного помещения людей в милицейской форме, с которых уже сняли наручники. – Они просто спят.

– Чего они делают? – удивился здоровенный омоновец в бронежилете и трикотажной маске, башней возвышавшийся у врача за спиной.

На плечах у него виднелись погоны с майорскими звездами, и, судя по всему, он был тут за главного.

– Спят, – повторил врач. – Выспятся и будут в порядке, разве что голова заболит. Ну, вроде как с похмелья... Видите?

Он показал майору стальной дротик с ярким синтетическим оперением.

– Это фактически шприц со снотворным. Каждый из них получил лошадиную дозу, так что в данный момент пытаться привести их в чувство – дохлый номер.

– Охрана, – презрительно проворчал майор. – Укол им сделали...

– Стреляли в них, Сергеевич, – заявил еще один омоновец, в эту минуту появившийся в дверях. – Из пневматического ружья. Так сейчас бродячих собак отстреливают. А стрелка мы в Малахитовом зале нашли. Дрыхнет в обнимку с этим самым ружьем. Видать, случайно сам на свой же дротик накололся...

– Бред какой-то, – проворчал майор.

– Доктор, – игнорируя это замечание, обратился к врачу омоновец, – там еще один охранник...

– Тоже спит?

– Да нет же, в кровище весь, но вроде живой...

Врач поспешно выпрямился и подхватил с пола свой чемоданчик.

– Прикажите своим людям донести раненого до машины, – обратился он к майору.

– У тебя водитель есть? – угрюмо и недоброжелательно отозвался тот. – Вот и несите, а у нас своих дел выше крыши...

Врач окинул его громоздкую фигуру красноречивым взглядом, но промолчал и торопливо вышел из караулки.

Раненый охранник лежал, криво привалившись плечом к квадратной колонне у подножия главной лестницы. По всему музею был включен полный свет, и под лучами ярких ламп заливавшая его лицо кровь блестела, как красный лак. Он явно нуждался в срочной госпитализации и переливании крови.

Вокруг, топоча сапогами, суетились люди в черных масках. Врач склонился над раненым, всмотрелся, прищурившись, в окровавленное лицо и выпрямился, озираясь по сторонам.

Мимо него в сторону главного входа двое омоновцев, держа под мышки, волоком протащили человека в черной куртке, черных брюках и черной же водолазке. Человек был без сознания, с его бледного лица криво свисали, зацепившись одной дужкой за ухо, темные солнцезащитные очки. На глазах у врача очки упали, и шедший следом омоновец, который нес в опущенной руке громоздкое духовое ружье с оптическим прицелом, с хрустом наступил на них сапогом.

Еще один омоновец, в руках у которого врач заметил побитую ржавчиной ленту от старинного станкового пулемета с торчащими из нее разноцветными головками дротиков, будто нарочно прошелся по многострадальным очкам, окончательно их раздавив. На раненого никто из них даже не взглянул.

Повернув голову в другую сторону, врач заметил давешнего майора, который, стоя на промежуточной площадке лестницы, наблюдал за действиями своих подчиненных, время от времени что-то говоря в микрофон портативной рации. Поймав взгляд врача, майор отвернулся.

Врач смотрел в его обтянутый черным трикотажем бычий затылок, думая о том, что до конца смены осталось еще четыре часа, что санитара опять нет, бригада не укомплектована, медикаментов не хватает и что жизнь у врача \"скорой помощи\" прямо таки собачья. Жаловаться на плохую работу \"скорой\" горазды все, а вот помочь, даже когда тебе, быку в погонах, это ничего не стоит...

Пришел водитель с носилками, недовольно ворча, опустил их на пол и развернул.

– Грузим, что ли? – спросил он.

Вид у водителя был сонный и угрюмый. Попытка ограбления Эрмитажа оставила его равнодушным – он отработал на \"скорой\" больше десяти лет и насмотрелся за это время всякой всячины.

Врач посмотрел на майора, потом на раненого и снова на майора. Тот демонстративно стоял к нему спиной. Губы на небрежно выбритом лице доброго доктора Айболита едва заметно шевельнулись, как будто он хотел что-то сказать, но передумал.

– Грузим, – произнес он, обращаясь к санитару.

Вдвоем они осторожно подняли раненого и опустили на носилки. Потертый, вылинявший почти добела брезент пестрел бледными, не до конца отмытыми пятнами, по преимуществу бурыми. Подняв носилки, медики понесли их к выходу. Раненый по-прежнему оставался без сознания, но жизни его, насколько мог судить врач, пока ничто не угрожало.

Снаружи в режущем свете прожекторов и облаках белого пара клокотали работающими на холостом ходу двигателями автомобили, цокали по мостовой подкованные каблуки и звучали отрывистые слова команд. Свирепые омоновцы с одинаковыми черными пятнами вместо лиц прикладами забивали в автобус с зарешеченными окнами последнего из задержанных – крупного бритоголового мужика с тупым мясистым лицом, на котором застыло выражение полной растерянности. Смотрел он не на автобус, который на долгие годы должен был увезти его прочь от того, что у него и его коллег принято называть волей, и не на омоновцев, погонявших его прикладами коротких автоматов, а на черный пластиковый мешок, который как раз в эту минуту засовывали в гостеприимно распахнутые двери грузового микроавтобуса. На мостовой возле самой двери осталась лужа крови; шедший впереди водитель \"скорой\" ступил в нее ногой, и теперь его левый ботинок оставлял кровавые отпечатки – каждый следующий немного бледнее предыдущего. К тому времени, как они донесли носилки до своей машины, эти отпечатки исчезли совсем.

Они погрузили носилки в \"газель\"; врач, поколебавшись секунду, захлопнул дверь медицинского отсека и полез в кабину, на сиденье рядом с водителем.

– Поехали, – ответил он на удивленный взгляд последнего.

– А... этот? – все-таки спросил водитель, кивнув назад, где лежал раненый.

– Поехали! – повторил врач, и водитель, который многое повидал и давно уже ничему по-настоящему не удивлялся, пожав одним плечом, включил двигатель. В конце концов, если раненый там, в салоне, истечет кровью, это уже не его забота: по вызову ой приехал вовремя, а остальное – дело врача...

– Странные бывают на свете люди, – сказал он после продолжительной паузы, во время которой обдумывал ситуацию. – Вот, казалось бы, клиент наш – мент, правильно? И эти... \"маски-шоу\" – тоже, как ни крути, менты. Неужели нельзя было своего раненого до машины дотащить? Или если морды под маской не видать, так и совесть уже ни к чему?

Врач промолчал, дымя дешевой сигаретой. \"Скорая\", завывая сиреной и озаряя все вокруг тревожными синими сполохами, мчалась по Невскому. Машин на проспекте было заметно меньше, чем днем, но те, что были, дорогу \"скорой\" не уступали.

– Да не гони ты, – проворчал врач после очередного, особенно рискованного обгона. – И сирену выключи, ради бога, орет, как мартовская кошка, аж мурашки по коже.

– А этот-то как же? – снова удивился водитель. – Помрет ведь!

– Не помрет, – глядя в окно, негромко возразил врач. – А помрет, так туда ему и дорога.

Водитель на этот раз пожал обоими плечами и снизил скорость. Сирена смолкла на середине пронзительной, тянущей за душу ноты, голубые вспышки проблескового маячка погасли, и сейчас же \"скорую\" подрезал какой-то псих на спортивном \"лексусе\" – то ли пьяный в дым, то ли обкурившийся.

– Что делают, сволочи, – прокомментировал это событие водитель и, помолчав, осторожно добавил: – Что-то я тебя, Гаврилыч, нынче не пойму.

– Подрастешь – поймешь, – хмуро ответил доктор, который выглядел лет на двадцать моложе водителя.

Машина свернула с проспекта и затряслась по плохо освещенной боковой улице. Больница была уже недалеко, минутах в пяти езды. Врач приоткрыл окно, выбросил в темноту окурок и сейчас же закурил снова. Впереди на светофоре зажегся красный, и, поскольку сирена молчала, водитель осторожно, помня о скользкой дороге, притормозил. Тонкая ледяная корка захрустела, зашуршала под лысой резиной покрышек, и потрепанная \"газель\" нехотя остановилась, проехав на целый метр дальше светофора.

Позади раздался звук, который ни с чем нельзя было спутать. Водитель бросил внимательный, настороженный взгляд в зеркало заднего вида и сейчас же развернулся всем телом назад, заглянув в салон через открытое окошко в переборке.

Салон был пуст, на носилках валялась скомканная, испачканная красным простыня, в приоткрытую заднюю дверь ощутимо несло ночным холодком.

– Эй, Гаврилыч, а этот-то сбежал! – изумленно воскликнул он.

Врач даже не оглянулся. Он смотрел в боковое зеркало, где секунду назад быстро мелькнула и скрылась в проходном дворе темная согнутая фигура.

– Куда ж он рванул-то с разбитой башкой? – продолжал изумляться водитель.

– Цела его башка, не беспокойся, – буркнул врач.

– Ага. – Водитель, казалось, начал что-то понимать. – Так надо ж ментам сообщить!

– Еще чего. – Врач затянулся сигаретой и немного съехал вниз на сиденье, скрестив руки на груди. – Мне сегодня один умник сказал, что каждый должен заниматься своей работой. Вот пускай и занимается... Ну, чего стал? Поехали, зеленее не будет!

На светофоре и в самом деле уже некоторое время горел зеленый. Водитель, спохватившись, включил передачу и дал газ. За перекрестком он остановился, вышел из машины и закрыл заднюю дверь, чтобы та не хлопала во время движения.

Глава 11

Получив по рации \"добро\" от Клавы, Глеб открыл дверь служебного входа, чтобы впустить остальных. Стоявший впереди всех Бек инстинктивно шарахнулся назад, замахнувшись своим десятикилограммовым кейсом.

– Тише, болван, это же я! – зашипел на него Глеб.

– Твою мать, – выдохнул бывший не в ладах с милицией Бек и, насупившись, протиснулся мимо Глеба в дверь.

– Что это за маскарад, Черный? – спросил Кот очень недовольным тоном. Похоже было, что он тоже здорово струхнул, увидев в дверях охранника в полной амуниции.

– Береженого Бог бережет, – сообщил ему Глеб. – Откуда я знаю, насколько надежно сработал Клава? Мало ли что и где показывают эти чертовы камеры...

– Попрошу без инсинуаций, – послышался в наушнике голос Клавы. Похоже, программист получил немалое удовольствие, наблюдая за всеми передвижениями Глеба, – экран его ноутбука, единственный из всех подключенных к камерам мониторов, показывал истинную картинку происходящего. – Камеры показывают то, что надо – мир, тишину и спокойствие. Однако я советовал бы вам пошевеливать задницами. Система достаточно сложная, и я не уверен, что в ней нет скрытых сюрпризов.

– Ну вот, – проворчал Бек, – теперь он не уверен. Один не уверен, другой вообще ментом вырядился... Соскучился по родной форме? – спросил он у Глеба.

Судя по широкой улыбке, которой Бек сопроводил последний вопрос, это была шутка.

Не теряя времени, они двинулись по заранее намеченному маршруту. Их шаги гулко отдавались в пустых залах, роскошные лепные потолки которых терялись во мраке где-то далеко вверху. Глеб шел последним, все еще будучи не в силах поверить, что они действительно проникли ночью в Эрмитаж, обезвредили охрану и, кажется, вот-вот доведут до конца эту безумную затею.

...После того как Клава по радио заверил их, что сигнализация служебного входа отключена, Бек мастерски вскрыл дверь и запустил в здание Глеба. Так было условлено с самого начала: Черный должен был войти в музей один – на тот случай, если Клава где-то ошибся или полученная у покойного Градова схема все-таки была липовой, – и усыпить охрану. Это было опасно, но разумно: в случае неудачи попасться в лапы ментам рисковал один Глеб, который, помимо всего прочего, единственный из всей компании имел реальные шансы отбиться и уйти. Что же до опасности и риска, так вся эта затея изначально не годилась для любителей посидеть на диване перед телевизором...

Двери зала, где разместилась выставка испанского золота, были закрыты, заперты и даже опечатаны. Хмыкнув, Бек одним полным пренебрежения жестом сорвал печать и, присев на колено, открыл свой чудо-кейс. Посвистывая сквозь зубы, он принялся перебирать глухо позвякивающие инструменты. Наблюдать, как он работает, было одно удовольствие; впрочем, так бывает всегда, когда человек занят делом, которым владеет в совершенстве.

Замок сдался быстро. Бек сделал резкое движение плечом, в двери что-то хрустнуло, звякнуло, и она открылась. \"Порядок, сигнализация на этом участке отключена\", – послышался в наушниках голос Клавы. Он звучал с укоризной: прежде чем распахивать дверь, Беку следовало самому поинтересоваться насчет сигнализации.

Кот сквозь зубы напомнил ему об этом.

– Было бы у кого спрашивать, – пренебрежительно отмахнулся неисправимый Бек. – И вообще, что он, глистопер очкастый, даром там сидит? Сигнализация – это его работа, насколько я помню.

Бек опять был кругом не прав, но Глебу казалось, что время для дебатов выбрано не самое удачное. Он все время ждал какого-то подвоха, вся эта история чем дальше, тем больше ему не нравилась. Все происходило как-то не так, шло наперекосяк, как будто они не Эрмитаж грабили, а проводили первую, черновую репетицию. И притом репетировали не само ограбление, а любительскую пьесу про ограбление, вроде тех же \"Стариков-разбойников\", только бездарную, глупую и совсем не смешную. Странное исчезновение Короткого прямо в день операции, угрюмая нервозность всегда уравновешенного и жизнерадостного Кота, небрежная самоуверенность Бека, легкомысленные реплики, подаваемые Клавой, который будто не ограблением руководил, а вел утреннюю юмористическую программу в прямом эфире, – все это создавало уже знакомое Глебу ощущение сна, после которого есть риск не проснуться.

– Мы будем работать или собрание проводить? – резко спросил он, и Кот закрыл рот, уже открытый для произнесения уничтожительной реплики.

Они вошли в зал. Кот посветил карманным фонарем на ближайшую витрину. Затейливые, массивные золотые украшения лежали на красном бархате, поблескивая в электрическом свете; глядя на них, Глеб подумал, что, не знай он заранее, что это подделки, копии, он ни за что не заподозрил бы подмены. И посетители музея не заподозрили бы, доведись им увидеть все это фальшивое великолепие. Даже специалист не смог бы отличить эти копии от подлинного наследия древних инков без детального осмотра и, может быть, даже микроскопического исследования.

– Что с сигнализацией? – негромко спросил Кот в укрепленный у щеки микрофон.

– Да работайте, работайте, – лениво отозвался в наушниках голос Клавы. – Этот бык... то есть этот Бек прав: сигнализация – моя забота. Все в порядке, приступайте. И помните о времени!

– Вот козел, – отреагировал на \"быка\" обидчивый Бек. – Погоди, сучонок, мы с тобой еще встретимся.

– В следующей жизни, – пообещал Клава.

– Кончай базар, – прервал эту перебранку в эфире Кот. – Бек, работаем.

Бек пожал могучими покатыми плечами, вынул из чемоданчика аккуратную никелированную фомку и, взвесив ее на ладони, вразвалочку двинулся к ближайшей витрине.

– Ты озверел, что ли?! – разозлился Кот. – Фомкой и я могу. На кой черт мне в таком случае профессиональный медвежатник?

– А чего тут вскрывать? – искренне удивился Бек. – Это ж не банка...

– Чего?

– Не сейф, говорю, – угрюмо перевел Бек и, отложив фомку, взялся за отмычки.

Отпереть одну за другой все витрины оказалось для него минутным делом, что никого не удивило: все-таки замки в витринах были попроще, чем в двери. Кот извлек из кармана куртки вместительный пакет из плотного черного полиэтилена и принялся сноровисто, быстро, но при этом очень аккуратно опустошать витрины.

– Спрячь сигарету, – послышалось в наушниках.

Все трое переглянулись. Обнаружилось, что Бек, справившись со своей работой, достал сигареты, сунул одну из них в зубы и уже держит наготове зажигалку с явным и недвусмысленным намерением перекурить, пока суд да дело.

– Ты мне еще покомандуй, сопля очкастая, – сказал он невидимому Клаве и высек огонь.

– Дурак, я просто пожарной сигнализацией не успел заняться, – откликнулся Клава. – Времени не было, да и откуда мне знать, что ты тут станешь изображать охотника на привале! Спрячь, говорю, сигарету! По-твоему, пожарники лучше ментов?

– Бек, – подозрительно ровным и ласковым голосом сказал Кот.

– А? – отозвался Бек, лениво пряча сигарету.

– Долю урежу!

– Я тебя за такие слова самого урежу, – угрюмо огрызнулся медвежатник, но развивать тему не стал, понимая, что не прав.

\"Как у себя дома, – подумал Глеб, стоя в дверях с пистолетом в опущенной руке и делая вид, что наблюдает за пустым коридором. – И даже не как дома, а как в лагерном бараке за десять минут до отбоя – треплются, спорят, качают права... Точно так же, огрызаясь и продолжая по ходу действия выяснять, кто из них круче, они бы, наверное, грабили и Грановитую палату, и Монетный двор, и пусковую шахту межконтинентальной баллистической ракеты с ядерной боеголовкой...\"

\"А чем я хуже?\" – подумал он и, не поворачивая головы, поскольку связь они все равно держали по радио, вполголоса сказал:

– Послушай, Кот, есть идея. Давай в следующий раз украдем баллистическую ракету.

– А на хрен она кому нужна? – спросил Бек, к которому никто, собственно, не обращался. – Чеченцам продать? Так они же нас этой же ракетой...

– Ты подумай, сколько там, внутри, цветных металлов, – сказал Глеб. – Золота, серебра... Вся ракета не нужна, хватит и боеголовки. На всю жизнь себя обеспечим...

– Точно, – подхватил Клава, – и на электричестве пожизненная экономия!

– Как это? – удивился Бек.

– Свет включать не надо, – с готовностью объяснил Клава. – Сам будешь светиться ярче любой лампочки!

– Бек, не стой, – раздраженно сказал Кот и бросил медвежатнику еще один пакет. – Давай греби, что под руку попадется, тут фуфла нет, не прогадаешь.

Бек закрыл свой кейс, отошел в дальний угол и принялся опустошать стоявшую там витрину, как попало бросая тяжелые литые украшения в пакет.

– А еще, – жизнерадостно сообщил неугомонный Клава, – бывают такие люди, у которых все к рукам липнет. Деньги попадутся – прикарманят деньги, жратва повстречается – стырят жратву... Такие даже по овощной базе не могут спокойно пройти, чтобы хоть пару картофелин в карман не сунуть. А уж если золото увидят, тут у них вообще башню сносит...

Бек, забыв, по всей видимости, об укрепленном у щеки микрофоне, громко, на весь эфир, скрипнул зубами, вынул что-то из правого кармана и со злостью швырнул в мешок.

– Высоко сижу, далеко гляжу, – сказал ему Клава. – Не садись на пенек, не ешь...

Он вдруг оборвал свою насмешливую тираду и уже совершенно другим, испуганным голосом воскликнул:

– Эй! Что за...

Затем в наушниках послышался какой-то беспорядочный грохот, душераздирающий треск, и наступила тишина, нарушаемая только слабым шумом статических разрядов.

Глеб испытал ощущение, сравнимое с тем, какое бывает от удара электрическим током. Судя по разом побледневшему, вытянувшемуся и окаменевшему лицу Кота и выражению тупого изумления, появившемуся на мясистой физиономии Бека, его коллеги в данный момент чувствовали то же самое. То, что они только что услышали, было просто невозможно истолковать двояко: в съемную квартиру, где сидел, дирижируя ограблением, вооруженный всей мощью современных компьютерных технологий Клава, кто-то вломился безо всяких электронных хитростей, и теперь программист либо был мертв, либо просто лежал мордой в пол со скованными за спиной руками.

Продумывать последствия было некогда, следовало уносить ноги.

– Шухер? – с вопросительной интонацией произнес Бек.

Вместо ответа Глеб сорвал с шеи металлическую дужку, на которой крепилась горошина микрофона, выдернул из кармана рацию и, не глядя, швырнул все это добро в темный угол. Кот, не говоря ни слова, последовал его примеру: теперь, когда занимаемый Клавой командный пост был захвачен неизвестным противником, их переговоры по радио могли прослушиваться. Да что там могли, наверняка прослушивались!

Туго соображающий Бек выбросил свою рацию уже на бегу. Поскольку здоровья ему было не занимать, а адреналина в крови гуляло предостаточно, бросок удался на славу: весьма увесистая для своих небольших размеров рация со звоном пробила витринное стекло и приземлилась среди не успевших перекочевать в мешок с добычей золотых украшений как свидетельство того, что древние народы Центральной и Южной Америки умели изготавливать не только бесполезные побрякушки, но и современные средства связи.

Грабители огромными прыжками неслись через анфилады погруженных в таинственный полумрак залов, казавшиеся сейчас куда более длинными, чем это было на самом деле. Глеб на бегу пытался разобраться, что происходит, но в голову не приходило ничего. Ясно было, что его дурные предчувствия начинают сбываться, но он никак не мог понять, что к чему. Неужели Клава оказался прав, и электронная система действительно содержала какие-то сюрпризы, которые ему не удалось обнаружить? Но в таком случае охрана первым делом пожаловала бы сюда, а не в квартиру, где окопался со своим ноутбуком программист...

На повороте Бек поскользнулся и шумно рухнул на бок. Полиэтиленовый мешок, который он, разумеется, не бросил, лопнул, и поддельные сокровища испанской короны, бренча, брызнули из него в разные стороны, как семечки из раздавленного помидора. Бек поднялся на четвереньки и, изрыгая страшные ругательства, принялся их собирать. Пробежавший было мимо него Кот затормозил, проехав с метр по скользкому паркету, как по льду, вернулся и, ухватив за шиворот, рывком придал Беку вертикальное положение.

– Ходу, идиот! – прорычал он.

Бек послушался, но на бегу пару раз оглянулся, как будто прикидывая, не вернуться ли ему все-таки за разлетевшимся по полу золотом. Глеб хотел на него прикрикнуть, но тут по всему музею внезапно, как вспышка молнии, и так же ослепительно воссиял полный свет, нестерпимо ярко озарив бесконечно длинную анфиладу блистающих строгой роскошью залов. Он ударил по незащищенным глазам, как железная палка, и вместо строгого окрика Глеб, не сдержавшись, издал короткий болезненный стон.

Навстречу им из-за угла послышался глухой топот множества ног, сопровождавшийся ритмичным бряцанием оружия.

Бек отпрянул назад, прижавшись лопатками к стене, и в руке у него блеснуло широкое лезвие охотничьего ножа. Глаза у него были совершенно безумные, состоявшие, казалось, из одних белков, желтые прокуренные зубы оскалены, на лбу алмазной крошкой блестела мелкая испарина.

Глеб ухватил его за запястье и резко повернул, заставив выпустить нож, который с коротким лязгом ударился о каменные плиты пола. Свободной рукой Глеб отвесил Беку увесистую оплеуху; голова медвежатника тяжело мотнулась, ударившись затылком о стену, он рванулся, и его глаза снова приобрели осмысленное выражение.

– С ума сошел?! – прошипел Глеб в бледное, лоснящееся от холодного пота лицо. – Назад, быстро! К главному входу!

Бек оторвался наконец от стены, и пробегавший мимо Кот сильно толкнул его между лопаток, направляя туда, откуда они только что появились. Глеб бросился за ними, уже понимая, что это бесполезно, что уйти все равно не удастся, но он не видел иного выхода. Железный, усиленный мегафоном голос пролаял им в спины предложение сдаться; этот голос любезно сообщил, что музей окружен, и предупредил, что при попытке сопротивления будет открыт огонь на поражение. А еще этот голос уведомил Глеба и его товарищей по несчастью о том, что в Эрмитаже работает ОМОН, что уже вообще не лезло ни в какие ворота. \"Это кто же их сюда пустил?!\" – на бегу изумился Глеб.

Потом он представил, что может натворить ОМОН в музее и какое станет лицо у Федора Филипповича, когда он узнает, чем закончилась разработанная им операция, и ему стало совсем тошно. \"Недаром вся эта бодяга мне с самого начала не понравилась\", – подумал он, вслед за Беком и Котом пробегая мимо билетных касс.

Впереди показались высокие двери главного входа. Здесь Глеб немного притормозил, задумавшись, не лучше ли будет вернуться и попробовать спрятаться где-нибудь внутри. Ясно было, что на улице ему делать нечего: мегафонный голос наверняка не лгал, утверждая, что музей оцеплен. Еще, чего доброго, и впрямь пальнут – им это ничего не стоит, ОМОН есть ОМОН, а теперь, когда за плечами почти у каждого из них имеется накопленный в Чечне богатый опыт кровопролития, шлепнуть человека им вообще раз плюнуть...

Впрочем, попытка схорониться в одном из залов была немногим лучше. Музей обязательно осмотрят от подвала до конька крыши, следящие камеры снова включат, если уже не включили, и огромное здание превратится в роскошную мышеловку, выскользнуть из которой уже не удастся. Шлепнуть, конечно, не шлепнут, но ребра пересчитают, а потом Федору Филипповичу придется долго думать, как организовать ему побег из тюрьмы, потому что официальным путем его оттуда не выудишь – операция-то секретная!

Глеб остановился, глядя, как Бек торопливо возится с замком, и нащупал в кармане снятых с охранника форменных брюк небольшой стеклянный пузырек. \"Как чувствовал\", – подумал он, нерешительно вынимая его из кармана.

Пузырек он прихватил в мастерской реставраторов, куда заглянул перед тем, как впустить в музей Кота и Бека. Тогда он еще понятия не имел, зачем это делает, – так же, впрочем, как не понимал и того, зачем обменялся одеждой с охранником. \"Просто так, на всякий случай\", – говорим мы, когда внутренний голос настойчиво подает нам не вполне понятные советы, не поддающиеся простому логическому осмыслению. На самом деле этот едва слышный шепот подсознания означает, что где-то там, в темных глубинах мозга, куда нет доступа солнечному свету, уже выработан запасной план спасения на самый крайний, непредвиденный, даже немыслимый случай – такой, например, как срыв тщательно разработанной операции ФСБ свирепым питерским ОМОНом, который, ей-богу, будто с неба сюда свалился...

Приняв окончательное решение, Глеб быстро сел на мраморный пол, привалился плечом к колонне и вылил себе на макушку содержимое украденного у реставраторов пузырька с красной тушью. После этого он картинно, как неживой, завалился на бок, очень надеясь, что со стороны все это выглядит естественно – ну, хотя бы на первый, невнимательный взгляд. Пусть только его вынесут отсюда на улицу, а уж там можно будет подумать, как быть дальше...

\"Конечно, – думал он, полулежа на холодном скользком полу и сквозь полуприкрытые веки наблюдая, как профессиональный медвежатник Бек старательно прокладывает себе дорогу к крупным неприятностям, – конечно, весь этот маскарад рассчитан на дурака. Или просто на человека, который очень спешит и потому не имеет времени присматриваться, вникать в детали и оценивать степень несуществующих повреждений. Не дай бог, кто-то вздумает прямо тут, на месте, сделать перевязку... Ведь стрелять придется, – подумал он с огромным неудовольствием, припомнив свой недавний разговор на эту тему с генералом Потапчуком. – А когда стреляешь ты, по тебе, естественно, тоже стреляют, и, учитывая количество стволов, из которых откроют ответный огонь, шансы будут явно не на твоей стороне...\"

Кот обернулся, увидел Глеба, лежащего на полу с залитым чем-то красным лицом, и сделал неуверенное движение в его сторону, но тут замок уступил усилиям Бека, и, оттолкнув Кота, медвежатник устремился навстречу свободе. Кот еще раз оглянулся; Глеб увидел, как он нерешительно кусает нижнюю губу. Он явно не понимал, что произошло с наемным стрелком по кличке Черный, откуда столько крови, жив он или мертв и как много сумеет рассказать ментам, если рана не смертельна. Будь в его распоряжении хоть немного времени, он непременно вернулся бы и постарался развеять свои сомнения, однако времени у него, к счастью, не было, боевого опыта – тоже, и он, наплевав на все, вслед за Беком кинулся спасать свою шкуру.

Глеб предполагал, что затея эта безнадежна, и верно: стоило Коту скрыться за массивной дверью, из которой по полу потянуло ледяным ночным воздухом, как снаружи закричали, заматерились в несколько глоток сразу, снова железным голосом залаял мегафон, а потом треснул одинокий выстрел, и в наступившей тишине дико заревел Бек, которому, судя по всему, умело и без лишних церемоний крутили руки.

* * *

Пока Федор Филиппович рассказывал, как с ним чуть было не случился сердечный приступ, когда ему сообщили, что группу Кота в полном составе повязал питерский ОМОН, Сиверов сходил на кухню и вскоре вернулся, неся перед собой поднос с тремя чашками кофе. По комнате поплыл чудесный аромат.

– Простите, Ирина Константиновна, – сказал Глеб, осторожно опуская поднос на стол, – я тут у вас немного похозяйничал. Кофе, к сожалению, порядком выдохся, но... в общем, сойдет.

– Бога ради, – рассеянно сказала Ирина Андронова. – Будьте как дома...

Глеб подошел к окну и, немного отодвинув тяжелую портьеру, открыл форточку. В комнату вместе с потоком сырого холодного воздуха ворвался уличный шум, табачный дым под потолком зашевелился, как живое существо, и начал медленно вытягиваться наружу. Сиверов взял себе чашку, вернулся к окну и закурил, пуская дым в форточку. Ирина заметила, что он стоит так, чтобы его не было видно с улицы, – скорее всего по привычке.

Она смотрела на Глеба во все глаза, все еще будучи не в силах поверить, что он действительно являлся участником рассказанной только что невероятной истории. Конечно, он был секретным агентом, специалистом по выполнению щекотливых поручений – \"охотником за головами\", как он сам себя называл. Однако чувство, которое испытывала Ирина, глядя на него в эту минуту, было очень странным. Знать, что на свете существуют, к примеру, медведи гризли или королевские пингвины, – это одно, а оказаться с ними рядом – это совсем другое дело. Сиверов был существом из какого-то другого мира, его дела и поступки, его образ жизни находились далеко за рамками привычных представлений о том, как живут и чем занимаются так называемые нормальные люди. Все это Ирина знала и раньше, но, как и в первый раз, испытала что-то вроде шока. Он рассказывал о невероятных, немыслимых вещах таким тоном, каким другие говорят о самом обыденном – купленных накануне сапогах или, к примеру, недавней поездке на дачу, – и притом не для того, чтобы произвести впечатление или, боже сохрани, похвастаться (хвастаться им с Потапчуком в данном случае было, прямо скажем, нечем), а просто чтобы ввести Ирину в курс дела...

Видимо, от растерянности Андронова спросила совсем не то, что собиралась.

– Так вы хотите сказать, что на той выставке вместо сокровищ испанской короны экспонировались их копии? – спросила она.

Генерал Потапчук едва заметно поморщился, а Глеб улыбнулся и пожал плечами.

– Вас это действительно интересует? – сказал он. – Если да, мы можем навести справки. Лично я этого не знаю, у меня в то время была масса других дел.

– Простите, – сказала Ирина. – В самом деле, какая разница? Я только не вполне поняла, при чем здесь \"Мадонна Литта\"? Ведь вы даже близко не подходили к залам итальянской живописи! И потом, если всех арестовали, кто же вынес картину из музея? Ведь бежать удалось только вам одному! Или это вы ее украли – вы, лично? Тогда лучше вам ее вернуть.

Прозвучавший в ее последних словах сарказм заставил Глеба улыбнуться.

– Бежать действительно удалось только мне, – сказал он, возвращаясь к столу и гася в сияющей бронзовой пепельнице окурок. – Но был там еще кое-кто, кому бегать не пришлось.

Ирина нахмурилась, стараясь понять, что означали эти слова. Потом ее лицо прояснилось, как у человека, долго искавшего по всему дому очки и наконец обнаружившего их у себя на носу, и сейчас же на нем отобразилось огромное удивление.

– Неужели...

– Совершенно верно, – с глубоким вздохом подтвердил Федор Филиппович. – Короткий, чтоб ему пусто было... Простите, Ирина Константиновна. Недаром участие лилипута в подготовке ограбления сразу показалось нам странным. По всему выходит, что вся эта охота за испанским золотом была затеяна просто для отвода глаз. Помните, о чем мы говорили? Проникновение в хорошо охраняемый музей, получение доступа к системам наблюдения и сигнализации, необходимость в связи с этим слаженных действий целой группы специалистов... Обо всем этом вам только что подробно... гм... я бы даже сказал, чересчур подробно рассказал Глеб. И все это, как мы убеждаемся вот на этом примере, – он с отвращением постучал пальцем по лежавшей на столе репродукции \"Мадонны Литта\", – было затеяно исключительно для отвода глаз, чтобы дать Короткому возможность незаметно проникнуть в Эрмитаж и выкрасть картину.

– Но как он туда попал? – изумилась Ирина. – Ведь, насколько я поняла, он уехал на встречу с заказчиком и в ограблении не участвовал!

– Так сказал Кот – Васильев, – возразил Глеб. – А он был не из тех, кому можно слепо верить на слово.

– Был?

– Разве я не сказал? Его убили. Застрелили, как только он выбежал на улицу... Остальные ничего не знают, кроме, так сказать, официальной версии: в Эрмитаж они пришли за золотом инков, заказчика знал Кот, а Короткий скорее всего лег на дно, когда группа засыпалась. На самом деле лилипут был в тот вечер в Эрмитаже вместе с нами, просто мы – все, за исключением Кота, – об этом не знали.

– Но как?!

– Помните, я говорил, что у Кота с собой была сумка? Ну вот... Сами посудите, что в ней могло лежать? Инструменты для взлома были у Бека, электронная аппаратура – у Клавы, оружие – у меня... А Кот был из тех, чей главный и единственный инструмент находится внутри черепной коробки. Золото они складывали в полиэтиленовые пакеты, а куда подевалась сумка, я ума не приложу. Во всяком случае, в зале, где расположилась испанская выставка, я ее уже не видел. Думаю, Кот незаметно поставил ее по дороге в какой-нибудь угол, а остальное было уже делом техники. Такой человек, как Короткий, мог остаться незамеченным даже для сидевшего за монитором Клавы. Думаю, он подменил картину, пока мы возились с этим золотом, а может, и пока за нами гонялись по первому этажу. Во всяком случае, времени у него было сколько угодно. Не знаю, как он покинул Эрмитаж, но думаю, что это произошло утром, когда музей открыли для посетителей.

– Но откуда там взялся ОМОН? – спросила Ирина. – Это ведь не вы его вызвали, правда? – обернулась она к генералу.

– Это тоже темная история, – ответил тот. – Получается, что ОМОН никто не вызывал и уж тем более никто не отдавал приказ стрелять на поражение. Установить, кто именно из бойцов произвел тот выстрел, так и не удалось. Возможно, внутреннее расследование и закончилось результативно, но нас с этими результатами милицейское руководство ознакомить не захотело. Это что-то вроде круговой поруки, у меня иногда создается впечатление, что эти ребята воюют со всем светом, для них свои – это товарищи по оружию, а все остальные – враги, с которыми незачем церемониться.

– Но ведь захватом кто-то руководил, правда?

– Руководил, – согласился Федор Филиппович. – Полагаю, именно этот человек и отдал снайперу приказ выстрелить в Васильева. Фамилия его была Верещагин. Майор Верещагин, да...

– Его допросили?

Федор Филиппович с улыбкой покачал головой и отхлебнул кофе.

– У вас железная хватка, Ирина Константиновна, – похвалил он. – Слушайте, бросайте вы свое искусствоведение и переходите ко мне в отдел! Ну-ну, я пошутил, не надо хмуриться... Отвечаю на ваш вопрос. Майора Верещагина нам допросить не удалось, поскольку в ту же ночь, возвращаясь домой с... гм... в общем, с работы, он остановил машину в неосвещенном переулке и пустил себе пулю в висок из незарегистрированного пистолета системы \"браунинг\".

Ирина ахнула.

– Как?! Зачем?

Федор Филиппович пожал плечами.

– Лично я, – сказал он, – вижу только одну причину: ему очень не хотелось встречаться с нами и объяснять, каким образом он со своими бойцами очутился возле Эрмитажа и на каком основании отдал одному из них приказ стрелять в безоружного человека... в единственного, кто мог вывести нас на след заказчика.

– Не понимаю, – хмурясь, сказала Ирина. – Разве из-за этого стреляются?

– Вот и я в этом усомнился, – признался Потапчук. – Верещагин был у начальства на хорошем счету, и вообще... А машину, за рулем которой застрелился, приобрел буквально за пару дней до ограбления и даже не успел за нее до конца расплатиться.

– Интересно, на какие деньги он купил новую машину, – заметила Ирина.

– Я же говорю, вы прирожденный сыщик, каждый ваш вопрос бьет прямо в цель... Выяснить, откуда у него деньги на покупку нового автомобиля, также не удалось. Еще мне было непонятно, как это двухметровый омоновец, воплощение, так сказать, мужской свирепой силы, сообразил стреляться из мелкокалиберного браунинга. Это ведь, строго говоря, не оружие. Стреляя себе в голову из такого ствола, невозможно быть уверенным в результате, пуля может просто не пробить череп или изменить направление... Да-да, уж вы мне поверьте! В мировой практике известны случаи, когда пуля, выпущенная в висок из вполне серьезного, солидного пистолета, описывала дугу вдоль внутренней поверхности черепа и выходила через другой висок, не причинив горе-самоубийце сколько-нибудь существенного вреда...

Ирине удалось справиться с внезапным приступом тошноты, не дрогнув ни одним мускулом лица. Во всяком случае, она очень на это надеялась, потому что усевшийся напротив Сиверов внимательно наблюдал за ее реакцией, подняв на лоб свои темные очки.

– Словом, – продолжал Потапчук, – непроясненных моментов в этом самоубийстве было столько, что даже у непосредственного руководства Верещагина возникла масса вопросов. Они затеяли расследование, к которому мы с Глебом сумели негласно подключиться. Оно, увы, не дало никаких результатов, если не считать результатов вскрытия, которые показались нам очень любопытными. Оказывается, перед тем как пустить себе пулю в висок, Верещагин получил дозу дорогостоящего синтетического наркотика, близкую к смертельной. Этот наркотик считается практически безопасным и применяется, как правило, в платных хирургических клиниках – например, в челюстно-лицевой и пластической хирургии. Но доза... Я говорю \"близкую к смертельной\", потому что он ведь был очень сильным человеком, другого такая доза убила бы на месте... Во всяком случае, даже оставаясь живым, он наверняка не был способен двигаться и совершать какие бы то ни было действия – неважно, осознанные или нет. Наркотик был введен внутримышечно – иглу воткнули в плечо, прямо сквозь одежду.

– Значит, убийство.

– Несомненно. Мы правильно угадали, что Верещагин, как и Васильев, был каким-то образом связан с заказчиком и скорее всего получил от него деньги за устранение Кота, который слишком много знал. После чего он сам был убит... Это столь же очевидно, сколь и недоказуемо, но нам, слава богу, доказательства и не нужны. Нам нужна картина, и в связи с этим похищением многое становится ясным.

– Например?

– Например, откуда он там вообще взялся, этот Верещагин со своими бойцами. Понимаете, если бы вместе с картиной украли и золото, воров стали бы искать, и очень могло статься, что нашли бы. А так... Все, кто напрямую или через посредника общался с заказчиком, умерли, остальные сидят, золото на месте, никто никого не ищет...

– Умерли не все, – напомнил Глеб. – Короткий-то не умер! Он свистнул картину, отдал ее заказчику, получил свои денежки и сейчас греет свое бледное пузо на солнышке где-нибудь неподалеку от экватора.

Ирина поморщилась при слове \"свистнул\", но промолчала.

– Я считаю, что нужно подключить к поиску Короткого Интерпол, – продолжал Глеб. – Пусть-ка поинтересуются, не объявился ли где-нибудь на просторах глобуса новоявленный миллионер российского происхождения, ростом где-то метр сорок, от силы полтора... Думаю, если он начал тратить деньги, найти его будет несложно. А уж он, если его хорошенько попросить, сам, и притом с радостью, отведет нас к заказчику.

– Звучит логично, – с непонятной интонацией сказал Федор Филиппович. – Настолько логично, что первым делом приходит в голову. А ты не подумал, что заказчик мог это предусмотреть?

– Подумал, конечно, – огрызнулся Сиверов. – Но отработать этот вариант все равно необходимо. Вот пусть хваленый Интерпол и пошевелит зад... гм... в общем, пусть пошевелятся, им это только на пользу пойдет. Я, конечно, не против поездить по миру в поисках Короткого. Давайте наметим маршрут: Канны, Ницца, Кот д\'Ор, потом Майорка, Кипр и дальше – Канары, Багамы, Флорида, Лос-Анджелес, Сан-Франциско...

– Когда соберешься в аэропорт, – с подозрительной кротостью сказал ему Федор Филиппович, – внимательно смотри под ноги. Не ровен час, на губу себе наступишь, путешественник...

– Вот, – сказал Глеб, обращаясь к Ирине, – яркий образчик так называемого генеральского юмора... Естественно, – продолжал он, снова поворачиваясь к Потапчуку, – ни в одном из перечисленных мною мест Короткого скорее всего нет. Поэтому, разумеется, в турне по всем этим райским местечкам отправится какой-нибудь чиновник Интерпола – будет окунаться в ласковый прибой, ночевать в пятизвездочных отелях и угощать коктейлями полуобнаженных красоток на берегах лазурных бассейнов... Сам он, естественно, тоже будет угощаться – и коктейлями, и красотками...

– Гм, – сказала Ирина.

– Пардон, мадам, – с французским прононсом выговорил Глеб, – из песни слова не выкинешь. Это я к тому, что мне, судя по всему, тоже придется отправиться в турне, только по местам, не столь отдаленным и куда менее привлекательным.

– Глеб Петрович хочет сказать, – перевел эту витиеватую тираду на простой русский язык генерал, – что намерен осмотреть приемные покои больниц и в особенности морги обеих столиц и их окрестностей на предмет пребывания там неопознанных трупов с интересующими нас приметами.

– Так точно, – без малейшего энтузиазма согласился Сиверов. – Я ведь не в Интерполе работаю. Не идите к нему в отдел, Ирина Константиновна, – добавил он задушевным тоном. – Оглянуться не успеете, как вместо музеев и выставочных залов начнете посещать прозекторские, а вместо художников и искусствоведов станете общаться с бомжами и уголовниками.

Ирина содрогнулась, представив себе \"турне\", о котором так легко, словно о самом обычном деле, говорили Потапчук и Сиверов.

– Вы думаете, его тоже могли убить? – спросила она, стараясь скрыть замешательство.

– Лично мне это кажется наиболее простым и естественным выходом из ситуации, – сказал Сиверов. – До сих пор неизвестный нам заказчик именно так и действовал. Сначала инженер Градов, потом Кот, за ним – тот омоновец, Верещагин... Ведь это же очень удобно, надежно и дешево – намного дешевле, чем пытаться купить молчание за деньги. Сколько бы ты ни заплатил исполнителю, всегда существует опасность того, что он снова возникнет перед тобой и начнет тебя шантажировать. А то и попадется на каком-нибудь другом деле, получит пару раз милицейской дубинкой по почкам и выложит про тебя всю правду-матку – просто так, чтобы скостить себе годик со срока...

– Вот еще что, – прервал эту лекцию Федор Филиппович. – Надо снова побывать у Мансурова и присмотреться к нему более внимательно.

– Да, – согласился Сиверов, – пожалуй.

– А кто такой Мансуров? – спросила Ирина.

Она была почти уверена, что ей не ответят, – с какой, собственно, стати им было отвечать? – но Глеб, закурив новую сигарету, сказал:

– Мансуров – это питерский врач, хирург, на даче которого мы жили, когда готовилось ограбление.

– Врач – заказчик ограбления? – усомнилась Ирина.

– А почему бы и нет? Повредиться рассудком и захотеть повесить у себя в спальне работу самого Леонардо может кто угодно. Доходы доктора Мансурова, кстати, вполне позволяют ему организовать и оплатить подобную акцию, тем более что потрачено на самом-то деле было всего ничего, от силы тысяч десять. К тому же у него слишком хорошее алиби: все то время, что мы просидели у него на даче, он провел за границей, на каком-то международном не то симпозиуме, не то конгрессе, и вернулся оттуда только через неделю после ограбления. Его, естественно, допросили, и он, естественно, с возмущением объявил о своем полном неведении – мало ли кто мог забраться на дачу в его отсутствие!

– И вы ему поверили? – изумилась Ирина. – Поверили и оставили в покое?

– Ну, не так уж и поверили, – сказал Федор Филиппович.

– И не совсем оставили в покое, – добавил Глеб. – Я лично дважды побывал у него в гостях – один раз на городской квартире и второй – на даче. Доктор Мансуров этого, сами понимаете, не знал. К сожалению, мне так и не удалось обнаружить никаких улик, хотя я очень старался. Да и какие могли быть улики, ограбление-то сорвалось! А у нас ведь как: не пойман – не вор...

– Мне показалось, что вы смотрите на эту проблему как-то иначе, – заметила Ирина.

– Так что же, – воскликнул Глеб, – я, по-вашему, должен был шлепнуть его только лишь по подозрению в организации неудачного ограбления?! Ну что мы могли предъявить этому доктору Мансурову? О чем спросить – не он ли пытался похитить золото инков? Так ведь он даже не зубной техник, а пластический хирург, на кой ляд ему золото?

– Нити из него плести, – язвительно проворчал генерал Потапчук. – Знаешь про такую технологию? Под кожу вживляются золотые нити, и, как только появляются морщинки и мешки под глазами, добрый доктор тянет за ниточки за ушами: р-раз! – и кожа на физиономии опять натянута, как на барабане, хоть марши на ней играй. Особенно хорошо, заметь, для этого подходят золотые украшения пятнадцатого – шестнадцатого веков... Так же, впрочем, как и для изготовления зубных протезов. Что ты несешь? Слушать тебя противно, ей-богу... Вот теперь пойди и спроси у него, не он ли украл «Мадонну Литта»...

– Это сделаю я, – неожиданно для себя самой вызвалась Ирина. – В конце концов, – добавила она, поймав на себе удивленные взгляды Сиверова и генерала, – повышенная забота о собственной внешности более характерна для женщин, чем для мужчин.