– Но мы организуем возле ее палаты круглосуточное дежурство, мои люди позаботятся о ее безопасности, – попытался заверить Лизу Потапчук.

Однако Лиза ни за что не соглашалась, пока в конце концов не нашлось компромиссное решение. Врачи разрешили перевезти мать Лизы за город. Всю ответственность взяла на себя профессор Нина Владленовна Борохова, согласившись пожить за городом несколько недель, присматривая за своей пациенткой. При этом ей было поставлено жесткое условие – никому не сообщать, где она. Для сослуживцев и родных она уехала в командировку. Поскольку и двоюродная сестра генерала Потапчука Валентина Генриховна, и Лиза тоже были медиками, а свежий воздух и спокойная обстановка для сердечников получше лекарств, никаких эксцессов не предвиделось.

Валентина Генриховна, по мужу Лепкина, в свое время работала в военном госпитале, где и познакомилась со своим будущим супругом, теперь полковником в отставке Петром Степановичем Лепкиным. У них был сын Вадик, который теперь учился в военной академии. Так что можно было считать, что и Лиза, и ее мать находились под надежной охраной. Единственное условие, которое поставил им Федор Филиппович Потапчук, – полностью прекратить всякие контакты с внешним миром: ни при каких условиях никому не говорить, где они находятся, и не покидать территорию дачи Лепкиных, которая находилась действительно в очень тихом и уединенном месте.

О гибели генерала Чернявского его жене, матери Лизы, решили пока что не сообщать. Все формальности, связанные с перевозкой и перезахоронением тела, Потапчук рассчитывал уладить самостоятельно, а потом уже приехать за Лизой. Как сообщить о трагедии жене, теперь уже вдове, генерала Чернявского, ни Лиза, ни он, генерал Потапчук, пока не имели ни малейшего понятия. О том, что Слепой собирается вместе со шведами в Старую Ладогу, Лизе тоже не говорили. Потапчук убедил ее в том, что Глеб занят выполнением какого-то другого секретного задания.

– Прости, Лиза, – проговорил, едва справляясь с комком в горле, Потапчук, – но твой отец мертв, и с этим уже ничего не поделаешь. Но мать… Твоя мать жива, и ты можешь, ты должна ей помочь. Ты теперь должна, просто обязана все время находиться с ней рядом. И я думаю, тебе придется постараться вдохнуть в нее веру, уверенность…

– О чем вы говорите, Федор Филиппович?! – разозлилась Лиза. – Какую веру?! Какую уверенность?! Чтобы потом больнее было узнать правду?!

– Но ты же сама понимаешь, – вздохнул Федор Филиппович, – что сейчас она совсем слаба, – предынсультное состояние, сердце… Если ей сейчас сказать о гибели мужа, она не выдержит. Пусть хотя бы немного придет в себя.

– Не знаю, будет ли так лучше… – покачала головой Лиза. – У нас в семье было принято всегда говорить правду. Вы же помните, как отец все время повторял: «Лучше горькая правда, чем сладкая ложь!»

– Помню, – кивнул Потапчук и отвернулся, пряча глаза.

Этот разговор с Потапчуком нет-нет да и всплывал в Лизиной памяти. Дачу Лепкиных скорее можно было назвать добротным загородным домом. Высокий забор, видеонаблюдение, два этажа и удобства не на улице. К лету хозяева планировали сделать беседку и даже со строителями договорились, но Потапчук уговорил их повременить. Пока что никто не должен был знать о том, что Лиза и ее мать будут здесь находиться. Потапчук даже пообещал через своих знакомых помочь со строительным материалом, потому что деньги сестра брать наотрез отказалась.

Лизу и ее мать Лепкины не просто окружили вниманием, они, как вскоре поняла Лиза, очень точно распределили свои роли. Валентина Генриховна готовила вкусную и здоровую пищу, занималась уборкой и, если нужно, подменяла Нину Владленовну, Петр Степанович занимался хозяйством, ездил за покупками, выполнял всю тяжелую работу и следил за безопасностью. Если он выбирался в город, обязательно приезжал их сын Вадик, которого начальство беспрекословно отпускало по первой же просьбе.

Лиза тоже старалась помогать. Готовила, убирала. Но главное, как ей поручил Потапчук, старалась побольше беседовать с матерью. А когда изображать надежду на скорую встречу с отцом ей делалось совсем трудно, она читала маме вслух. У Лепкиных была хорошая библиотека, но мама почему-то просила читать ей сказки Андерсена. По вечерам она устраивалась в вынесенном на лужайку плетеном кресле-качалке, укутывалась пледом, Лиза садилась рядом на стул и читала «Снежную королеву». Мама покачивалась в кресле и любовалась закатом. Сирень, которая густо разрослась у забора, уже отцветала, зато жасмин наполнял все вокруг мягким сладковатым ароматом.

Потапчук каждый вечер приезжал их проведывать, а когда оформил все документы и пришло время отправляться в Зону, он сказал матери Лизы, что его отправляют в командировку. Всего на несколько дней.

Они с Петром Степановичем по этому случаю даже организовали шашлыки. Генерал Потапчук привез купленное в магазине ведерко замоченных в уксусе кусочков свинины, а Петр Степанович разморозил и замочил в сделанном по собственному рецепту маринаде баранину. Поскольку вечер был сухой и теплый, стол накрыли прямо на улице.

И Федор Филиппович Потапчук, конечно же, упорно старался отвести разговор от темы, которая оставалась для семьи Чернявских болезненной, кровоточащей и поэтому более чем опасной.

– Ну и как тебе, Лиза, после Швеции в России? Мы изменились? – спросил Потапчук.

– Да нет, – пожала плечами Лиза, пытаясь улыбнуться. – Такие же горячие, взрывные и неуправляемые…

– Зато шведы, наверное, для тебя идеал спокойствия и уравновешенности… – проговорил генерал Потапчук, мешая в мангале угли.

– Нет, – покачала головой Лиза, – шведы – очень неуравновешенные люди. Говорят, нрав того или иного народа определяет погода. А в Швеции лето короткое и жаркое, а осень, зима, весна бесконечно долгие, ветреные, дождливые. Когда я впервые приехала в Швецию, мне казалось, что они все время ходят с шарфиками на шее, вообще не снимают шарфиков. А что до неуравновешенности, так, представьте, они могут встать ночью и заниматься бегом. Меня это поначалу даже веселило. Ночь, холод, а выглянешь в окно: по парку под фонарями кто-нибудь обязательно совершает пробежку. В шарфике, шапочке, кроссовках…

– А вы с мужем, может, тоже по ночам бегали? – спросил Потапчук, с тревогой глянув на жену, теперь вдову, генерала Чернявского. Та вроде как немного успокоилась и с интересом следила за разговором.

– Федор Филиппович, дорогой, – улыбнулась она, – я уверена, что у них, молодых, ночью были дела поинтереснее. Правда, Лизонька?

Лиза, стараясь казаться спокойной и беззаботной, кивнула.

Вадик вынес из дома гитару, все настроились спеть несколько песен. У Лизиной мамы был чудесный голос, и Федор Филиппович упросил-таки ее спеть для всех пару романсов. Лиза тоже любила петь, но так петь, как мама, она не умела. Вадик очень быстро подхватил мелодию, и в теплое, еще не усыпанное звездами летнее небо понеслась до боли знакомая Лизе с самого детства, а если учесть, что мама пела ее еще и тогда, когда Лиза была всего лишь ее клеточкой, то знакомая Лизе еще до ее рождения песня:

Восток зарей пылает,Спит табор кочевой.Никто любви не знаетЦыганки молодой.Эх, нани-нани-нани-на,Эх, нани-нани-нани-на,Никто любви не знаетЦыганки молодой.Подайте мне гитару,Налейте мне вина!Подайте мне мальчонку,В кого я влюблена.Эх, нани-нани-нани-на,Эх, нани-нани-нани-на,Подайте мне мальчонку,В кого я влюблена.Подали ей гитару,Налили ей вина,Но не дали мальчонку,В кого та влюблена.Эх, нани-нани-нани-на,Эх, нани-нани-нани-на,Но не дали мальчонку,В кого та влюблена.– Я вовсе не влюблялся,Я вовсе не любил.Я просто посмеялся,Я просто пошутил.Эх, нани-нани-нани-на,Эх, нани-нани-нани-на,Я просто посмеялся,Я просто пошутил.Мальчишки вы, мальчишки,Холодные сердца!Вы любите словами,А сердцем никогда.Эх, нани-нани-нани-на,Эх, нани-нани-нани-на,Вы любите словами,А сердцем никогда…
Мама закончила петь и заплакала. Но Лиза даже не успела подойти к ней. Ожил ее мобильный. Из Швеции звонил Карл. Надо сказать, что она уже двое суток не могла до него дозвониться. И по правде, уже начинала тревожиться.

Лиза отошла подальше от компании и нажала кнопку ответа.

– Хэллоу, Лиза! – сказал Карл как-то слишком бодро и весело. Учитывая, что он не знал еще, что нашлись его брат с женой и, как казалось Лизе, довольно искренне переживал из-за пропажи Лизиного отца и болезни матери, это было более чем странно.

– Хэллоу… – сдержанно ответила Лиза и решила все-таки обрадовать или, скорее, успокоить Карла: – Ганс и Хелен нашлись. Они в Москве.

– Знаю, знаю, все знаю, но я тебе звоню по другому поводу!

– Почему я тебе не могла дозвониться? – строго спросила Лиза и добавила: – Я волновалась. Ты же знаешь, у меня отец пропал и мать болеет…

– Да, я помню, но мне с тобой нужно обсудить одну очень важную сделку! – не унимался Карл.

– Хорошо, – вздохнула Лиза, – давай обсудим.

Если говорить, что именно стало за рубежом для Лизы самым неожиданным, так это то, что иностранцы могли по телефону говорить друг с другом практически на любую тему, не опасаясь ни подслушки, ни прослушки. Лиза же еще с детства отлично помнила, как ее мама, чуть прикрывая ладонью трубку, все время шептала: «Это нетелефонный разговор. Договорим при встрече». А когда она чуть подросла, родители доходчиво объяснили ей, что все телефоны, особенно почему-то их телефон, прослушиваются и конфиденциальную информацию лучше сообщать лишь с глазу на глаз. Но за рубежом, в Швеции все было иначе. И Карл смело заговорил с ней о деле:

– Лиза, есть хорошее предложение, и я решил объединить нашу клинику с одной лабораторией и клиникой по пересадке органов. Я уверен, что там пригодятся и наш с тобой опыт, и наше мастерство. И главное, наши сбережения. Это теперь очень перспективное, прибыльное направление. У них налажены все контакты. Нужны только финансы, специалисты и помещения. Они хотят расширяться.

– Карл, давай обсудим это по приезде… – тихо сказала Лиза. Ей совсем не хотелось говорить о таких вещах по телефону, да еще когда рядом веселится компания и ловит каждое ее движение и слово генерал Потапчук.

– Ты что, не одна? Где ты? С кем ты? – спросил Карл, не скрывая волнения.

– Успокойся, Карл. Я с мамой. Я смотрю за мамой. Я же говорю, мама очень плохо себя чувствует, – попыталась успокоить мужа Лиза. – Я не могу сейчас ни о чем другом думать. У меня проблемы. Подожди, пока я приеду.

– Я не могу ждать, нужно действовать, – решительно сказал Карл.

– Карл, ну ты же видишь, мне не до этого. У меня отец пропал, мама болеет.

– Лиза, это очень, очень выгодное дело. И у наших шведских компаньонов уже есть надежные партнеры, – начал злиться Карл. – Но они не могут сейчас выехать в Россию, поэтому я и позвонил тебе – ты должна там, в России, срочно подписать кое-какие документы. Ты должна встретиться с нашими партнерами…

– Уже с нашими партнерами? – вздохнула Лиза. – То есть ты уже там сам все без меня решил?

Внутреннее чутье подсказывало Лизе, что здесь далеко не все чисто. И если их новые партнеры не могут выехать в Россию, вполне возможно, что власти их здесь не больно-то и хотят видеть. И будь она сейчас в Швеции, она обязательно бы поподробнее изучила тех, кто предлагает им сотрудничество. Но Карл, как истинный швед, просчитывал лишь свою собственную выгоду. А обещанный высокий процент от прибыли наверняка вскружил ему голову. И теперь разубеждать его в чем-либо бесполезно.

– Лиза, я дал твой телефон одному человеку. Он тебе позвонит, и вы встретитесь. Он приедет туда, куда ты скажешь, – решительно сказал Карл. – Он введет тебя в курс дел.

– Карл, я сейчас за городом. Я не в Москве, не могу туда вернуться, – поспешила предупредить Лиза, косясь при этом на Потапчука. Нужно было бы, конечно, обрисовать Карлу ситуацию более подробно, но Лиза пока что не могла придумать, как это сделать. Сказать, что она заболела и лежит в загородном госпитале? Напомнить Карлу, что не может оставить одну мать? Или придумать, что едет по следам отца и в данный момент находится очень далеко от Москвы? В конце концов Лиза решила сказать последнее.

Но Карл уже отключился. Лиза попыталась дозвониться ему, но он больше не отзывался.

– Что-то случилось? – спросил, подойдя к Лизе, Потапчук.

– Да нет, – покраснела Лиза. – Муж, Карл, звонил. Но я сама с ним разберусь.

– Надеюсь, ты ему не сказала, где ты находишься? – пристально глядя на Лизу, спросил Потапчук.

Лиза лишь покачала головой. Она растерялась и не знала, говорить или нет Потапчуку о новых планах мужа и о том, что он просит ее встретиться с каким-то своим или не своим компаньоном. В конце концов Лиза твердо решила никому не отвечать и никуда не ехать.

Остаток вечера она провела возле мамы. Потапчук, который утром, как она поняла, отправлялся в дорогу, первым предложил возвращаться в дом.

Мама настолько устала, что, как только легла, сразу уснула. А Лиза, которая ночевала с ней в одной комнате, еще долго ворочалась в постели, раздумывая над тем, говорить или нет генералу Потапчуку о планах мужа. В конце концов, сказав самой себе сакраментальную фразу: «Утро вечера мудренее», Лиза отвернулась к стене и, поставив на всякий случай свой мобильник на виброрежим, попыталась отключиться.

Только она наконец начала засыпать, как ожил ее мобильник. Номер, который высветился на дисплее, был незнаком. И первое, что пришло в голову Лизе, – это то, что звонит тот, с кем она должна встретиться по наводке Карла. Можно было, конечно, не отвечать, но Лизу всегда напрягало, если кто-то настойчиво ее разыскивал.

Поэтому, вздохнув, она вышла в коридор и, не зажигая света, тихо сказала:

– Але…

– Лиза, это я, привет! – отозвался в трубке знакомый мужской голос.

Это был Виктор, водитель отца, в которого она была влюблена еще девчонкой. А первая любовь – болезнь хроническая. И даже теперь, когда Виктор так неоднозначно повел себя в Зоне, когда, возможно, именно он был виновен в смерти отца, она все равно терялась, слыша его грубоватый, с хрипотцой голос. Тем более что ведь они оставили его в больнице, практически на операционном столе.

– Привет, – ответила она и, едва справляясь с волнением, спросила: – Где вы, где ты сейчас?

– Неважно, – тихо сказал он, – мне надо с тобой встретиться.

Лиза помолчала и ответила:

– Я не могу. Я не могу с тобой встретиться.

– Да ладно. Все ты можешь. Я тебе должен кое о чем рассказать. Это связано с гибелью твоего отца. Ты, наверное, как и все прочие, думаешь, что это я его убил. А это не так. Лиза, милая, поверь, я только похоронил его. А убили его совсем другие люди. Я узнал, да, я узнал, что они с ним сделали. Здесь, в больнице, мне много о чем рассказали. Но это нетелефонный разговор. Я буду ждать тебя в кафе «Мороженое», том самом, где мы сидели с тобой, когда ожидали твоего отца. Завтра в двенадцать, – совсем тихо сказал Виктор и отключился.

Лиза даже не успела ему ничего сказать.

Она отлично помнила это кафе «Мороженое». И, приехав в Москву, была весьма удивлена, что кто-то восстановил в нем атмосферу советского времени. Там продавали развесное мороженое в железных креманках, накладывали его специальной ложечкой шариками, поливали сиропом, посыпали тертым шоколадом. Только стоило оно гораздо дороже, чем в советские времена.

Уснуть она смогла только под утро. Точнее, она даже не уснула, а провалилась в сон. А когда проснулась, было совсем светло. В комнате было пусто. Мама ушла, не разбудив ее.

Выйдя в коридор, а потом на кухню, Лиза поняла что, во-первых, уже десять утра и, во-вторых, генерал Потапчук уехал, не попрощавшись с ней. Валентина Генриховна, которая колдовала у плиты, заварила ей кофе и передала ей записку, которую оставил генерал.

«Дорогая, славная моя Лиза! Мне пришлось уехать очень рано, поэтому я тебя не будил. Напоминаю, что теперь главное для тебя – поддержать маму. Кто бы и куда ни пытался тебя вытащить, ни в коем случае не выходи и не выезжай. Помни, что ты теперь для преступников самая дорогая добыча. Как только я вернусь, мы с тобой разработаем дальнейший план действий. Береги себя и маму. Твой Ф. Ф.».

Лиза вздохнула и посмотрела на висящие на стене часы. До времени встречи, которую назначил ей Виктор, оставалось уже меньше двух часов. А нужно было выскользнуть незамеченной за ворота, добраться до города, а там еще и до кафе «Мороженое».

– А где мама? – спросила она у Валентины Генриховны. – И все прочие?

– Да пошли в зал какой-то новый фильм смотреть, – пожала плечами хозяйка.

– А вы чего не с ними? – удивилась Лиза.

– Как справлюсь по хозяйству, тогда и кино посмотрю, – деловито сказала Валентина Генриховна, пробуя на вкус содержимое кастрюли. – Вот борщ доварю и к ним. А ты прямо сейчас присоединяйся.

– Нет, – покачала головой Лиза, – я спать. Ночью почти не спала. Кофе выпила, теперь совсем глаза слипаются.

– Обычно кофе всех бодрит, – удивилась Валентина Генриховна.

– Только не меня, – покачала головой Лиза, – я наоборот, как кофе хлебну, сразу засыпаю… Хотите, – предложила она, – я за вас борщ доварю, выключу. А вы идите, а то много пропустите.

– Ну, если хочешь покашеварить, то спасибо, – улыбнулась Валентина Генриховна, развязывая и вешая на стену фартук.

Дальше, как Лиза потом не раз вспоминала, она действовала как будто во сне. Вернулась в комнату, привела себя в порядок, натянула джинсы и яркую розовую маечку, подкрасилась, заглянула на кухню, убедилась в том, что Валентина Генриховна ушла смотреть кино, и выключила горелку под кастрюлей. А затем, осторожно отворив калитку, выскользнула на волю. Лиза быстренько добежала до шоссе, остановила попутную легковушку, даже не обратила внимания, какой марки, и попросила:

– В Москву, в Москву, в Москву…

– Ну, вы просто чеховская героиня! – решил, очевидно, показать свою интеллигентность пожилой, но молодящийся водитель и поинтересовался: – А в Москве куда?

– В Москве я сама, – строго остановила его Лиза.

Она довольно быстро добралась до кафе «Мороженое», где когда-то они с Виктором действительно ожидали отца. Тогда Виктор угощал ее, совсем девчонку, мороженым. И надо же, ее увидели одноклассницы. По школе поползли слухи, что у нее есть взрослый кавалер. И маму вызывали в школу, и их классная «открывала ей страшную тайну», что «ее дочь встречается со взрослым мужчиной». Когда мама и отец разобрались, что к чему, они долго смеялись, а потом во время застолий рассказывали эту историю как анекдот. А ведь Лиза тогда и в самом деле влюбилась в Виктора. И сейчас, как только она увидела его за одним из столиков, у нее сердце едва не выскочило из груди от волнения.

Виктор был насторожен, бледен и то и дело оглядывался по сторонам.

Заметив Лизу, он встал и пошел к ней навстречу.

– Здесь опасно, – сказал он, даже не поздоровавшись. – Сейчас возьмем такси и поедем в одно местечко, где мы сможем спокойно поговорить.

Только когда такси выехало за город и остановилось у съезда на проселочную дорогу, Лиза поняла, какую глупость сморозила. Виктор взял ее за руку и, попросив идти поскорей, буквально потащил к стоящему на отшибе деревянному дому. Единственное, что успела заметить Лиза, – это надпись на указателе: «Корешки».

Дом, несмотря на неприглядный внешний вид, был жилым. Похоже, даже недавно топили печку. На застеленном белой скатертью столе лежала буханка черного хлеба в полиэтиленовом пакете и нож, рядом стояла полуторалитровая бутыль минеральной воды и два стакана.

– Михайловна – юмористка, – покачал головой Виктор. – Сказал, что мне теперь только минералку пить можно, так она аж из Москвы ее приперла.

– А что с тобой такое случилось? – спросила Лиза. – Чего ты вдруг в больнице оказался? У тебя что-нибудь серьезное?

Она и сама не заметила, как перешла с Виктором на «ты».

– Настолько серьезное, что ты этого даже не представляешь! – сказал Виктор и, прижав Лизу к себе, поцеловал. У Лизы, чего она от себя никак не ожидала, от этого поцелуя, о котором она столько мечтала еще школьницей, голова закружилась. Но Виктор вдруг отстранился и грустно добавил: – Мне, Лизок, как и твоему бате, почку вырезали.

– Почку? Кто? Зачем? – удивилась Лиза.

– Да есть там бригада умельцев, – вздохнул Виктор. – И главный у них Серега Слизка. Но у него и в больнице друзья-товарищи есть. Представляешь, лежу на операционном столе, они думают, что ничего не слышу. А я все слышу. И одна докторша другой говорит: «Вижу Серегин почерк. Он почку вырезал. Но плохо зашил. Спешил, наверное». Ну вот. Мы с отцом твоим поругались, он на улицу вышел. А они, наверное, его к себе затащили и сделали свое дело. Он, я слышал, вернулся, лег на кровать. А утром уже мертвый был. И рана у него, как у меня теперь точно. Я думал, на него кто-то напал…

– Надо в полицию сообщить! – сказала Лиза. – Все же думают, что это ты отца убил. А я знала, я знала, что ты не виноват! Я сейчас позвоню!

С этими словами Лиза достала свой мобильный и уже начала набирать номер, но Виктор вырвал телефон у нее из рук.

– Ты что вообще! – возмутился он. – Мне нельзя связываться ни с какой полицией. Меня и так уже ищут.

– Почему? – не сразу поняла Лиза.

– Я сбежал из больницы, – ответил Виктор.

– Ну и что? – не унималась Лиза. – Ты расскажешь им правду. Они поймут, что ты не виноват, и накажут настоящих преступников.

– У этих твоих, как ты выражаешься, настоящих преступников такая крыша, что мама не горюй. Их есть кому защитить. Крайним окажусь я, – сказал Виктор.

– Ладно, но тогда зачем ты меня из дому вытащил? – спросила Лиза. – Я ведь сбежала, считай, из-под стражи. И только ради тебя.

– Мне очень приятно это слышать… – проговорил Виктор, глядя перед собой.

– Так чего ты от меня хочешь? – не успокаивалась Лиза.

– Первым делом не волнуйся и смирись с тем, что несколько дней поживешь здесь, – твердо сказал Виктор.

– Здесь? – не поверила своим ушам Лиза. – Почему?

– По кочану! – грубо сказал Виктор и, поигрывая Лизиным мобильным, стал в дверях. – Эти несколько дней нужны мне, чтобы завершить свои дела. А потом будет видно.

Лиза глянула на Виктора – его лицо стало вдруг чужим и холодным, а в глазах появился нехороший металлический блеск. Он затеял какую-то свою игру. И самым неприятным было то, что Лиза не понимала, в чем ее суть.

Глава 14

Несмотря на то что Слепой неплохо знал английский, разбирать шведский акцент Ганса Ларсона и особенно его жены Хелен было непросто. И вот теперь Ганс, собираясь встретиться с человеком, который пообещал передать ему что-то важное, сказал:

– Глеб, я должен ехать на встречу один, но я хочу, чтобы ты меня подстраховал. Только я не знаю, как это сделать.

– Где назначена встреча? – спросил Слепой, стараясь тоже говорить четко и ясно.

– У входа в музей имени Пушкина, – сказал Ганс. – В двенадцать часов.

– Дня или ночи? – уточнил Слепой.

– Не понял? – переспросил Ганс.

– Я спрашиваю, в двенадцать дня или в двенадцать ночи?

– Днем, конечно, днем, – кивнул Ганс.

– Я тоже пойду с тобой, – волнуясь, включилась в разговор Хелен.

– Нет-нет, вот ты точно никуда не пойдешь, – покачал головой Ганс. – А Глеб… Я не знаю, как ты сможешь меня в случае чего защитить… Но я очень боюсь идти на встречу совсем один… – проговорил Ганс, с надеждой глядя на Слепого.

Глеб кивнул и сказал:

– О’кей! Только прошу ничему не удивляться. И при необходимости делать все, что я вам скажу.

Он знал как минимум десяток способов остаться не замеченным для того, кто свяжется с Гансом. Можно было припарковаться где-то неподалеку и наблюдать за происходящим из машины, можно было прикинуться беззаботным или, наоборот, слишком озабоченным туристом…

Ганс кивнул и, глянув на часы, произнес по-русски:

– Но нам нужно сделать кое-какие покупки.

– Что, что он сказал? – тут же заволновалась, повернувшись к Слепому, Хелен. Она уже свыклась с тем, что муж, когда не хочет ей о чем-то говорить, переходит на русский.

– Он хочет что-то купить, – чисто механически перевел Слепой.

– В магазин я с вами! – твердо заявила Хелен.

– О, зачем?!.. – застонал Ганс.

Но Хелен стояла на своем.

В конце концов Ганс кивнул ей и сказал:

– Хорошо. Иди собирайся.

А сам, отозвав Слепого в сторону, спросил:

– Где у вас продаются бронежилеты? Я хочу купить себе бронежилет.

У Слепого был знакомый, который мог помочь в этом деле, и, пролистав телефонную книжку, Глеб набрал его номер.

Через несколько минут они уже были на месте. Ганс очень быстро подобрал себе нужный бронежилет, но Хелен, прочитав целую лекцию о дискриминации женщин, потребовала, чтобы и ей тоже подобрали что-то подобное.

Слепой, глядя на них, только качал головой. Нет, ему, конечно, тоже иногда приходилось пользоваться подобными средствами, чтобы себя обезопасить, но он предпочитал тренировать свое тело, чтобы в любом случае увернуться от опасности, и мозг, чтобы по возможности ее избежать. Сейчас ему нужна была одежда, в которой он выглядел бы настоящим бомжем, таким, на которого люди стараются не смотреть и обходят стороной.

Когда Ганс и Хелен Ларсоны наконец натянули бронежилеты, замаскировав их купленными здесь же джинсовыми куртками, Слепой, глянув на часы, спросил:

– Вы что, Хелен тоже собираетесь брать на встречу?

– Нет-нет, – покрутил головой Ганс. – Хелен останется в машине, в такси, – уточнил он и вздохнул: – Но лучше бы ей вернуться в отель.

– Это дискриминация! – возмутилась Хелен, и ее лицо от напряжения покрылось пятнами.

– Ой, ладно тебе! – махнул рукой Ганс. – Уволь нас от лекции про гендерные проблемы.

– Так или иначе, вам пора выезжать, – заметил Слепой, глянув на часы. – Точнее, вы поедете и подождете до назначенного времени, посидите в такси. Я тоже приеду туда; возможно, даже раньше вас, но вы меня не увидите. В двенадцать вы, Ганс, выйдете из машины и подойдете к главному входу. Вас, я так понимаю, заметят. Деньги пусть так и лежат у вас во внутреннем кармане джинсовки. Достанете их только тогда, когда вам отдадут, что вы там хотите.

– Да, хорошо, – кивнул Ганс.

Слепой тоже сел с ними в такси и попросил высадить его недалеко от площади трех вокзалов. Здесь был небольшой магазин, где почему-то очень любили приобретать одежду резко разбогатевшие за время в пути, промышляющие в поездах воры-карманники, переезжающие в другие города и возвращающиеся домой гастарбайтеры. Они переодевались прямо во дворе, выбрасывая старую одежду в контейнеры с мусором. Бомжи об этом знали и кто изредка, а кто и почаще приходили сюда поживиться, опять же оставляя свою одежду. Слепой узнал об этом от одного богатого, ни в чем себе не отказывающего москвича, который пристрастился к новому модному развлечению – бизнесмены переодеваются в бомжей и на спор собирают подаяние. Глеб удивился: «Зачем же в мусорке копаться? Можно и свою старую одежду надеть». На что любитель экстремальных привокзальных развлечений господин Прошкин, понизив голос, глубокомысленно заметил: «Запах! Мой друг, от настоящего бомжа не может пахнуть дорогим парфюмом, и даже детским мылом от него не может пахнуть. От него должно вонять, как из помойки. Тогда стоит тебе приблизиться к кому, сразу дадут денежку, лишь бы отвязался. Вот думаю, если наше развлечение будет и дальше пользоваться спросом, обязательно начну выпускать специальный парфюм «Ароматы бомжа» или, чтобы было поромантичней, “Ароматы трущоб”».

Глеб хорошо запомнил это высказывание бизнесмена-экстремала, но заражаться вшами ему тоже не очень хотелось, поэтому он выбрал одежду почище и натянул на джинсы какие-то широченные, приехавшие, вероятно, из какого-нибудь Таджикистана хлопчатобумажные ярко-синие штаны и голубую, тоже достаточно широкую робу. Нашлась и подходящая широкополая шляпа, которую можно было низко натянуть на лоб. Это одеяние понравилось Слепому прежде всего тем, что в нем было удобно и легко двигаться. Его черные очки как нельзя лучше подходили к образу. Что же касается запаха, то Слепой обзавелся достаточно грязным пакетом, в котором лежала недопитая пластиковая бутылка пива вместе с рыбьими костями. Времени оставалось совсем немного, но таксист попался сговорчивый и довольно быстро доставил странного на вид, но отлично говорящего по-русски пассажира к музею.

Слепой отлично знал, что опытные московские водители, оценивая платежеспособность, теперь ориентируются не столько на внешний вид, сколько на правильность речи пассажира. Этим, правда, с успехом пользуются мошенники. Отрепетировав коренной московский говор, приодевшись, они каких только хитростей не придумывают, чтобы не платить не только в такси, но и в кафе, ресторанах и даже магазинах. Позвонив, помахав в окно своему «мужу», который несет деньги, бежит такая «коренная москвичка» его встретить и исчезает, растворяется в толпе.

Не заговори он с водителем интеллигентно, по-московски, тот, может, и везти бы отказался. А так у музея, пересчитав плату за проезд, лишь улыбнулся:

– Счастливого улова!

И тем самым дал понять, что принял пассажира за богатого любителя экстремального отдыха в роли бомжа и с жестянкой для подаяния.

Как рассказывал бизнесмен Прошкин, самое опасное для таких любителей приключений – не уличные бандиты или милиция, а «коллеги»-бомжи. Они очень ревностно относятся к тем, кто посягает на их территорию.

Слепой вышел из такси за полквартала от музея и, поставив свой мобильный на виброрежим, натянув поглубже шляпу, согнувшись и помахивая пакетом, направился к музею, где у входа уже маячила фигура Ганса Ларсона. Лето уже началось, а значит, начались отпуска и каникулы. И к музею подходили и одиночные посетители, и целые группы. Слепой сразу будто рентгеном просветил всех, кто остановился или проходил мимо, и задержал взгляд на мужчине, который чуть сбоку копался в мусорке. Приезжие приняли бы его за московского бомжа, но Слепой сразу понял, что этот мужик в очках, не по погоде напяливший на себя пальто и шерстяную шапочку, не бомжует, а лишь пытается изобразить бомжа.

Проследив направление его взгляда, Слепой понял, что этот лжебомж тоже внимательно наблюдает за Гансом Ларсоном. Но как только Слепой подошел поближе, лжебомж, очевидно приняв его за бомжа настоящего, недовольно покосился на него, а потом вдруг протянул ему десятидолларовую бумажку и на ломаном русском проговорил:

– Вали отсюда, иди прочь, не мешай!

Слепой взял бумажку, осмотрел, аккуратно сложил и спрятал в карман своего балахона, но уйти не спешил. Как раз в эту минуту к Гансу Ларсону подошел интеллигентного вида молодой человек в костюме и с тонкой черной папочкой в руках. Он, стрельнув из-под очков глазами, кивнул и протянул шведу папочку. Ларсон, очевидно боясь осложнений, даже не стал проверять, что в папке, достал из внутреннего кармана куртки конверт с деньгами и передал его молодому человеку. И в то же мгновение лжебомж, набросился на Ларсона, пытаясь выхватить папку. Слепой ударом кулака сбил его с ног и, заметив, что на помощь лжебомжу уже спешит некий выскочивший из машины дюжий парень, крикнул Ларсону по-английски:

– В отель, быстро!

Ганс влетел в такси первым, но когда, распахнув передние дверцы, туда же ввалился Слепой, то водитель, а следом за ним и Хелен закричали – одна по-английски, а другой по-русски:

– Куда?! А ты куда?!

Ларсон, как он ни был напуган, сообразил в чем дело, и крикнул сначала по-русски, а затем повторил по-английски:

– Этот с нами!

Хелен узнала Слепого только тогда, когда он снял темные очки.

– В отель, – попросил он водителя и назвал адрес.

Водитель что-то недовольно проворчал, но рванул с места.

Как заметил Слепой в зеркало, Ганс тут же открыл папку и они вместе с Хелен начали что-то рассматривать.

Когда они приехали в отель, охранники покосились на странную компанию, состоящую из шведа и шведки и бомжа в неприглядной на вид одежде.

Один даже решил съязвить и довольно громко бросил:

– Шведская семья…

– Что, что он сказал? – тут же оживилась Хелен.

– Он думает, что мы живем втроем, – прокомментировал Слепой. – У нас в России, если люди обмениваются парами или живут по трое, говорят, что это шведская семья.

– О! – воскликнула Хелен. – Вы совсем неправильно понимаете шведскую семью! Мы предпочитаем жить парами. А сейчас в семье очень часто главной бывает женщина. И она не допустит, чтобы жить втроем. Это не очень хорошо и для детей, и для самих взрослых людей…

– Хелен, нам нужно поскорее собираться. Нам надо поскорее ехать или лететь в Старую Ладогу, – сказал Ганс Ларсон.

– Хорошо, – кивнула та и, обращаясь к Слепому, сказала: – Только обещайте, что мы обязательно еще вернемся к этой теме! Это очень важная тема современной жизни. И особенно для современных женщин.

Слепой лишь кивнул. Им действительно стоило поскорее покинуть город. Но и в Старой Ладоге их может ждать не очень теплая встреча. Он уже успел выудить из Интернета всю информацию и по Старой Ладоге, и по могиле вещего Олега. И поскольку могила, как он понял, пока что не найдена, можно было предположить, что и местная полиция, и местный криминал держат под колпаком всех, кто приезжает в город с неизвестной целью. А если там появятся иностранцы, да еще с телохранителем, это, несомненно, вызовет подозрения. Нужна была надежная легенда. Конечно, хорош был туристический вариант, но вновь общаться с Сукмановым и Дарьей Рыкиной Слепому совсем не хотелось. И когда, забрав вещи из отеля, они приехали на вокзал, купили билеты на поезд и отправились перекусить в привокзальный ресторан, Слепой в ожидании, когда им принесут кофе, включил мобильный, еще раз пробежал глазами сообщения, которые касались Старой Ладоги, и нашел, как ему показалось, как раз то, что им было нужно.

– Ганс, – повернулся он к Ларсону, – у вас в Старой Ладоге дела? Или вы едете просто посмотреть достопримечательности?

– Да, – кивнул Ганс Ларсон, – мы с Хелен хотели бы посмотреть достопримечательности.

Хелен тут же подключились к разговору:

– Да-да, мы хотим посетить могилу вещего Олега.

Ганс бросил на нее испепеляющий взгляд. Хелен же в ответ возмутилась:

– Что, я что-то сказала не так?!

Ганс только покачал головой.

– А что за папку вам передали? Судя по тому, что вы заплатили за нее деньги и у вас хотели ее похитить, это какие-то ценные бумаги? – решил подойти с другой стороны Слепой. – Может быть, стоило их оставить в Москве?

– Нет-нет, это просто копии документов, – поспешил успокоить его Ганс Ларсон, – они потребуются нам в Старой Ладоге.

– Ганс, я, кажется, просил вас быть со мной предельно откровенным, – заметил Слепой. – Если я не буду владеть всей информацией, мне будет трудно обеспечить вашу безопасность.

– Ну, мы действительно планируем осмотреть легендарную могилу вещего Олега. И все, – твердо сказал Ганс Ларсон, покосившись на Хелен. Та покраснела и отвела взгляд.

– Ладно, – сказал Слепой, – поговорим начистоту. Могилу вещего Олега, не ту, которую показывают туристам, а настоящую, ту, где, возможно, находятся уникальные сокровища, сейчас усиленно разыскивают. Появились сведения, что несколько вещей выкопали у себя на огороде местные мальчишки. Но больше там ничего не нашли.

– Мы все это знаем, – опять, похоже, невпопад включилась в разговор Хелен.

Ганс Ларсон сверкнул глазами и покачал головой.

– Поверьте мне, в этом небольшом городке и местные искатели кладов, и полиция очень внимательно следят за всеми, кто интересуется могилой вещего Олега и якобы спрятанным там кладом. Наверняка где-то существует карта, на которой точно указано место захоронения, возможно, даже несколько карт… – начал Слепой.

– Да, – опять оживилась Хелен, но под испепеляющим взглядом мужа осеклась.

– И что ты предлагаешь делать? – спросил Ганс деловито.

– Я вам предлагаю для вашей же безопасности, – сказал Слепой, – приехать в Старую Ладогу не как туристы, а как покупатели недвижимости. Судя по объявлениям в Интернете, там на продажу выставлено несколько участков. Вы их осмотрите, а наряду с ними осмотрите и курганы, могилу и другие местные достопримечательности.

– Но ведь мы иностранцы, – напомнил Ганс Ларсон. – Сможем ли мы юридически оформить сделку?

– Ганс, я говорю лишь о том, что, если полиция поинтересуется, зачем вы приехали в Старую Ладогу, вы скажете, что хотите осмотреть выставленные на продажу участки. А они уж пусть думают, хотите вы их купить для себя, для меня или для кого-то из местных жителей… – попытался объяснить Слепой.

– Ты предлагаешь, – проговорил Ганс, – как это говорится, усыпить бдительность полиции?

– Я предлагаю вам хотя бы на время обезопасить себя, – сказал Слепой.

– Я подумаю, – кивнул Ганс.

– Давайте поспим, – предложила, позевывая, Хелен. – Я так устала…

– Ты хотя бы бронежилет сними! – сказал ей с издевкой Ганс. – Здесь никто не станет в тебя стрелять…

– Может, действительно давайте отдохнем, мало ли что нас ждет в Старой Ладоге, – согласился Слепой.

Он сходил за постельным бельем, приготовил постели и сел у окна на то место, где под сиденьем лежали все сумки.

Хелен первой забралась наверх. Ганс лег на нижней полке. Слепой остался сидеть. И как только услышал мерное похрапывание Ганса, осторожно достал из его сумки папку. В ней была карта, где было указано место захоронения вещего Олега. Однако обозначено это место было совсем не там, где он ожидал его увидеть. Слепой положил карту на место. Увиденное его озадачило. То, что шведы ехали за сокровищами вещего Олега, не вызывало сомнений. Но вот что касается карты… Или им подсунули фальшивку, или ошибся Чернявский. Проверить это можно было только на месте. Слепой покачал головой. Он слабо представлял себя в роли археолога или черного копателя, но теперь он просто обязан разгадать и эту загадку.

В небольшой частной гостинице, где они остановились в Старой Ладоге, хозяйка, а потом горничная смерили их несколько странными, как бы оценивающими взглядами. Наконец хозяйка, голубоглазая полногрудая дама лет пятидесяти, спросила:

– Вы к нам надолго?

– Как получится, – неопределенно ответил Слепой.

– Может, вам подсказать, как найти… – закатив глаза и чуть кокетничая, медленно начала хозяйка.

– Нам нужно агентство по недвижимости, – прервав ее, взял бразды правления в свои руки Слепой.

– Агентство по недвижимости? – удивилась хозяйка, а потом, обращаясь к горничной, добавила: – Люся, помоги нашим гостям из Швеции расположиться, а потом проводи к своему Кипнису.

– Хорошо, Алевтина Николавна, – подчеркнуто вежливо кивнула горничная – похожая на школьницу щупленькая черноволосая девчушка в униформе – темно-коричневом платьице, белом фартучке и кружевной белой, круто накрахмаленой наколке на голове. Голос у нее был хрипловатый и, похоже, прокуренный.

Алевтина Николаевна недовольно повела плечом:

– Не кривляйся. Я твоему хахалю клиентов посылаю. Помни мою доброту.

– Спасибо, – буркнула девушка и, растянув губы в улыбку, грубовато предложила: – Пошли!

Отпирая первый номер, она спросила:

– Вы вместе или как?

– Или как, – сказал Слепой и, улыбнувшись, взял у нее ключ от второго номера.

– Ну, я думала, что из Швеции, так кто его знает… – передернула она плечиком. – У нас тут всякие селятся. Бывает, что мужик с мужиком, бывает, баба с бабой. Вот вы слыхали, недавно у художников в Доме творчества убийство было. Так я, как узнала, кто погиб, сразу сказала, что его зарезали не из-за каких-то там ценностей, а из-за ревности. Потому что тот убитый часто у нас останавливался, но не один, а с пареньками молоденькими. И каждый раз с новыми…

Но Слепому было некогда слушать ее рассуждения. Он захлопнул перед самым ее носом дверь и, оставшись в номере один, достал из конверта, который лежал у него в кармане, карту и внимательно ее изучил, мысленно сравнивая ее с картой, которую видел у шведов. Как он понял, клад, а может, и сама могила находились где-то под землей, в катакомбах. И там, под землей, была показана развилка. На его карте стрелка у развилки указывала направо. А на карте шведов, он это точно запомнил, был указан поворот налево. Так или иначе, там, под землей, им обязательно понадобится фонарик. Слепой достал фонарик из сумки и положил его в левый карман джинсовой куртки. Когда он вышел из номера, Ганс и Хелен вместе с горничной ждали его в коридоре.

Горничная Люся тут же набрала на мобильнике чей-то номер и сказала:

– Мы уже идем, встречайте.

Агентство недвижимости располагалось в том же здании, что и гостиница. У Люси оказался ключ, которым она открыла железную дверь, ведущую в другое крыло. Прямо за дверью их уже ждал голубоглазый улыбчивый молодой человек в хорошо отглаженном светлом костюме, голубой рубашке и светлом галстуке.

– Господи Кипнис, – представила его Люся и спросила: – Вы вернетесь в гостиницу? Или сразу поедете смотреть недвижимость?

Слепой перевел вопрос для Ганса и Хелен, и те тут же закивали:

– Сразу, сразу поедем смотреть.

– Тогда я с вами прощаюсь, у меня там еще много дел, – стараясь выглядеть строгой и озабоченной, сказала Люся и, помахав ручкой, добавила: – Гуд бай!

– Гуд бай! Гуд бай! – закивали шведы.

Люся развернулась и скрылась за ведущей на этаж гостиницы железной дверью.

– Что именно вы хотели бы приобрести? Участок земли, домик или, может быть, исторический памятник? – тут же взялся за работу Кипнис.

– А что, и исторические памятники покупают? – удивился Слепой.

– Еще как! – загорелся Кипнис. – Ведь исторический памятник можно прекрасно переоборудовать в ресторанчик, или, как вот мы, в гостиницу и офисное помещение.

– Так что, – поинтересовался Слепой, – мы находимся в историческом здании?

– Да, – с гордостью сказал Кипнис. – Даже мемориальная доска прибита у входа.

– Нас интересует дом с небольшим участком земли, с красивым видом, – сказал Слепой.

– О’кей! – кивнул Кипнис и со знанием дела добавил: – Я так понимаю, оформляем на вас?

Слепой подтвердил:

– На меня.

– А они согласны? – с некоторой тревогой спросил Кипнис. – А то, знаете ли, некоторые иностранцы думают, что они приобретают недвижимость для себя, а когда доходит дело до оформления документов, начинают возмущаться.

– Нет-нет, у нас все оговорено, – поспешил успокоить его Слепой.

– А каковы средства, которыми вы располагаете? – спросил Кипнис.

– Средств достаточно, – уверенно сказал Слепой.

Поскольку разговор велся по-русски, Ганс чуть напрягся. Но Слепой в общих чертах пересказал ему разговор, и тот махнул рукой. Еще в поезде Слепой успел предупредить и Ганса, и Хелен, чтобы они пока что не выказывали интереса к могиле вещего Олега.

– Ну что ж, поедем смотреть недвижимость, – сказал Кипнис. – Спуститесь по лестнице и подождите меня у входа. Заодно и надпись на мемориальной доске прочитайте.

У входа действительно висела массивная мраморная доска, на которой золочеными буквами было написано: «Жилой дом. Памятник культуры XIX столетия. Охраняется государством».

Слепой перевел надпись для Ларсонов, но поговорить на эту тему они не успели, поскольку Кипнис уже махал им рукой, приглашая садиться в его серебристый джип «чероки». Ларсоны устроились на заднем сиденье, а Слепой – рядом с водителем.

– Домик там скромный, – пожал плечами Кипнис и добавил: – Зато земля… Она уже сегодня стоит прилично, а завтра ей и вовсе цены не будет.

– Что в ней – нефть или золото? – не сдержав скептической улыбки, поинтересовался Слепой.

– Можно и так сказать… – проговорил господин Кипнис, притормозив у покосившихся ворот, за которыми виднелся утопающий в кустах сирени небольшой бревенчатый домик с шиферной крышей и печной трубой. На месте, где когда-то был огород, теперь были разбиты несколько грядок с чесноком. Вся остальная земля зарастала сорняками.

Как только они остановились, из калитки выбежали два белобрысых веснушчатых мальчугана лет десяти – двенадцати в измазанных землей спортивных костюмах и кедах и, подскочив к вышедшему из машины Кипнису, наперебой заговорили:

– Дядя Валик, дядя Валик! Мы сегодня еще несколько штучек откопали в том же месте! Хотите посмотреть?!

– Сейчас посмотрим… – сказал Кипнис, жестом приглашая всех войти во двор.

Собака, свободно разгуливавшая по двору, несколько раз гавкнула, порычала, но, как только один из мальчишек цыкнул на нее, поджала хвост и, потеряв к происходящему всякий интерес, спряталась в своей будке.

Мальчишки повели приезжих к небольшой беседке, где на столе были разложены какие-то ржавые железки, среди которых выделялась довольно большая, почерневшая от времени брошь с красными камешками.

Ганс и Хелен принялись что-то оживленно обсуждать по-шведски. Слепой смог разобрать лишь «вещий Олег», но этого ему хватило, чтобы одернуть Ганса:

– Я же вас просил!

– О, да-да, – тут же откликнулся тот, – я больше не буду.

– А что, они разве понимают по-шведски? – удивилась Хелен.

– Это неважно! Важно, чтобы вы не проявляли столь бурно свой интерес. Лучше молчите, – попросил Слепой, следя за Кипнисом, который, отведя мальчишек в сторону, что-то им сказал.

– Ну как? – спросил Кипнис, вернувшись к беседе.

– А что это? – решил прикинуться чайником Слепой.

– Как «что»? – в свою очередь удивился Кипнис. – Это археологические ценности, и не просто ценности, а, похоже, ценности из легендарной могилы вещего Олега. Они понимают по-английски? – спросил он у Слепого.

Тот кивнул, думая о том, что сейчас Гансу и Хелен предстоит нелегкое испытание.

– Вы что-нибудь слышали о вещем Олеге? – спросил у них Кипнис.

Ганс и Хелен старательно покрутили головами:

– Нет.

– Присаживайтесь, – предложил Кипнис, указывая на лавочку у стола, на котором лежали железки. Хелен и Ганс в буквальном смысле слова пожирали их глазами.

Когда все сели, Кипнис принялся вдохновенно вещать:

– Это наш русский князь, легендарный герой…

– Он варяг! – первой не выдержала Хелен. – Он варяг, а не русский!

– Так вы слышали о вещем Олеге? – напрягся Кипнис.

– Только имя… только имя… – поспешил уточнить Ганс.

И Кипнис продолжил:

– Если следовать нашей «Повести временных лет», Олег был родичем, некоторые утверждают – шурином Рюрика. Поскольку Игорь Рюрикович был еще мал, именно Олег начал княжить в Новгороде в 879 году. А уже в 882 году пошел со своей дружиной на Смоленск и Любеч, по Днепру спустился к Киеву, там в то время княжили варяги Аскольд и Дир…

– Вот видите, и в Новгороде, и в Киеве княжили варяги! – гордо произнесла Хелен, но, взглянув на Ганса, осеклась и покраснела.

Слепой оглянулся и понял, что мальчишки, которые, надо полагать, выкопали эти сокровища, тоже стоят у них за спинами у беседки и слушают.

– Да, Рюрик, Аскольд и Дир действительно, скорее всего, были варягами. Но Олег, и это сегодня почти уже доказано, был русским, – продолжил Кипнис.

– Нет-нет, – скептически улыбнувшись, заметил Ганс. – Это еще не доказано…

Слепой только тяжело вздохнул. Не хватало им еще научной дискуссии…